Июньская тоска

      Жара. Москва, июнь, пыльный воздух в крохотной комнате общежития лип к коже, как отчаянная мольба. Петр сидел на краю койки, сжимая в дрожащих пальцах листок бумаги. Не экзаменационный билет по истории Византии, который он так блестяще знал. Повестка.       «Явиться для прохождения срочной военной службы».       Черные буквы плясали перед глазами.       Всего три дня. Три дня с того момента, когда его жизнь, выстроенная с кропотливостью архивиста, рухнула. Экзамен по Источниковедению. Преподаватель, Колесников, с маслянистой улыбкой и многозначительным.       Колесников: «Петр, ты же умный парень, понимаешь… твоя оценка висит на волоске. Помочь себе не хочешь?»       Петр, с детства бредивший артефактами и хрониками, с непоколебимой (и, как теперь ясно, наивной) верой в справедливость системы знаний, отказал. Чисто. Вежливо. Уверенно. И получил «неуд». А следом – отчисление.       «Не справился с программой».       Ирония судьбы: его знание истории не спасло его от ее вечного повторения – мелкой коррупции, пожирающей будущее.       Армия. Год. Потерянный год в самом разгаре академического пути. Пропасть, которая поглотит его мечту стать исследователем, преподавателем. А главное – выхода не было. Он проверял. Снова и снова. Его здоровье, крепкое как у молодого дуба, было билетом в один конец в казарму. Категория «А». Годен без ограничений. Система, от которой он отказался при взятке, теперь затягивала его в свои железные жернова без права на апелляцию. Несправедливость жгла изнутри, острее любой лихорадки.       Мысль родилась тихо, как ядовитая змея в траве, но быстро заползла в самое нутро, обвивая сознание холодными кольцами. Уйти. Не просто сбежать, а уйти по-своему. Взять под контроль последнее, что у него осталось – способ и время своего конца. Сделать это так, чтобы боль внешняя хоть как-то уравновесила невыносимую внутреннюю агонию, чтобы физическое разрушение стало символом разрушения его мира. Не тихим угасанием от таблеток, а брутальным выходом – ведь он не трус.       Он встал. Движения были медленными, точными, как у хирурга, готовящегося к операции на самом себе. Нашел старую коробку отца, привезенную когда-то «на всякий случай». Рыболовные снасти. Катушка с леской. И – да! – коробочка с крючками. Разные, от мелких до крупных тройников, острия их блестели в тусклом свете лампы. Петр перебрал их пальцами, холод металла щекотал кожу. Но этого было мало. Нужен был финальный аккорд, инструмент для особого акта разрушения.       Рылся в ящике с хламом. Старые провода, сломанная зарядка, гвозди… И вот он. Предмет, о котором он где-то читал, который смутно представлял. Нечто среднее между отверткой и… теркой. Металлический стержень длиной с палец, но вместо жала – уродливые зазубрины, острые, рваные, словно крошечные клыки. Кто-то когда-то выточил это кошмарное орудие, вероятно, для каких-то жестоких «промышленных» нужд. Петр сжал его в кулаке. Зазубрины впились в ладонь. Именно. Дикая, почти детская радость вспыхнула в нем. Не хватало только этого. Теперь план был полон.       Он сел за стол. Чистый лист. Ручка. Предсмертная записка. Слова текли легко, горько, с обвинениями Колесникову, системе, несправедливости мира, армии, отнимающей последнее. Он писал о своей любви к истории, которая теперь умрет вместе с ним. Подписался: «Петр Волков, бывший студент-историк, свободный человек». Положил записку на видное место.       Дверь в комнату – ключ дважды повернул, запер наглухо. Полная изоляция. Театр одного актера. Он разделся. Кожа мурашками от прохлады и предвкушения. Встал посреди комнаты, голый, уязвимый, решительный. Первый акт.       Взял первый тройник. Крупный, с тремя жалами. Смочил слюной. Дыхание участилось. Он глубоко вдохнул, представив архивные своды университетской библиотеки… и резким движением засунул крючок глубоко в анус. Боль ударила, острая, глухая, сковывающая. Он застонал, сжав зубы. Потом второй крючок, одинарный, но с длинным цевьем. Еще глубже. Третий. Каждое введение – пытка, разрывающая внутреннюю ткань бытия. Тело сопротивлялось, мышцы сжимались в спазме, но Петр силой воли заставлял их расслабиться, принимая сталь. Леску от катушки он привязал к цевью самого крупного тройника. Конец обмотал вокруг руки.       Время остановилось. Он видел перед собой не грязные обои, а лица древних летописцев, осуждающие его или… понимающие? Вдох. Выдох. И – РЕЗКИЙ РЫВОК!       Ад. Белый, нечеловеческий ад. Крик вырвался из его горла, дикий, неконтролируемый, эхом отразившийся от стен. Боль была вселенской, центрированной в самом сокровенном месте, разрывающей его на атомы. Он почувствовал, как что-то вырывается наружу с хлюпающим, отвратительным звуком. Посмотрел вниз сквозь слезы. Кровь. Темная, алая, обильная, стекала по его бедрам, капая на пол. На леске и рядом на линолеуме болтались два крючка, окровавленные, с клочьями слизистой и плоти. Третий, самый глубокий, остался внутри, его жало вопило огнем в прямой кишке. Петр закачался, едва не падая. Слезы текли ручьями, смешиваясь с потом. Дыхание свистело. Но он не останавливался. Работа не была закончена. Систему нужно было разрушить до основания.       Второй раз. Свежие крючки. Тот же ритуал: слюна, глубокий вдох, проникновение сквозь сжатый, уже травмированный сфинктер, адская боль, леска, рывок! Новый визг, новый фонтан крови, новые клочья плоти на полу. Еще один крючок вырвался, еще один застрял. Пол был уже в багровых лужицах. Запах железа и экскрементов висел в воздухе тяжелым облаком. Ноги дрожали. Сознание затуманивалось.       Третий раз. Почти на автомате, сквозь пелену боли и надвигающегося шока. Крючки. Введение. Рывок. Крик уже был хриплым, бессильным. Крови стало еще больше. Она лилась свободно, теплыми потоками. Внутри горело, пульсировало, распирало инородными телами. Застрявших крючков было уже несколько. Он чувствовал их каждым нервом, каждым сантиметром разорванной плоти. Тело слабело, темные пятна плясали перед глазами. Пора. Финальный акт. Апофеоз его выхода из системы.       Он поднял странную зазубренную отвертку. Ее вид, эти первобытные, рваные зубцы, вызывал теперь не радость, а леденящий ужас и… странное торжество. Это было орудие его окончательного освобождения, ключ к последнему замку. Он поднес ее к уретре. Дрожь стала неконтролируемой. Мысль о боли была запредельной, но он перешагнул и этот порог. Глубокий, судорожный вдох. И – с нечеловеческим усилием – вставил зазубренный штырь в узкое отверстие.       Боль. Словно раскаленный лом вогнали в самое нутро. В тысячу раз острее, чем все предыдущее вместе взятое. Крик сорвался в немом вопле, переходя в истерический, захлебывающийся плач. Тело выгнулось дугой. Он видел только белый свет взрыва в черепе. Но он не остановился. Система должна быть разрушена. РУКА ДЕРНУЛА.       Штырь вырвался с чудовищным усилием. Весь в алой пене, в кусках разорванной внутренней плоти, в слизи и крови. Петр увидел его сквозь слезы – окровавленный, ужасный трофей его последней битвы. Боль была абсолютной, всепоглощающей. Он чувствовал, как его внутренности разрываются, как жизнь хлещет из него фонтаном. Но он поднял штырь снова. Сквозь рев, плач, хрипы. Вставил в изуродованный канал снова. И дернул. Вырвал. Снова. Кровь хлестала уже не струйками, а ручьем, смешиваясь с тем, что текло сзади. Пол превращался в склизкое, багровое месиво.       Третий раз… или четвертый? Он уже не считал. Сознание уплывало в черную бездну. Силы кончились. Рука с окровавленным штырем бессильно опустилась. Петр пошатнулся. Последнее, что он увидел – свою предсмертную записку на столе. Капля алой крови упала с его руки прямо на подпись: «…свободный человек». Темная лужица медленно расползалась по бумаге, венчая его манифест.       Он рухнул лицом вниз в липкую, теплую лужу собственной крови. Судорожный вздох. Подергивание. Тишина. Только слабый звук капающей с койки крови нарушал гнетущую тишину комнаты. Запертая дверь, запах смерти и железа, и тело, истерзанное до неузнаваемости собственными руками в последнем, отчаянном акте неповиновения.