Глубже кода

Локация: Семейный особняк Элиан. Франция. Тулон. Парадный вход. Время: 13:31. Дверь не открылась — она взорвалась под каблуком Рут. Плечо даже не дрогнуло, только металлический хруст, как у кости, что сломалась не впервые. Дубовая створка врезалась в стену, отлетев, как обманутая надежда. Она вошла первой. Всё ещё в мятом чёрном костюме. На пальце блестит обручальное кольцо. Шею, будто татуировка, пронзает болью выцветшая надпись «Шоу». В её глазах не огонь, не ярость — гибель. Лис шла следом. Быстрая, как тень. За ней Херш, тянущий за собой Лэнгтона, как мешок с воспоминаниями. Пистолет у виска, палец на спусковом. И молчание — как обещание насилия. Комната была пуста. Но… джаз. Старый, скрипучий, живой, как ржавый шрам. Лёгкая расстроенная запись, будто запущенная на проигрывателе, который ненавидит музыку. Пахло вином. И пеплом. И чем-то ещё. Страшным. Лис скользнула вдоль стены, планшет в руке, уже сканируя частоты. Херш, сосредоточенно осматривает комнату, ни на миг не отводя пистолет. Лэнгтон дрожит. Челюсть сжата. Шея потеет. Рут шаг за шагом двигается вглубь, взгляд выжженный, как пустыня. — Где она, сука? — выдох с хрипом. И тогда радио оживает. Никакого скрежета. Никакого шума. Просто… голос. — Дэвид… я скучала по тебе. Ты всё ещё хранишь тот платок? Лэнгтон взвизгивает. Не как мужчина. Как стекло, тронутое огнём. — Она… здесь… — бормочет он, и ноги подламываются. Он начинает захлёбываться воздухом, царапать себе горло, хватать воздух, как рыба на суше. Его пальцы судорожно дёргаются к шее, будто там спрятана капсула. Или лезвие. Или последнее «вдруг». Рут резко разворачивается: — Херш. Успокой его. Херш не отвечает. Просто одним движением подсекает Лэнгтона под колени, укладывает на пол, и сдавливает его запястья, фиксируя их за спиной. Оружие всё ещё у виска. Но теперь не как угроза. Как напоминание, что смерть — привилегия. А он её не заслужил. — Не дай ему, — тихо. Без просьбы. Приказ. Лэнгтон пытается говорить, но паническая атака накрывает его всё сильнее, он захлёбывается. — Она жива… она говорила… только со мной... она всё… всё спланировала… — голос звучит, словно трещина на фарфоре. — Вы ничего не знаете. Она не… не… она любила… — Или внушила тебе это, — тихо вставляет Лис, глядя на него с тем презрением, что могло бы свернуть траекторию кометы. Рут не поворачивается. Она смотрит в пустоту перед собой и видит не комнату, а чертёж ловушки. Всё здесь — симфония ужаса, выстроенная для неё. На стене затихает радио. Только пластинка продолжает крутиться. Треск иглы. И тень над ней. — Пошли, — выдыхает Рут, уже двигаясь вперёд. Никакой паузы. Никакого вопроса. Лис просто рядом. Они идут, как две точки фокуса. Панель в стене бесшумно сдвигается. Свет тускнеет. Джаз хрипит. А за ними, в оставшейся комнате, замирает Херш, как скала у самого обрыва, держа Лэнгтона. Локация: Особняк. Вторая комната. 13:37. Жара. Джаз. Они вошли почти одновременно. Рут шла первой, с пистолетом в руке, напряжённой, но точной в каждом движении. Лис зашла следом, с планшетом, готовая прикрыть, но уже настороженная. Комната выглядела стерильно. Белые стены, зеркальный пол, ровный свет, будто в операционной. Воздух казался чистым, но слишком плотным, будто не хватало кислорода. Сначала они просто осматривались. Потом Рут слегка нахмурилась и стиснула зубы. Появившийся вкус металла на языке был слишком резким. Она подняла голову, прислушалась — где-то над ними едва слышно щёлкнули клапаны. Из узких щелей в потолке пошёл серый туман. Сначала на языке металл, через десять секунд — резь в глазах. CS с примесью чего-то гибридного. Лёгкие свело, слова давались по два-три за вдох. — Что это? — спросила Лис, прикрывая рот рукавом. — Газ, — коротко ответила Рут. — Назад. Они почти одновременно рванули к двери. Но та не открылась. Ни первая, ни вторая. Панели управления не реагировали. Воздух быстро густел, глаза жгло, лёгкие сводило судорогой. И тогда из динамиков послышался знакомый голос. Холодный, с идеально выверенной интонацией. — Добро пожаловать домой, Рут. Рут застыла. Лис напряглась и подняла оружие. — Из этой комнаты выйдет только одна, — продолжила Элиан. — Или никто. Таймер — шесть минут. Газ будет усиливаться каждые девяносто секунд. Открою шлюз только после контрольного выстрела. В кого — решайте сами. — Что за бред? — прошептала Лис. — Это шутка? — Нет, — спокойно ответила Элиан. — Это испытание. Я хочу, чтобы она почувствовала, каково это, когда больше не решаешь ничего. Рут выдохнула через зубы и ударила ладонью по панели двери, пытаясь активировать аварийный замок. — Она играет, — бросила она Лис. — Не поддавайся. — Игра? — Элиан усмехнулась. — Забавно слышать это от тебя. Ведь вся твоя жизнь — игра. Ты каждый день выбираешь, кому жить, а кто сегодня умрёт. Ты привыкла быть богом. Но сегодня ты просто убийца, запертый со своей тенью. — Заткнись. — Почему? Боишься услышать правду? — Голос Элиан стал мягче, почти ласковым. — Кэтрин тоже сначала всё отрицала. Она верила, что ты её спасёшь. До последнего. Ты ведь помнишь тот день? Она звонила тебе. Просила помощи. Ты не ответила. Рут резко подняла голову. — Лжёшь. — Нет, — спокойно ответила Элиан. — Она наверняка просто устала ждать благодарности и устала спасать твою задницу. И вот ей впервые понадобилась твоя помощь, а ты предпочла вечер с какой-то очередной шлюхой. Лис обернулась к Рут, с трудом дыша через ткань. — Это правда? — Нет, — коротко ответила Рут, не глядя. — Не слушай её. Газ сгущался. Дышать стало тяжелее, каждое слово давалось с усилием. На потолке загорелись красные лампы. Свет бил в глаза, ритмично мигая. Джаз из колонок стал громче, искажённый, как будто кто-то скрёб по струнам ножом. — Ты ведь не изменилась, — сказала Элиан. — Всё та же Рут, которой нравится смотреть, как люди ломаются. Помнишь тот день, когда Мартин показал тебе “нижний этаж”? Ты смотрела, как умирали люди, и ничего не сделала. В этот момент комната наполнилась звуками — приглушённые, но реальные, будто где-то за стеной. Крики. Мужские, женские, детские. Смех, переходящий в рыдания и наоборот. Просьбы о помощи, молитвы. Лис прикрыла уши, выругалась. — Что за чёрт?! Рут стояла неподвижно. Она знала эти звуки. Её сердце билось в горле, но тело не двигалось. — Не надо, — тихо сказала она, — не делай этого. Элиан смеялась. — А ты ведь тогда была почти ребёнком. Ты готова была на всё ради ресурсов, ради своей собственной выгоды. А он верил тебе. Щелчок. С потолка спустился проектор, и на стене вспыхнуло изображение. Юная Рут. Волосы короче, взгляд живой, на губах улыбка. — Люблю тебя, — сказала она, потягиваясь на кровати. Элиан подошла ближе, всё ещё снимая Рут, села на неё сверху, провела большим пальцем по её губам. — А убила бы за меня? Рут кивнула и ответила: — Да. Свет в комнате начал мигать быстрее. Белые стены казались жидкими. Воздух вибрировал, превращаясь в сплошной шум. Элиан продолжала что-то говорить, но шатенка её больше не слышала. Рут опустилась на колени, прижимая руки к голове. Перед глазами мелькают вспышки реальных или ложных воспоминаний. Вспышка. Она видит, как кто-то стреляет в её мать. Она плачет, кричит, пытается помочь ей, но не может. Вспышка. Она сама держит пистолет. Смотрит в испуганные глаза матери. Стреляет. Тело падает. Кровь быстро растекается по плитке. Вспышка. Элиан, улыбается, кладёт руку ей на плечо, говорит: «Ты особенная, когда-нибудь я покажу тебе весь мир». Вспышка. Девочка на улице. Маленькая Рут, босая, грязная, прижимающая к себе старый рюкзак. Дождь, холод, запах мокрого асфальта. Свет мерцает, дыхание сбивается. Газ режет лёгкие, кожа липнет от пота. Она уперлась лбом в ладони — на коже блеснуло кольцо. Воздух не стал чище, но руки перестали дрожать. Тонкий блеск металла пробивается сквозь мигание ламп. Кольцо. Самин. Она замирает. Вдох. Выдох. Снова вдох. Мир медленно возвращается на место. Она прикасается пальцами другой руки к кольцу, словно к якорю, и поднимает взгляд. Лис стоит напротив. Пистолет направлен прямо в грудь Рут. — Опусти оружие, — спокойно говорит Рут. — Она сказала, что один из нас должен умереть, — отвечает Лис, голос глухой, сиплый. — И я не уверена, что это должна быть я. — Она лжёт. Она хочет заставить тебя сомневаться во мне. — Может быть. А может, ты действительно то, о чём она говорит. Убийца. — Я знала людей, которые умерли. Я убивала, — тихо произносит Рут. — Но я не наслаждалась этим. Я всегда делала то, что должна. Лис делает шаг ближе, сжимает пистолет. — А Кэтрин? Она тоже была частью “долга”? Рут смотрит прямо в глаза. — Я не убивала Кэтрин. Я никогда не поступила бы плохо по отношению к ней. На секунду в комнате становится тише. Слышно только дыхание, кашель и жужжание вентиляции. Свет моргает снова. Камеры под потолком задымляются, теряя фокус. Линзы запотели, инфракрасный контур лёг шумом — алюмосиликон в аэрозоле делал своё. Тридцать секунд — и хватит. Лис вдруг резко подходит к Рут, хватает её за ворот, прижимает к стене. Рут не сопротивляется. Только смотрит прямо в глаза. — Если хочешь спасти её — доверься, — она подалась ближе, упёрлась предплечьем в ключицу Рут, закрыла её корпусом от камеры и, будто фиксируя за воротник, щёлкнула микронушником в ухо. Щелчок. Голос Финча, глухой, но отчётливый: — Рут, слышишь меня? У нас окно в тридцать секунд. Камеры ослепли. Она слушает. Сыграй. Выстрели. Лис. Левая рука. Только тогда сработает аварийный шлюз. Рут кивает. Лис делает вид, что поднимает оружие. Рут поднимает свой пистолет — и стреляет. Пуля пробивает руку Лис чуть выше локтя. Воздух прорезает крик, звон металла, всплеск крови. Лис падает, цепляется за пол. — Чёрт, — шипит она. — Ты не могла просто предупредить? Рут бросается к ней, вырывает ремень, перетягивает выше раны, затягивает, пока Лис не стонет от боли. — Потерпи. Это сработало. Из стены доносится тяжёлый металлический звук. Панель медленно отходит, впуская струю свежего воздуха. Газ постепенно рассеивается. Свет становится ровнее. Лис лежит, бледная, с мокрыми от пота и крови волосами. Рут поднимается, проверяет патроны, подходит к двери. — Можешь идти? — Смогу, — Лис выдавливает слабую усмешку. — Даже до ада. — Отлично. Он как раз ждёт за дверью. Рут помогает ей подняться, обхватывает за плечи, и они идут вперёд, мимо мерцающего света и белого дыма, который уже почти рассеялся. Сзади остаётся кровь, отпечатки рук и еле слышное дыхание старого джаза, который наконец умолкает. — Финч, мы входим. Подтверждение. Лис ранена — намеренно. Продолжение операции. Финч в наушнике: — Принято. Удачи. И… берегите себя, обе. Локация: Особняк. Третий уровень. Комната под кодом ECHO. Время: 13:54. Стена сдвинулась — не просто открылась, а зашипела, как разрезанная гортань. Воздух за ней был другим. Он не пах пылью. Он пах памятью. Химией, кровью, солью, — и чем-то, что умиралo медленно. Как доверие. Рут вошла — не как женщина, не как хакер, не как оружие. Она вошла, как живое падение. Лис осталась позади, залитая своей же кровью. Рут не позволила ей идти дальше. Где-то в воздухе — голос Финча: «Мы с тобой, держись», но она слышала только гул. Тот самый гул в ушах, когда самолёт начинает терять высоту. Комната. Белая. Почти стерильная. Но не лаборатория. Могила. Витрина. Ад. Перед ней — два небольших купола. Идеально симметричные, как близнецы. Толстое стекло. Свет — сквозь потолочные рассеивающие линзы. Блики высекают геометрию ада на полу. И в каждом — Самин. Обе настоящие. Обе ненастоящие. Обе — её. И ни одна. Обе в платьях. Обе сидят почти одинаково, но не совсем: В одной — дрожь. В другой — замирание. У одной — кровь на губах. У другой — рвота на груди. И обе не смотрят на неё. Обе смотрят куда-то внутрь. В ад. Рут перестала дышать. Сердце сделало то, что не делает у живых: Остановилось. Просто. Остановилось. И потом она шагнула. На автомате. Как зомби в костюме от Givenchy. Нет — её выдернули из тела. Нет — её сломали. Нет — мир наконец нашёл способ заткнуть Рут Гроувс. Обе Самин были живы. И обе — не были. В правом куполе: Она сидела на полу, полусогнутая, как кукла, которую кто-то ронял снова и снова. Колени ободраны, обняты руками. Платье — синее, рваное, в крови. На лодыжке бросается в глаза глубокий порез. Всё тело исписано синяками и кровоточащими ранами. Волосы сбились в спутанный ком. На губах — запёкшаяся кровь. Ладони словно залиты красной краской, вена на сгибе руки истыкана иглой. Ресницы дрожали. Её глаза не были пустыми. Они были… безмолвно умоляющими. В левом куполе: Почти та же поза. Но она дышала громче. Резче. Веки подрагивали. Одна нога лежала неестественно, будто сломана. На запястьях кровоточащие следы. Костяшки рук разодраны в кровь. На шее ожоги. Электрошок? Вена на сгибе руки тоже истыкана иглой. На лице улыбка. Лёгкая. Безумная. Почти как у Рут. Эта Самин была жива, но иначе. Она горела изнутри. Или... притворялась? Рут закричала. Внутри. Снаружи — ничего. Пустота в голосе. Только дыхание. — Нет… Самин... — хрипло, почти по-детски. Она сделала шаг. Один. Потом второй. Никаких зацепок. Ни одна не звала её. Ни одна не говорила. Обездвижены. Накачены. Уничтожены. — Самин... — но голос не вышел. Только воздух, только сдавленный хрип, как при пытках. В её голове были только эти два купола. И в каждом — кусок её вселенной. И каждый мог быть фальшивым. В каждом — её жена. Или чужая тень. А в динамиках — музыка. Тот же джаз. Как в прошлых комнатах. И он звучал так, будто играл на костях. И тут радио. — Ты же знаешь, Рут, что в этом твоя суть. Не в любви. А в выборе. Ты ведь всегда выбираешь того, кто умирает первым. У Рут дёрнулась щека. — Замолчи… — Твоя мать. Она бы жила, если бы ты не… — ЗАМОЛЧИ. — Мартин. Он пошёл из-за тебя в тот зал. Он умер, а ты нет. Как всегда. Рут сжала кулаки. Пальцы трещат. Ногти впиваются в ладонь. Почти рассекают кожу. Она не чувствует. — Выбирай, Рут. У тебя всегда был дар выбора. Ты выбираешь, кого спасать. Кого убивать. Кого любить. Так вот — выбери. Один выстрел. Один купол. Один шанс. — СУКА! — вырвалось из Рут. Она пошатнулась. Её ладони дрожали. Пальцы — холодные. Колени — предательски сгибались. Впервые. Она не знала. «Что, если я ошибусь?» «Что, если она в правом?» «А если в левом?» «А если обе копии?» Вспышка. Шоу, в своей излюбленной чёрной майке, в боксерах, в их спальне, с чашкой кофе, с раной на бедре, с усмешкой: — Ты всегда думаешь, что можешь всех спасти, ботаник. Это интересно. Почти сексуально. — Ты говорила, что выбираешь меня каждый день, — прошептала Рут. — А как выбрать тебя сейчас, если вас двое? Паника. Реальность будто расстворяется. Пистолет в руке Рут — тяжёлый. Она подбегает к левому куполу. В упор. — Самин? Ноль реакции. Только дрожь. Она подбегает к правому. Та чуть поднимает глаза. Глаза. ГЛАЗА. Они… Чёрт. Она не знает. И тогда она срывается. Она в ярости. В истерике. Не контролирует себя. Она хватает пистолет. Бьёт прикладом по стеклу. Раз. Два. Три. Кричит. Громче, чем сирена. Громче, чем память. — ОТДАЙ ЕЁ! ЭЛИАН! ОТДАЙ МНЕ МОЮ ЖЕНУ! Стекло не сдаётся. Но поддаётся... купол. Вспышка. Ток. Обе Самин начинают судорожно дёргаться. Рут отшатывается. — Нет! НЕТ! Их трясёт в одинаковом ритме. Голова Самин слева откидывается назад, и она зовёт: — Р...Рут… — слабее воздуха. А справа — почти одновременно: — Пожалуйста… убей меня… Рут падает на колени. Камера под потолком мигает. Голос Элиан: — А теперь ты понимаешь, каково это — быть Богом, Рут? Выбирай. И не забудь: за каждым выбором стоит кровь. А за ошибкой — смерть. — Я… не могу. Я не могу. Я построила империю. Я могу вскрыть любую систему. Я могу взломать душу. Я могу уничтожить города одним касанием. Но я не могу выбрать. Я не бог. Я просто человек. Который хочет свою жену обратно. Который хочет проснуться. Который хочет… дышать. Но ты, Элиан. Ты забрала даже это. Ты забрала не Шоу. Ты забрала у меня — меня. Ты сделала из моей любви театр. Из боли — декорацию. Она срывается на крик. — Я НЕ МОГУ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! И в этот момент снова вспышка. Обе Самин визжат от нового импульса. Рут рыдает. Рут бьёт кулаками по полу. Кровь. Слёзы. Слюна. Это Рут Гроувс. Женщина, которая знала всё. И теперь не знает — кого спасать. Она поднимает пистолет. Наводит на стекло. Потом медленно — на себя. — Я не смогу. Я не хочу жить без тебя, Самин. И вот она — точка. Та самая. Где даже Бог бы отвернулся. А Рут — осталась. Рут стояла на коленях, прижав пистолет к голове, не в силах сделать ни шагу. Вены пульсировали как провода, вот-вот и всё закончится. Последнее, что она видит — два стеклянных купола. И обе Самин внутри. Обе в изувеченных остатках платья, запёкшаяся кровь, следы ожогов на шее и бёдрах, трещины под ногтями. Кожа — пепельная. Движения — в полусне. Словно куклы, над которыми кто-то издевался. Наркотиками стирал личность. Только глаза. Одна — та, что справа — вдруг, с неестественной медлительностью, подняла дрожащую ладонь. Кровь с пальцев легла, как чернила, на стекло. G U N Рут сделала первый вдох. Пальцы на пистолете задрожали. Только Самин могла узнать это оружие из тысячи. Оно всегда было с ней, ещё до Рут. Оно было её любимым. И в этот момент из тени, между куполами, вышла Элиан. Вся в чёрном, как траур без похорон. Спокойствие её лица — как пощёчина. Взгляд — словно хирургический нож. Без эмоций. Без дрожи. — Давай только без самоубийств. — Голос, будто шёлк, разлитый по лезвию. Рут не ответила. Перевела пистолет. Прямо в грудь Элиан. — Ещё шаг — и я выстрелю. Элиан усмехнулась, театрально поднимая руки. — Стреляй. Но я предупрежу: куполы синхронизированы. Один неверный импульс — и оба получат полную разрядку. Одна смерть умножится на три. Рут замерла. — Ты... чудовище, — хрипло выдавила она. — Я — отражение. То, что ты не смогла контролировать, — парировала Элиан. — Ты уничтожила Кэтрин. Или позволила ей умереть. Всё, что осталось от неё, лежит за дверью, с пулей в теле, которую оставила ты. Имя Кэтрин снова ударило в грудную клетку. Рут едва не опустила оружие. Внутри — всё сворачивалось. Жгло. В наушнике — треск. Финч. Голос — шепот, отточенный, как скальпель: — Рут. Слушай. В куполе слева — искажение теплового профиля. Неестественное дыхание. Это не она. Стреляй. Повторяю: это не Самин. Синхрон у них по силовым шинам, не по стеклу. Стекло — только контур изоляции. Если стрелять в левый — правый не триггерится. Рут дрожала. Она смотрела в глаза той, что написала «GUN». И знала. Верила. Палец лёг на курок. Выстрел. В левый купол. Стекло разлетелось осколками. Резкий электрический разряд прошёлся по всему близлежащему и по Самин. Копия Шоу в агонии выгнулась. Платье обуглилось. Тело задёргалось, как сломанный механизм. Но настоящий купол остался нетронут. Элиан не двигалась. — Ты сделала выбор, — тихо. И тут же, резко, почти молниеносно, она достаёт пистолет. Направляет его в Самин. Рут не успевает. Но врывается AG-α. Израненная. Перевязанная. Сломанная. С разбитой скулой. С расколотым ртом. Но живая. Она прыгает и закрывает собой купол. Выстрел. Пуля вошла в грудь на уровне третьего межреберья, ближе к грудине. Рот наполнился розовой пеной. Она улыбнулась так, как умеют только те, кто уже всё понял. Рут рычит, как дикое животное, кричит во весь голос. Стреляет в Элиан. Пуля, на этот раз, точно в лоб. Но она не может остановиться стрелять до тех пор, пока не разряжает всю обойму. Пока тело Элиан не напоминает решето. Элиан падает. Без звука. Только глаза открыты — и больше ничего. Всё замирает. AG-a лежит. Дышит хрипло. Рут подбегает к ней. На её лице — паника. Не крик. Глаза тускнеют. В голосе не слышно ни грамма механики. Только… одиночество, с которым она жила. Она улыбается сквозь кровь. — Я... всегда хотела… чтобы… ты меня... увидела. Рут трясёт головой. — Ты не должна была… AG-a слабо улыбается: — Но ведь... она... была твоим выбором. А я... хотела быть своим. Пауза. Она смотрит на Самин. Затем снова на Рут. — Береги её. И... прости себя. И меня. И замирает. Без пафоса. Без звука. Прямо на руках у Рут. Финч кричит в наушнике, но Рут уже не слышит. Джаз в помещении замолкает. Только пульсация стеклянных ламп. Рут встаёт. Трясущимися руками разбивает панель. Вместе с панелью ещё больше рассекается кожа на костяшках пальцев. Но физической боли она уже не чувствует. Купол Самин открывается. Она почти без сознания. Губы дрожат. Щека в ссадинах. Её голос — шёпот: — Рут... это ты?.. — Это я, — шепчет Рут, — и я заберу тебя домой. Она обнимает её. Крепко. Как если бы можно было заблокировать боль простым прикосновением. Рут стояла на коленях, прижимая к себе Самин, будто хотела вдавить её в грудную клетку, обратно — внутрь, в себя, где будет тепло, где её никто не сможет обидеть. Шоу была тёплая. Слишком тёплая. Пульс — слабый, почти танцующий где-то на грани исчезновения. Губы потрескались, глаза наполовину закрыты, но дыхание есть. Хриплое. Сломанное. Рут склонилась к ней и шептала. Слов слышно не было. Только дыхание на коже. Только горячие слёзы, безустанно скатывающиеся по щекам. Только вибрация шёпота, которая шла прямо от диафрагмы: — Я нашла тебя. Я… нашла тебя, слышишь? Я люблю тебя. Это не конец. Самин, пожалуйста, не умирай. Ты только живи. Прошу тебя. Ты со мной. Ты… И Рут зажмурила глаза. Только так можно было удержать всё внутри — всю боль, весь ад, все образы: Элиан с пистолетом, AG-а в крови, стекло, пыль, безмолвие. Она приподнялась. Осторожно. С той грацией, которая доступна только хищнику, потерявшему всё, но продолжающему идти. Подхватила Самин на руки. Медленно встала. И пошла. Со стеклянными глазами, как в бреду, как сквозь воду. В коридоре сидела Лис. В крови. На полу. Она подняла голову, когда услышала шаги. Моргнула, будто не веря в то, что видит. Затем встала. Осторожно. Двигаясь, как человек, которого разбудили слишком резко из слишком дурного сна. — Рут… — прошептала она. Но Рут не остановилась. Она шла мимо, словно Лис — мираж. Только глаза Рут задержались на ней на мгновение. И в них было что-то первобытное. Не злость. Не страх. Что-то древнее, как инстинкт защиты потомства. Молча. Без слов. Без «спасибо». Лис развернулась и пошла следом, тихо, как тень. В следующем зале ждал Херш. Всё ещё удерживает Лэнгтона. Тот сидит, развалившись, как мёртвый, но с глазами, полными истерики. Он видел всё. Всё. И не издал ни звука. Херш увидел, как Рут идёт с Самин на руках. Медленно шагнул вперёд, чтобы взять Шоу, облегчая Рут путь. Но Рут зарычала. Не словами. Не агрессией. Просто… взглядом. Он понял. Он отступил. И в этот момент — вспышка. Взрыв воздуха. В дом врываются люди. В форме. С эмблемой DGSI. Это не полиция. Это чистка. Чистая, холодная операция. — КОД «DÉCHIRURE»! — прозвучало. — Очистить объект! Всех посторонних устранить! Рут обернулась. Её голос — низкий, как гарь от пепла. — Ничего. Не оставить. Ни одного следа. Только пепел. Командир кивнул. Даже не осмелился задать вопрос. Вспышка. Воздух снаружи обжёг лёгкие. После густого газа он казался слишком резким, почти болезненным. У Самин дыхание хрипело, ритмично, но тяжело. Из уголка губ тонкой струйкой шла кровь, а грудь поднималась рывками. Вблизи слышен рёв роторных лопастей. Вертолёт. Плавно садится, поднимая облако сухой пыли, листьев и праха того, что когда-то было тишиной. Из вертолёта выходят двое. Врач. И офицер, явно от Делакруа. Они быстро бегут к зданию. Один из них поднимает носилки. Второй тянется к Рут: — Мадам Гроувс, мы должны… — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ! — рык, который должен был расколоть бетон. Медики, из только что прибывшей машины скорой помощи, подбежали — слишком резко. Рут отшатнулась, прижимая Самин сильнее. — Мадам, это наша работа. — Давление падает! — крикнул один. — Сатурация семьдесят шесть! Кровотечение! Нужно наложить жгут на ногу! — Дай кислород! Быстро! Она всё ещё держала Самин, когда на её лицо опустили маску, и тонкая прозрачная плёнка запотела от дыхания. В вену вошёл катетер, крошечная капля крови мгновенно пропитала повязку. Монитор на запястье замигал — пульс слабый, но есть. Рут стояла, не двигаясь. Всё, что могла — держать Самин. Но внутри всё горело. Каждое короткое, рваное дыхание Самин било в неё, как импульс дефибриллятора. Любая задержка казалась концом. Любое шипение кислорода — прощанием. Рут никогда не верила в молитвы. Но сейчас ловила себя на том, что шепчет беззвучно — не слова, а команды: дыши, дыши, дыши. Если бы можно было — она бы поделилась воздухом, сердцем, всем, что ещё осталось живым. Она видела, как катетер входит в вену, как кровь смешивается с прозрачным раствором, и думала только одно: я не отдам её никому — ни тебе, Элиан, ни смерти. Она не позволяла себе моргнуть. Ни на секунду. Боялась, что если моргнёт — Самин исчезнет. А если исчезнет — весь этот мир просто рухнет вместе с ней. Кровь на её руках подсыхала, превращаясь в тёмную корку. На костяшках — порезы, в пальцах дрожь. Когда она подняла голову, глаза медика наткнулись на её взгляд — и он сразу отвёл свои. Лис сидела на земле, спина упёрта в стену, левая рука вся в крови. Фельдшер торопливо ослабил ремень, поставил гемостатик и бинт. — Пульс слабый, — пробормотал он. — Нерв не задет, если повезёт. Лис моргнула, бледная, с глазами, затуманенными от боли. — Повезёт, — усмехнулась она, сипло, — если Рут не решит пристрелить врача. Рут даже не ответила. Она всё ещё стояла с Самин на руках, как будто мир вокруг растворился, оставив только пульс под её пальцами. Она не отдаст её. Она идёт к вертолёту сама. Мимо всех. Никто не останавливает. Никто не осмеливается. Пламя внутри неё видно каждому. Врач идёт следом, не произнося ни звука, стараясь не мешать, только следит за потоком и уровнем раствора женщины в руках другой женщины. На лице Шоу — кислородная маска, чуть запотевшая от её редких вдохов. Глубокий порез на ноге обработан. Кровотечение остановлено. Баллон в руках врача шипит ровным, настойчивым звуком, словно сам дышит вместо неё. Рут не оборачивается. Она держит её крепко, будто любое прикосновение со стороны может снова остановить сердце. Вспышка. Вертолёт поднялся, и звук ротора ударил в голову, будто дробь. Рут сидела, не отводя взгляда от лица Самин. Маска слегка подрагивала на её губах. На мониторе мигала зелёная линия — слабая, но живая. Кровь с их тел и одежды собиралась у ног, оставляя липкие следы на металле. Врач протянул руку — Рут молча сжала пистолет в другой. — Я должен проверить её дыхание, — осторожно сказал он. — Проверь, — тихо. — Только не трогай её лицо. Он наклонился. Рут смотрела на движение его пальцев, на катетер, на иглу. Тело Самин дрогнуло, грудь поднялась. На мониторе — восемьдесят, восемьдесят два. Врач кивнул. — Стабилизируется. Рут опустила голову. Слёзы не шли. Глаза просто жгло от дыма, от света, от усталости. Всё тело било мелкой дрожью. Кольцо на пальце холодило кожу, как якорь. — Ты со мной. Ты слышишь? Ты со мной. Я вытащу тебя. Даже из ада. Особенно — из ада. Самин не отвечает. Но тело чуть дрогнуло. Мышцы лица — еле-еле. Дыхание стало немного стабильнее. Как будто её душа ещё где-то рядом. Когда вертолёт ушёл выше, в небе разлился шум — ровный, почти убаюкивающий. Рут смотрела в окно, где отражалось её лицо — бледное, исполосованное тенями. В ушах звенело. Время от времени этот звон переходил в шёпот — будто джаз снова включили где-то внизу. Она моргнула — и мигающий блик на стекле на секунду превратился в вспышку купольного света. Рут вздрогнула, вцепилась в край кресла. Сердце ударило несколько раз подряд, сбив дыхание. Врач хотел подать ей воду, но она не взяла. — Всё в норме, — выдавила она, не глядя. На самом деле, пальцы всё ещё тряслись, мышцы рук были сведены спазмом. Когда Самин тихо застонала во сне, Рут едва не расплакалась — не от жалости, а от того, что звук живой, настоящий, и значит, всё ещё не кончено. Рут сидит, прижимая её. И не отпускает. Глаза — стеклянные. Лицо — каменное. Любовь — кровавая. Небо — серое.