Глубже кода

14:15. Родовая палата. Комната 7-Ω. Здесь всё слишком стерильно. Слишком бело. Слишком ровно. Как будто кто-то решил, что рождение нового человека должно происходить в глянце, а не в крови, поту и первобытных воплях. А в центре — Рут. Потная. Бледная. Злая, как гроза. И Самин. Держит её за руку. Крепко. Как будто может удержать всю вселенную. Рут тужится. Мышцы — из стали. Вены — будто провода. Лицо — не искажено страхом, нет. Там — ярость. Царственная, бешеная. В голосе — сирена конца света. В глазах — RootNet, хакнутая болью. Шоу стоит рядом. Держит её за руку. Ошибкой было соглашаться. Вообще — ошибкой было отвечать на тот звонок два года назад. Но в тот момент, когда пальцы Рут сжали её запястье с такой силой, что отозвались все старые ранения, Шоу поняла: она, мать его, здесь. В палате родов. Держит жену за руку. И ждёт, пока из неё выйдет человек. Который будет их дочерью. "Пиздец." Мозг Шоу плывёт, как лодка в шторм. Она делает ровно то, что умеет: не двигается, не паникует, не подаёт виду. Но внутри всё уже взорвалось. Рут сжимает так, что кости трещат, а Самин не издаёт ни звука. Всё, что происходит вокруг — гаснет. Как будто весь мир… затонул в белом шуме. Шоу не видит врачей. Не слышит крики. Не чувствует ничего, кроме влажной ладони Рут в своей руке, и её голоса, визжащего сквозь боль: — Сладкая! Сейчас! Сейчас! АААА—! И тут. Всё. Замирает. "Какого хуя я здесь делаю. Что, мать твою, пошло не так? Где я свернула не туда? Когда социопаты становятся жёнами? Когда убийцы становятся матерями? Почему я… почему я держу её руку…" Это первая мысль. Флешбек. Три месяца спустя после: «Давай заведем ребенка?» 09:12. R.G. Tower. Этаж 4. Гостиная. Комната залита мягким светом. Пространство вычищено до миллиметра: стекло, дерево, акценты из стали. На стенах медленно движутся новостные заголовки. RootNet в реальном времени отслеживает колебания мировых рынков, политическую обстановку и прогноз вероятности глобальной угрозы. А посреди всего этого — Рут, босая, с волосами, завязанными в неровный хвост, в чёрной рубашке и с планшетом на коленях. В ухе — наушник. На лице — сосредоточенность, обрамлённая безукоризненным спокойствием. — «Monsieur le ministre, je vous assure que les flux de RootNet sont cloisonnés. Les échanges sensibles restent cryptés sous triple couche. Aucune interférence étrangère n’est possible sans alerte prioritaire.» (Господин министр, уверяю вас: потоки RootNet изолированы. Чувствительные каналы зашифрованы тройным слоем. Ни одно внешнее вмешательство невозможно без первичной тревоги.) Она говорит быстро, плавно, как скальпель режет ткань. Пальцы бегают по экрану, переключает вкладки: вакцины, спутниковое наблюдение, демографические тенденции... — «La France peut dormir tranquille. Nous avons prévu chaque scénario jusqu'à 2040.» (Франция может спать спокойно. Мы просчитали каждый сценарий до 2050 года.) На фоне — тишина. И только в углу комнаты, как призрак на минимальной яркости, сидит Шоу. В серой майке, с растрёпанными волосами, ноги поджаты. Она не двигается. Смотрит в одну точку — на вазу, которую Рут привезла из Вены. И не видит ничего. В ушах шумит. Не от сигнала тревоги. От мыслей. "Ребёнок." "Она хочет ребёнка." "Она хочет… быть матерью. А я..." Шоу закрывает глаза. "...я не была готова даже к любви. Я не была готова к 'жене'. Я не умею… быть." Рут продолжает говорить. — «Je transmettrai les chiffres cet après-midi. Et une version traduite pour votre cellule juridique.» (Я передам данные сегодня после обеда. И перевод для вашего юридического отдела.) Голос Рут — как гравий и мед. Привычный. Близкий. Шоу знает его даже во сне. Знает его в крике. В шепоте. В стоне. В угрозе. В любви. Но сейчас... ей хочется выключить звук. Она встаёт. Медленно. Бесшумно. Идет. Поворачивает за угол. Не глядит на Рут. Потому что, если посмотрит — не уйдёт. В коридоре накидывает куртку. Поднимает волосы. Набирает код гаража. Платформа опускается. Перед ней — её старая машина. Та, что пахнет маслом и пылью. Та, в которой не было семьи. Не было планов. Не было слов типа «дочь», «пелёнки» или «завтрак вместе». Шоу садится. Двигатель — рык её прошлой жизни. "Я не убегаю." "Я просто еду. Пока не станет тише." "Пока не умолкнет внутри." На верхнем этаже Рут заканчивает созвон. Тон всё такой же холодный, ясный, уверенный: — «Et merci, monsieur Delacroix. Comme toujours — c’est un plaisir.» (И спасибо, господин Делакруа. Как всегда — это удовольствие.) Она выключает наушник. И только потом... поворачивает голову. Пустой диван. Тёплая вмятина на подушке. Шагов уже не слышно. Пальцы Рут скользят по экрану. Закрывают все окна. Пауза. — …Сладкая? Тишина. 14:33 Наше время. Родовая палата. Самин Шоу стоит рядом с кроватью, сжимая руку своей жены, и думает только одно: "Я. Во. Аду." Перед ней Рут. Рут, которая создала RootNet. Которая орала на президентов и вела переговоры с Китаем. Которая взломала NSA и одновременно — её сердце. Лицо перекошено. Волосы прилипли к лбу. Но глаза — глаза, блядь, такие же, как в тот момент, когда она впервые назвала её «сладкая». Как когда она сказала: «Я — аналоговый интерфейс. Но ты — мой доступ к реальности.» И теперь эта женщина с глазами апокалипсиса… …орёт. Так, как будто сам чёрт пытается выйти через канал родов и попросить подгузник. Шоу не дышит. Потому что Рут сжимает её руку, и это больнее, чем нож в печень. А у Самин был нож в печень. Несколько раз. — Сааааамииииин! — вопль Рут. Ровно в то ухо, которым Шоу до этого слышала гул винтов вертолётов. Теперь — не слышит. Внутри Шоу начинается мысленный ураган. Шоу смотрит на Рут. "Окей. Окей. Она рожает. Это ребёнок. Наш. Мой. Что блядь? Мой? МОЙ?? МОЙ РЕБЁНОК?!" "Господи. Я даже не умею улыбаться нормально. Всё, что я умею — это стрелять, водить, убивать, и приносить авокадо в три утра." "И вот она тужится. Чтобы выпустить в мир... кого? Мини-Рут? Маленькую психопатку с моими глазами?" "…которая будет расти… в этом мире, где каждый второй уродец может залезть в её камеру, попытаться навредить ей, использовать…" Грудь Шоу сжимается. Не от страха. От ярости. "Убью." Рука Рут вжимается в её пальцы. Шоу моргает. Рут опять орёт. Весь мир сжимается до пульса, крика, стальных перил и мысли: "Я выживала под огнём. Я пережила пытки. Я била на смерть. Но сейчас… я впервые боюсь. Потому что я не знаю, как это… быть нужной. Быть матерью. Быть живой не ради победы, а ради этого… существа." Рут всхлипывает. Слёзы, пот, ругань. — Саааамииин... Я убью тебя, если ты уйдёшь отсюда! Шоу сжимает её ладонь. Она не уходит. "Даже если весь этот роддом взорвётся. Я. Не. Уйду. Больше не уйду." Флешбек. Продолжение. 01:12. Бар "Dirt & Glory". Бруклин. Бар тянется тусклой сигаретной тенью. Звук дрожит в динамиках, будто музыку кто-то записал в аду на диктофон. Шоу сидит у стойки. Глаза мутные, кулаки на столешнице. Бурбон у неё — шестой. Или десятый. Кто считает, если весь мир давно сбился со счёта. Она молчит. Долго. А потом вслух — для себя. Для барной стойки. Для бутылки. — Какого чёрта я здесь делаю? Пауза. — Я девять лет служила в армии. Смотрела, как люди умирают под огнём, а потом — под приказами. Я убивала. Много. Столько, что лицо каждого давно стёрлось. Считала выстрелы, а не имена. Потому что это проще. Отец умер, когда мне было двенадцать. Но мне было всё равно. Я просто смотрела, как его заносят в машину в чёрном мешке. Мать всегда была рядом, но как мебель. Холодная, прочная, бесполезная. Я с ней не говорила. Я просто выживала в доме, где никто никого не слушал. Я пыталась быть врачом. Пыталась, мать его. Но когда у меня на руках умер парень — двадцать лет, автоавария — я сообщила его семье о смерти… жуя шоколадный батончик. Меня выкинули. И знаешь что? Я даже не была зла. Мне просто стало… спокойно. Наконец-то всё встало на место. Я не спасаю. Я убиваю. Пошла в полицию. Стала детективом. Потому что хотела понять, что будет, если я попытаюсь делать что-то правильно. Выходило через раз. Но я старалась. Может, зря… … А потом появилась она. Пауза. Стакан. Глоток. — Рут. Гениальная. Отбитая. Улыбается, будто влюблена во все катастрофы мира. Она влезла в мою жизнь, как вирус. Флиртовала, как будто знала, что внутри меня что-то есть. Она бесила меня. Сводила с ума. А потом я трахнула её. Пауза. Лёгкая усмешка. — И ещё раз. И ещё. И в какой-то момент её голос перестал быть просто фоном. Она сказала "сладкая", и я почувствовала, что готова сжечь любого, кто назовёт её своей. Я начала наблюдать за тем, кто ей пишет, кто звонит, кто смеет с ней заигрывать. Ревность. Чувство, которого у меня никогда не было. Никогда. Ещё глоток. — Я начала защищать её. Готова была убить. Готова была умереть. Она… изменила маршрут моих мыслей. Пауза. Пальцы сжимают стакан. — И теперь… она хочет ребёнка. Ребёнка. Со мной... а я... что? Я не знаю, как быть родителем. Я могу научить, как бить в горло. Как поджечь машину. Как вырезать жучок из тела. Но как научить… быть человеком? Пауза. Бармен смотрит на неё. Но не подходит. — Я не знаю, когда это всё стало "мы". Когда её дом стал "наш". Когда слово "жена" стало про меня. Я не знаю, как быть нормальной. И я не уверена, что она это осознаёт. Я не умею заботиться. Я умею убивать. Пауза. Глоток. — Но если я её потеряю… Я не знаю, что со мной станет. Шоу выдыхает. И тут — на плече лёгкое касание. Слишком уверенное. Голос. Женский. Приятный. — Привет, милая… ты одна? Она медленно поворачивает голову. Улыбка — медленная. Холодная. — Не совсем. Меня преследует прошлое, много трупов и девушка, которая решила, что я подхожу для любви. А ещё… я вот-вот могу стать матерью. Пауза. Незнакомка моргает. Шоу, не меняя выражения: — Уходи. Пока я просто думаю. Потому что, если я встану и мы уйдём вместе — думать будет поздно. И у нас обеих будут проблемы. Женщина уходит. Молча. Шоу снова остаётся одна. Только алкоголь, бетон и её ебаная честность. — Чёрт. Кажется, я чертовски люблю её. Мир внутри неё шумит. А Рут — всё ещё ждёт. И Шоу понятия не имеет, вернётся ли она. Или уже не может не вернуться. 14:45. Наше время. Родовая палата. Рут орёт. И весь этот мир с его алгоритмами, войнами, законами, кодами, взломами, сраными протоколами и сенаторами исчезает. Остаётся только: Один крик. Один белый свет. Один зал, полный людей, слишком компетентных, чтобы паниковать. И Рут. Горящая. Дикая. Беспощадная. Самин держит её за руку. Нет — сжимает. Нет — вцепилась. Нет — спасает её от чего-то, с чем нельзя ни стреляться, ни драться. Где-то на границе этого парадокса — мысли. Флешбек. Продолжение. 01:12. Особняк. Этаж 3. Кабинет Рут. Окна распахнуты. Ночь тёплая, но в воздухе — сталь. Где-то внизу тихо рычит Беар, будто тоже чувствует: что-то не так.RootNet гасит все шумы в периметре, но внутри дома — тревога громче сигнализации. Рут стоит у окна. Рубашка расстёгнута. Пальцы сжаты до белых костяшек. Перед ней — тишина Манхэттена, но в глазах бушует ярость. На столе молчаливо лежит телефон Шоу. — 16 часов. — голос Рут не дрожит, он режет. — Без связи. Без сигнала. Без объяснений. Сзади, в кресле, сидит Лейла. В халате, с чашкой чая. У неё на лице тот самый материнский контроль, который даже Шоу всегда пыталась избежать. В её глазах читается беспокойство. Рядом с дверью стоит Херш, в чёрной футболке, не сказал ни слова с тех пор, как Рут позвала его в кабинет. — Она ушла, — Рут произносит это, как приговор. — Она не просто уехала подышать. Она ушла. — Самин не из таких, — Лейла мягко. — Она пугает. Она упряма. Но она не... бросает. Рут медленно оборачивается. В её глазах — ни одной слезы. Только гнев и страх, связанные в идеальный узел. — А если не вернётся? — Вернётся. — Ты не знаешь. — Я мать, Рут. Я знаю. Пауза. Херш смотрит в одну точку. Не дышит. Он в напряжении. Он всегда знает, когда приближается угроза. Но сейчас — она в прошлом. Или в будущем. Или в сердце. Рут медленно подходит к столу. Садится. Уткнулась в телефон Шоу, как в артефакт. — Я не могу связаться с ней. RootNet не трекает её. Она отключилась полностью. Оставила... всё. Лейла встаёт. Подходит. Кладёт руку на плечо Рут. — Она тебя любит. — Тогда почему ушла? — Потому что боится. Пауза. Тишина. Рут не смотрит на неё. Говорит глухо: — Она боялась... до меня. После. Всё время. Я — страх, в который она себя загнала. — Ты — женщина, которую она выбрала. — Лейла мягко. — А теперь ты — женщина, с которой она учится жить и строить семью. Это не одно и то же. Особенно… для таких, как Самин. Херш наконец говорит: — Она вернётся. Или я сам её притащу. Рут смотрит на него. — Может она не хочет быть здесь? Лейла вздыхает. — Мы её всё равно встретим. Потому что семья — это не когда ты готов. Это когда ты остался, даже если не готов. Пауза. Рут не двигается. Только шепчет: — Я злюсь. Чёрт возьми, я так зла… — Она ударяет ладонью по столу. — ...и я всё равно люблю её так, что от этого рвёт изнутри. Херш отходит к окну. Молча. Лейла сжимает пальцы Рут: — Дыши. Пауза. — Я поищу её. Но ты не одна. Ни в этом доме, ни в этом выборе. И Самин это знает. 14:55. Наше время. Родовая палата. Вдруг — над ухом: — Са-мин! Сейчас! Ты слышишь?! Она подаётся вперёд. Губы касаются лба Рут. — Я с тобой. И добавляет, почти машинально, сквозь дыхание: — И с ней. Тело Рут выгибается. Шоу замирает. Рут хрипит. Её шепот — как команда подрыва: — Са…мин… Шоу опускается ближе. Пот, боль, кожа, жар. Рут пахнет гневом, цветами и войной. — Я здесь, — хрипит Шоу. — Ты обещала мне стейк. — Я тебе роды дарю, сука, — рычит Рут. — Это и есть стейк. Рут орёт. Шоу моргает. Схватка. Сдавливание. Кости. Пальцы. Боль. Но это даже не про Рут. Это про то, как Самин Шоу впервые в жизни не знает, что делать. Кроме одного: Держать. Быть. Остаться. Флешбек. Продолжение. 04:16. Квартира Шоу. Холод, пыль, оружие, тишина — всё, как она любит. Кроме того, что она уже, чёрт возьми, не знает, любит ли. Квартира — как она её и оставила. Серый кафель. Голые стены. Мебель, которую можно перевернуть, если понадобится укрытие. Никаких фотографий. Никакой мягкости. Только оружие в холодильнике, под плитой, за книжной полкой. Воздух — как в морге. Идеально подходит для социопата, который решил забить на всё. Шоу вваливается внутрь. Качается. Бутылка в руке. Кожа пахнет баром, сигаретами и разочарованием в себе, спотыкается, но не падает. Просто рывком скидывает куртку на пол, идёт к холодильнику, вытаскивает банку с пивом, открывает, пьет быстро — без вкуса. И вдруг голос: — Ты, значит, так устаёшь от своей жены, что прячешься в собственной же квартире-холодильнике, как злой морж? Шоу резко оборачивается. На подоконнике, вальяжно раскинувшись, сидит Лис. В руках — ящик текилы. На лице — ухмылка, в глазах — смесь дерзости и заботы. — Кто тебя послал? — рык. — Лейла. Я была в списке людей, которых Самин не убьёт сразу. Правда, список короткий. В основном в него входим только я… и Беар. Шоу проходит мимо. Ставит бутылку на стол. Открывает вторую. — Уходи. — У меня текила. И я знаю, где у тебя лежит последний «сникерс» для постапокалипсиса. У нас выбор: или я вымогаю его, или мы пьём. Шоу медленно поворачивает голову. — Ты охуела. Лис поднимает бутылку: — В текиле — пятьдесят процентов алкоголя и пятьдесят — отчаяния. Думаю, сегодня у нас с тобой совпадение. Шоу щёлкает челюстью. — Я не разговариваю. — А я не слушаю. Я просто сижу рядом, пока тебя разъёбывает изнутри. Шоу замирает. — Ты не знаешь, что у меня внутри, — Стискивает зубы. Говорит зло, — Я… не подхожу для… этого всего. — Для чего? — Лис смотрит в упор. — Для любви? Для кофе по утрам? Для ребенка? Пауза. Тишина такая, будто сейчас застрелят тишину. Глаза Шоу не жгут. Они режут. — Ты знаешь, кто я? — Да. Ты детектив. Убийца. Социопат. И при этом — единственный, кто делает ей чай в три утра, когда у неё боль в спине. Кто знает, в какой руке у неё пульс быстрее. Тишина. Лис добавляет, тише: — Или ты просто боишься, что теперь, когда тебе есть кого терять… ты не справишься? Вот тут Шоу дёргается. На лице злость. — Она… носит моего ребёнка, — вырывается вдруг. Лис молчит. Шоу шепчет. Зло. Почти рычит: — МОЕГО. Блядь. РЕБЁНКА. Я... не должна была… Это не я. — Но ты это сделала, — спокойно говорит Лис. — Потому что ты не та, кем была. Потому что она делает тебя другой. Лучше. Даже если ты сама этого не признаёшь. Шоу садится. Не на диван. На пол, к стене. Достаёт ещё одну бутылку. Бросает Лис. Текила — яд и исповедь. Лис ждёт. Не давит. Просто кидает: — Ты правда думала, что останешься прежней, трахая женщину, которая кормит сеть данными и делает тебе кофе так, будто от этого зависит планета? Шоу дёргает щекой. Выпивает. Смотрит перед собой. — Я думала, я её трахну и выкину из головы. — А она? Шоу хмыкает. — Она вошла. Осталась. Заставила трахаться, потом говорить, потом… однажды сделала блины с шоколадом. И я поняла, что я в ловушке. Молчат. Минуту. Другую. Потом Лис: — Я, конечно, не эксперт в любви. Я выросла среди серверов и цифровых теней. Моя мать пряталась от мира. А я — от неё. — Добро пожаловать в клуб. Пауза. — Я думала, ты уйдёшь, когда Рут предложила "завести ребёнка". Я даже ставила на это. — Спасибо, блядь. — Не за что. Но ты осталась. И ты сделала всё, что могла. Ты встаёшь раньше всех, приносишь ей всякое из шести стран, убиваешь людей взглядом, когда кто-то говорит, что она слишком эмоциональна. Шоу слабо усмехается. — Ты можешь не быть готовой. Но ты уже в этом. По горло. И если ты сейчас свалишь — Рут выдержит. Но ты — нет. Пауза. — Ты однажды сказала, что можешь научить ребёнка только одному — как держать пистолет. Так научи. Научи держать пистолет, смотреть в лицо страху, не врать, любить, если уж решился, и уметь уехать… но всё равно вернуться. Шоу долго молчит. Глаза красные. Дыхание ровное. Она глядит на бутылку. На Лис. И вдруг, тихо: — …она ест клубнику с кетчупом, ты знала? Лис ухмыляясь: — Ты поэтому сбежала? — Нет. Я сбежала, потому что она смотрела на меня так… Как будто я умею любить. Пауза. Лис: — А ты умеешь? Долгое молчание. Шоу: — Похоже, да. Полчаса спустя. Шоу сидит на полу. Спина опирается о стену, ноги вытянуты, руки — по бокам, как будто она только что закончила зачистку и размышляет: «сколько у меня осталось гранат». Лис уже сидит на диване, подложив под себя куртку Шоу. Пытается не выдать, как на самом деле холодно. Или страшно. Или и то, и другое. — Чёрт, Шоу, она ведь каждое утро делает тебе кофе, — говорит Лис тихо, будто случайно. — Даже когда ты не просишь. Даже когда она сама не спала. Она готовит его точно так, как тебе нравится. Без сахара, но с этим дурацким намёком на корицу. Шоу не отвечает, но бровь чуть дёрнулась. — Я же видела, — продолжает Лис. — Как ты пьёшь. Без слов. С этим лицом, будто только что победила в войне. А потом начинаешь ворчать, будто она опять сделала что-то не так. Шоу бурчит: — Потому что она каждый раз делает это с такой ебучей самодовольной рожей. Типа: я — всемогущее кибербожество и знаю, как ты любишь кофе, Шоу. — Но ты ведь любишь, как она его делает. — …чёрт, да. Пауза. — И блинчики. С шоколадом. Она знает, что я не признаюсь, что это мой завтрак счастья. А она приносит. Без слов. С таким видом, как будто только что предотвратила ядерную войну. — Так и было, наверное, — пожимает плечами Лис. — Однажды она мне сказала, что, если я не съем её блины, RootNet получит команду уничтожить все шоколадные фабрики восточного побережья. Лис смеётся. Тихо. Со светом в глазах. — Знаешь, Самин. Ты думаешь, что не создана для всего этого. Но тебе уже есть, что терять. Шоу смотрит в стену. Молчит. И только тихо шепчет: — Она словно читает меня. Словно... забота для неё — это взлом. Пауза. — А мне… Мне нравится, когда меня взламывают. Только она. Тишина. 04:16. Особняк. Верхний этаж. Комната Рут и Шоу. Манхэттен тонет в молоке фонарей. Город спит. А здесь, в комнате на четвертом этаже, что-то разваливается на части. Без звука. Рут сидит в кресле у окна. Руки скрещены. Колени поджаты. Грудь почти не двигается. Она не дышит — она ждёт. На пальце — кольцо. Оно сегодня словно впилось в кожу, как шип. Маленький символ большой веры. И боли. Впервые за долгое время у Рут дрожат пальцы. Не потому, что холодно. Потому что часы показывают 4:16, а Самин всё ещё не вернулась. У Рут всегда были ответы. На коды. На войны. На смерть. На президентские вызовы и на заговоры против RootNet. Но сейчас... Сейчас у неё нет ответа на один-единственный вопрос: «Ушла ли она?» Рут всматривается в улицу. Каждая машина, что проезжает где-то рядом, — как надежда. Каждая минута тишины — как плевок в душу. Планшет на столе молчит. RootNet знает, где Самин. RootNet видит, слышит, может выдать координаты, но Рут не спрашивает. Потому что, если Шоу уехала, если это правда, то она должна вернуться сама. Иначе всё разрушится. И Рут, которая держала на себе целую сеть, разговаривала с нациями, ломала президентов — сейчас впервые за долгое время… просто женщина, которая любит и боится, что её больше не любят в ответ. Кольцо продолжает давить. Словно напоминает: "Ты выбрала. Ты подписалась. Теперь сиди и жди." Пальцы касаются кольца. Рут смотрит на него. Долго. Почти до боли в глазах. А потом шепчет — едва слышно. Без эмоций. Почти механически: — …просто вернись, Самин. Она не плачет. Слёзы были бы слишком честным сигналом. Рут касается кольца большим пальцем. Медленно. Будто пробует — не треснет ли, если немного покрутить. Но не снимает. Никогда бы не сняла. Она встает. Медленно. Проходит к шкафу. Открывает. Внутри — одежда в идеальном порядке. Чёрный пиджак. Та самая рубашка с первого их поцелуя. Формы, образы, маски. Но не сегодня. Она выдыхает. Закрывает шкаф. Возвращается к креслу. Садится. Глаза не моргают. Потому что там, где раньше была система, алгоритмы, формулы победы... сейчас — пустота. Пустота в виде отсутствующей Самин. Рут просто остаётся в кресле. Слишком неподвижная. Слишком живая, чтобы это не было больно. Слишком влюблённая, чтобы простить, если это — конец. 04:57. Квартира Шоу. Адская тишина. Окна открыты — впускают только холод и рёв далёких моторов. Холод в квартире никогда не отключался. Холод — часть интерьера. Почти как холодильник, забитый оружием. Шоу сидит на полу у стены, спина прямая, как будто в бронежилете. Пьёт. Медленно. Редко. На столе — три пустые бутылки и ещё две, как очередь в допросную. Напротив — Лис. В чёрном худи, который она раздобыла в шкафу Шоу, с растрёпанными волосами и тем же выражением лица, с каким хакер лезет в систему, зная, что где-то там — самоуничтожение. Молчат. Лис первой выдыхает. — Я в детстве не умела говорить с людьми. Серьёзно. Даже с матерью — в основном через код. Шоу не реагирует. Только пьёт. — Компьютер был проще. Ты вводишь команду — он отвечает. Нет лицемерия. Нет подлости. Нет «мы перезвоним вам». Она вздыхает, не глядя на Шоу, будто глядя внутрь себя. — А потом… когда мне было восемь, я впервые услышала, как мама говорит по телефону. Сначала не поняла. А потом поняла. «Она снова где-то. Эта девчонка из Парижа. Рут. Я не могу с ней связаться, но я знаю, что она не сдалась». Пауза. — Я думала, она её выдумала. Пока… не увидела её в эфире. Спустя годы. Эту чёртову легенду с ебанутыми глазами, как у ночи перед бурей. Я сидела в хостеле с похмельем и подумала: «Вот ты где, сука». И я знала. Это она. Та, с кем мать когда-то пересеклась. Та, кого она уважала. Любила. Только сейчас Шоу чуть шевелит бровью. Слово «любила» оставляет след. Но Лис не давит. Она бросает наживку, и, если клюнет — клюнет. Лис наконец смотрит на Шоу. Ровно. — Рут. Я сперва думала, что она — какая-то глюкованная богиня хаоса. А потом... я узнала. Как она в двенадцать потеряла подругу. Единственную. Изнасиловали и убили. А Рут знала, кто. Но никто не поверил. Шоу чуть сжимает бутылку. Мельчайшее движение. — А потом умерла её мать. Её убили. А потом был детдом. Попытка удочерения. Побег. Улицы. Взломы. Воровство. Не ради денег — ради управления. И тогда... тогда она встретила мою мать. Глоток. Лис откидывает голову на спинку дивана. Голос ниже. — А потом… она встретила тебя. Шоу резко делает глоток. Но всё ещё молчит. — Я не знаю, как это сработало. Но вы притянулись. Может, потому что только ты можешь её остановить. Или потому, что только она видит тебя… не как убийцу, а как человека. Лис поворачивает голову. Смотрит прямо на Шоу. — Ты не обязана быть идеальной. Не обязана быть «готова». Но, чёрт побери, если ты сбежишь, она не сломается. Она... перезапустится. И будет жить. Но уже без тебя. Пауза. Лис делает последний глоток. Ставит бутылку. — А ты? Ты выживешь, как всегда. Только потом… однажды проснёшься. И поймёшь, что у тебя в памяти остался не пистолет. А блинчики. И кофе. И как она называла тебя "сладкая". Шоу не отвечает. Но в глазах… что-то скололось. Не сломалось. Но дало трещину. Тишина. — Я убивала. Хорошо убивала. Меня за это уважали. Это единственное, что я понимала: расчёт, цель, спусковой крючок. Всё остальное — шум. Лис — молчит. Смотрит. Ни жалости. Ни сочувствия. Только внимание. Только присутствие. Шоу — дальше. — А потом она. Рут, блядь, Гроувс. Слова сыпались из неё, как яд и шоколад вперемешку. Она трахала мозг. Улыбалась так, как будто в ней жило будущее. Я думала, если трахну её — это выветрится. Но нет. Оно осталась. Голос срывается. Не в эмоцию. В бешенство. Тихое. Замкнутое. Как нож, торчащий в полу. — Я социопат. Я не умею. Не чувствую. Но когда она сказала «ребёнок»… Она замолкает. Долго. Потом почти шепчет. — …я испугалась. Я убивала детей. Видела, как умирают. Я не знаю, как с этим жить, Лис. Я не знаю, как смотреть на что-то, что будет сделано из меня… и не бояться его. Текила стучит. Слёзы не идут. Только злость. На себя. На судьбу. На Рут. На то, что она вообще позволила себе почувствовать. Лис делает глоток. Смотрит на Шоу. Ровно. Уверенно. — Знаешь, почему ты ещё здесь? Потому что ты хочешь понять, почему ты не ушла раньше. Ты хочешь доказать, что ты всё ещё стреляешь, потому что тебе нечего терять. Но, Самин… может, ты уже не только стреляешь. Может, ты теперь и защищаешь, потому что теперь — есть? Шоу поднимает взгляд. — У тебя всегда было так с фразами? — Только с теми, кто важен. А ты, чёрт возьми, мне как сестра. Ну, очень злая, пьяная, травмированная сестра, которую я не обниму, если не хочу перелома. Шоу усмехается. Сквозь алкоголь. Сквозь ад в голове. 15:07 Наше время. Родовая палата. Она наклоняется к губам Рут. Шепчет: — Я здесь, сладкая. И если ты родишь её, как ведёшь переговоры — то она появится с договором ООН и правом на ядерное оружие. Рут смеётся сквозь рыдание. — Она… уже… договорилась… с моей маткой… Шоу не смеётся. Она просто смотрит. На лицо. На лоб. На пот. И думает: "Я люблю тебя. И мне пиздец." — ТУЖЬТЕСЬ! — доносится от врача. — ШОУ!! — орёт Рут, хватая её сильнее, чем сжимает время. Шоу прижимается щекой к её лбу. — Я с тобой, — хрипит. — Я… тут, Рут. — Она… идёт, — шепчет Рут. — Она… блядь... взламывает меня изнутри… — Типичная Гроувс, — рычит Шоу, — всегда через жопу. И в этот момент, где-то между криками, светом, потом, болью и невозможным, Шоу впервые в жизни чувствует, что этот мир решил дать ей второй шанс. Флешбек. Продолжение. 06:00. Особняк. Верхний этаж. Комната Рут и Шоу. Свет медленно заливает Манхэттен. Бледный, серо-жёлтый, пустой — как выжатый лимон после долгой ночи. Но в комнате на четвертом этаже не утро. Там всё ещё ночь. Рут сидит у того же окна. Позвоночник прямой, как лезвие. Глаза — сухие. Руки — сжаты. Кофе ставят на стол бесшумно. — Я не просила, — говорит Рут, даже не поворачиваясь. Лейла присаживается рядом. У неё такой вид, будто она держит в руках гранату и не знает, выдернули ли чеку. — Это не просьба. Это забота, — спокойно. Без нажима. Пауза. Очень долгая. Рут медленно берёт чашку. Держит её. Не пьёт. — Она не отвечает, — говорит Рут. Голос ровный. Почти безжизненный, — Я могу включить слежение. Поднять спутники. RootNet знает, где она, — Пауза, — Но если я сделаю это — это будет конец. Лейла смотрит на неё. Молча. Рут впервые поворачивается. На лице не боль. На лице ярость, сдержанная только последним миллиметром человеческой нежности. — Я дала ей всё. Я никогда не просила, чтобы меня любили. Я просила, чтобы меня не оставляли, — Пауза. Звонкая. Режущая, — Она обещала. Лейла осторожно, тихо: — Она вернётся. Рут кивает. Один раз. — У неё есть день, — Глоток кофе. Он горький. Идеальный, — Один. Если солнце сядет, а её всё ещё не будет… — Голос опускается, становится опасно спокойным, — Я вычеркну её. — Рут… — Ты не понимаешь, — Рут подаётся вперёд. Голос напряжённый, будто держит сеть, здание, сердце — и всё это разлетается, — Если я её прощу, она подумает, что может снова, — Пауза, — А если она снова уйдёт, когда появится ребёнок, когда я не смогу защититься — это меня убьёт. Лейла смотрит на неё. Долго. А потом тихо: — А если она просто боится? Рут медленно отвечает. Словно каждая фраза уничтожает что-то внутри: — Тогда она не должна была обещать, что будет рядом. Тишина. В комнате всё ещё не пахнет утром. В комнате пахнет пустотой. И только чашка чуть-чуть дрожит в пальцах Рут. Совсем чуть-чуть. 06:04. Квартира Шоу. Ист-Сайд. Холодный рассвет пробивается через окна, будто стучится: «эй, вам пора уже решить, кто вы, чёрт возьми, такие». Комната, как и её хозяйка, не приспособлена к уюту: всё чисто, ровно, строго. Лишь несколько бутылок на полу, открытая аптечка, и тяжёлый воздух ночи, выкуренной до тла. Лис лежит на подоконнике, босая, в черном худи Самин. Шоу — на полу, спиной к дивану, с пустой бутылкой в руке. Бутылка тяжелая. Не потому, что полная, потому что всё кончилось. Текила — ноль. Силы — ноль. Вариантов — хрен его знает. — Она... носит кольцо. Моё. Я… Я подумала: а вдруг я правда… Что если я смогу быть… кем-то? Кем-то, кто не заканчивает ночь с окровавленным лицом в пустой квартире. Тишина. Только дыхание. И город, который не знает, что в этой квартире что-то ломается. И в то же время — строится. Шоу глухо: — Я не смогу вернуться к старой жизни. Я больше не солдат. Я… Я, сука, человек, у которого скоро родится дочь. Лис всё ещё слушает. Потом медленно: — Тогда, может, пришло время стать тем, кем ты боишься быть. Шоу поднимает глаза. — Я не боюсь. — Боишься. Все боятся. Даже Рут. Просто она умеет прятать это под контролем. А ты — под отвагой. Но по факту, вы обе пиздец как напуганы. Просто любите по уши. Глаза Лис становятся охуевшими за секунду, пока она читает сообщение от Лейлы. — Шоу, Рут сказала, что, если ты не вернешься до конца дня — это будет конец всему. А еще, твоя мама, похоже, очень хочет стать бабушкой, потому что я даже не поняла и половины угроз в твою сторону, которые она перечислила в сообщении. Шоу молчит. — И? — тянет Лис. — Значит, мне нужно успеть обогнать солнце. Сорок минут спустя. Всё та же квартира Шоу. Всё те же двое. Всё тот же алкоголь в крови. Шоу сидит на полу, с подушкой в обнимку, как будто в ней спрятаны все секреты вселенной. Лис всё ещё на подоконнике, но теперь висит вниз головой. У обеих взгляд пьяный, но полный решимости. Вперемешку с идиотизмом. — Ты не можешь просто… вернуться, — говорит Лис, глядя в стену. — Типа: "Привет, я ушла. А теперь я передумала." Это как-то не по-шоушному. Это... по-людски. Лис широко машет рукой. — Давай по... легендарному. Ты же Шоу. Ты должна войти в дом так, чтобы потом весь Манхэттен вспомнил, как дрогнула земля. — Я не хочу, чтобы дрожала земля. Я хочу, чтобы... она простила. — Тогда нужна великая херня. Настоящая. Шоу закатывает глаза, а потом вопросительно смотрит на Лис, приподняв одну бровь. — ...? Лис, всё ещё висит вниз головой и напряжённо смотрит в стену. Потом хлопает рукой по коленке: — Мы должны тебя запатентовать. Шоу поворачивает голову: — Чего? — Официально. Как уникальное эмоциональное явление, — она разводит руками в воздухе, — «Самин Шоу. Регистрируемый торговый знак. Лицензия на любовь только у Рут Гроувс». — Это... самое тупое, что я слышала. — Погоди. — Лис уже в телефоне. — Я гуглю, как подать патент на живого человека. — Я не хочу быть товаром. — Ты уже им была. Солдатом, инструментом, агентом. А теперь ты — выбор. Запатентируем твою лояльность. Твое «блядь». Твою способность угрожать Фаско взглядом. Шоу начинает смеяться. Сначала тихо. Потом сильнее. — Если я появлюсь с патентом, она меня убьёт. — Поэтому мы сделаем двойной удар: патент, цветы. Пауза. — Нет. НЕ просто цветы. Ещё вертолёт. С баннером: «Извини, что я мудак. Возьми моё сердце и патент на мою душу». — У меня нет души. — Я знаю. Поэтому баннер будет просто: «Извини, что я мудак». — Это потому что мы набухались? — Абсолютно. Но признай: звучит… эпично. Пауза. Лис быстро листает телефон, пытаясь понять, где в Манхэттене можно купить вертолет, если ты пьяный, бедовый и очень эмоционально неуравновешенный. Шоу сидит на полу. Лицо уткнула в колени. Тишина. Потом внезапно. — ВСЁ, НАХУЙ! Шоу вскакивает. Подушка отлетает в стену. — Запоминай: вертолёт у Сандерса на 14-й. Он выставляет свой Bell 429 каждую субботу на показ. Это Манхэттен. Здесь даже пилоты пьют на завтрак. Мы его угоним. Легко. Лис всё ещё не моргает: — Ты серьёзно? — Нет. Я в бешенстве. Она там, уже беременная, с кольцом на пальце, думает, что я сбежала. А я тут с тобой пью текилу из кружки с надписью "армейская жена". Где ты взяла её вообще? — У Фаско стащила, он кому-то подарить хотел. Ну а я... спасла его свидание. Шоу, пропуская эту информацию мимо ушей, продолжает: — И ещё. — Что? — Нам все-таки нужен патент. — Господи, ты не отпустила эту идею? — Нет. Где ближайший патентный офис? Лис, уже на автомате, гуглит: — Открываются в 08:00. — Значит, у нас несколько часов, чтобы: 1. Угнать вертолёт. 2. Напечатать баннер. 3. Забрать цветы. 4. Подать заявку на патент. 5. Не умереть. — Ты хочешь угнать вертолёт, пока бухая? — У меня военная лицензия. — ЧТО?! — Ну, она просрочена. Но я в состоянии посадить его прямо на газон у дома. — Ты это уже делала? — Только несколько раз. В Кабуле. И только потому, что здания горели. — Отлично. Это почти как Манхэттен и разбитые отношения. — Ты идёшь со мной? Лис закатывает глаза, хватает куртку. — Слушай, если после этого вы не разведётесь, я официально требую свою фамилию на обручальном кольце как вторую сторону этой комедии. — Просто держись крепче, когда мы взлетим. Мы буквально попадаем в федеральное дело. — И всё ради одной женщины. — Не одной. — …ладно. И одной девочки внутри неё. Они вылетают из квартиры. 07:24. Нью-Йорк. Магазин цветов. Шоу тормозит машину, как будто пытается сбить врага на обочине. — Цветы, — хрипло говорит она. — Ей нравятся жёлтые. Потому что: «Жёлтые цветы — это как пассивно-агрессивное солнце». Лис, всё ещё держась за ручку двери: — Почему ты тормозишь, так будто ты пьяный снайпер? — Потому что я нервничаю. Я делаю большой поступок. — Ты угоняешь вертолёт. — Я извинюсь. Потом. Они вваливаются в цветочный салон. Продавщица — пожилая женщина с лицом «я пережила 11 сентября и три развода» — поднимает бровь. Шоу, тяжело дыша: — Нам нужен букет. Лис уточняя: — Большой. Шоу: — Очень. Так, чтобы женщина, которую я чуть/не потеряла, посмотрела на него и сказала: «Да, она мудак, но романтичная». Продавщица моргает. — А... бюджет? Лис, вываливая содержимое кармана: — Пятьсот тридцать семь долларов и один жетон на метро. Продавщица: — Садитесь. 08:31. Печать баннеров. Бруклин. Задворки ада. Мастерская называется "Print My Pain, Inc." Шоу толкает дверь: — Мы хотим баннер. Мужик в грязной майке и с наушником от Xbox смотрит на них, будто на карму. — С каким текстом? Лис: — «Я мудак». Крупно. Жирным. Arial Black. 12 метров. Он не мигает. — Это романтическое признание? — Это попытка не развестись до рождения ребёнка. — Окей. Хотите на материи или виниле? Шоу: — На том, что не сгорит, если я пролечу над усадьбой на вертолёте на малой высоте. — ...Винил. 09:11. Патентный офис. Центр. На входе — охрана. Стеклянные двери. Камеры. Туда заваливается пьяная Шоу в очках, которые явно не её. За ней — Лис с папкой, вырезанной из коробки от пиццы. На ней написано маркером: "Документы. Всё официально." Охранник, прищурившись: — Вы подаёте патент? Шоу: — Да. На меня. От имени жены. Лис: — Потому что одна — гений, а другая — идиот. Но с сердцем. Охранник понимающе: — ...вперёд. Они входят. Подходят к стойке. — Название изобретения? — говорит уставшая женщина в очках. Шоу, не задумываясь: — Самин Шоу. — ...в смысле? — Это изобретение. Социопат. Детектив. Жена. Способна любить. Только Рут. Женщина моргает. — Вы хотите запатентовать себя? — Да. На имя Рут Гроувс. — ...такого ещё не было. Лис подаёт документы. — Теперь было. 09:43. Они выходят, садятся в машину. Букет выглядит так, будто его собирали с вертолёта. Баннер свернут, как знамя революции. Патент одобрен охуевшими сотрудниками. Пьяные — как всегда. Решимость — крепче, чем печень. Лис: — Мы сейчас реально полетим? Шоу, пристёгивая рюкзак с якобы «летными документами»: — Если я её потеряю — я разобьюсь. Лис: — Тогда поехали. Пора сбрасывать баннер и поднимать ставки. 10:07. Гараж аэродрома под Манхэттеном. Полуподпольный частный ангар. Платформа с двумя вертолётами. Один явно слишком дорогой. Второй выглядит как бывший в употреблении чайник на винтах. Шоу смотрит на него с любовью. Это её "бывший". Лис, шепотом: — Этот точно не развалится в воздухе? Шоу: — Он пережил обстрел в Мосуле. Мы вдвоём с ним. Это… ностальгия. Лис: — А я в последний раз летала на глайдере в VR. Я умру? Шоу, залезая в кабину: — Возможно. Но со мной. Значит — красиво. Лис морщится, берет баннер. Он огромный. И пахнет винилом, потом и отчаянием. 10:13. Внутри. Шоу запускает двигатель. Винты завывают. Внутри — шум как на концерте Rammstein. Пальцы Шоу бегают по панели, как будто она снова в армии. Лицо напряжённое. Но, чёрт возьми, у неё миссия. Лис, кричит сквозь рев: — А КУДА ВЕШАТЬ БАННЕР?! Шоу: — НА КРЮК СЗАДИ. УВИДИШЬ ЖЕЛЕЗКУ — ПРИВЯЗЫВАЙ, КАК ПРИДУМАЛИ БОГИ И СТРАХОВКА. Лис, с иронией: — Я ХАКЕР, А НЕ УЗНИК АЛЬКАТРАСА! Лис, привязывает баннер: — “Я мудак.”… Чудесно. Если он оторвётся в полёте и улетит в сторону Сената, мы просто начнём революцию. Баннер привязан. Немного криво. Но душевно. 10:21. Взлёт. Шоу поднимает вертолёт. Он гудит, как будто орёт: «НИКОГДА НЕ ЛЮБИТЕ ХАКЕРОВ». Баннер разворачивается. Тянется, как сердце у пьяного романтика. Снизу — Нью-Йорк. А они летят к усадьбе. Лис в гарнитуру: — Если она нас не простит, то хотя бы прессу рассмешим. Шоу: — Если она не простит — я разобьюсь. Об крышу. Специально. Поверх баннера. Лис, задумчиво: — Если тебя прибьёт баннером «Я мудак», это будет конец истории. И начало документалки. 10:35. Особняк. Терраса. Манхэттен дышит холодным утром. В воздухе — тишина, слишком спокойная, как перед бурей. Рут сидит на террасе, укутанная в кашемировый плед. Кофе остыл, но она не замечает. Пальцы сжимают чашку, как будто в ней можно спрятать злость, обиду и боль от суток молчания. Кольцо на пальце давит. Не физически — морально. Но она не снимает. Потому что если она сейчас снимет кольцо — она снимет всё. И если Самин не появится до конца этого дня — Рут… Нет. Не будет больше "Рут и Шоу". Лейла рядом. Молча принесла новый кофе. Не спрашивает ничего. Просто сидит. Потому что дочь её где-то там. А та, что сейчас молчит рядом с ней, любит её. И ждёт. Херш стоит у стеклянной арки, на вид — как охранник, но внутри — как человек, который видел, как Рут терпит. А значит, вот-вот начнётся ядерный пиздец. Он неподвижен. Только пальцы время от времени вздрагивают: он ещё не решил, кого убить первым — Шоу или Лис. Беар рядом с Рут, голову положил на её ногу — единственный, кто всё понимает, и ничего не говорит. И вдруг... Где-то вдали: "ВВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ". И воздух начинает вибрировать, как перед концом света или концертом Adele. Сначала вибрирует воздух. Потом — тень. Рут не двигается. Только поднимает взгляд. Лейла встаёт. Херш: — Это, случайно, не тактический удар? Рут: — Если да — он опоздал на сутки. Из-за облаков появляется вертолёт. Не новостной. Просто... очень старый, очень угнанный вертолёт. А сзади тянется огромный баннер: “Я МУДАК.” Лейла поднимает бровь: — Ну, по крайней мере, честно. На переднем сидении кабины вертолёта виднеется Лис, в пилотных очках и с лицом восторженного маньяка. В микрофон она орёт: — ВСТАВАЙ, ИМПЕРИЯ, ПОДЪЕХАЛА ТВОЯ ТРАГЕДИЯ! Вертолёт зависает у кромки террасы. Трос спускается. Лис, выглядывая из кабины, в мегафон: — Леди и джентльмены, доброе утро! Мы привезли то, что не купишь на Amazon: раскаяние, цветы и личный патент на одного социопата! По тросу спускается Самин Шоу. В чёрной майке, потрёпанной куртке, тёмных очках (не модных — похмельных) и с лицом, в котором сочетаются стыд, решимость и лёгкое желание выстрелить себе в ногу. В одной руке зажат букет цветов размером с мини-холодильник, в другой — папка с гербом Патентного бюро. На лице — выражение человека, который прошёл Ирак, но боится… свою жену. Сбоку — Лис, торчащая в открытом люке и орущая в громкоговоритель: — ПРИНИМАЙТЕ ОБРАТНО СВОЕГО ДЕТЕКТИВА! Херш смотрит вверх и тихо шепчет: — Сбросьте. Просто… сбросьте. Рут встаёт. Медленно. Холодно. Ветер бьёт в волосы, плед соскальзывает с плеч. Она выходит на середину террасы. Смотрит вверх. Беар начинает лаять. Сначала как охранник. Потом… как будто признаёт её обратно в стаю. Шоу приземляется. Почти грациозно. Вся в пыли, с мятой курткой и букетом, который больше неё. Выравнивается. Подходит. Херш первым замечает надпись. Приподнимает бровь. — Она... запатентовала себя? Лейла пьёт кофе, не отрываясь: — Всё-таки она моя дочь. Шоу подходит. Вручает букет. Молча. Быстро. Рут смотрит. Никакой улыбки. Пока. — Это цветы, — Шоу хрипло. — Очевидно. — Рут сдержанна. Пауза. Тишина. Шоу протягивает вторую руку. Папка. Официальная. С печатью.

ПАТЕНТ.

На: Самин Шоу. Владелец: Рут Гроувс. — Я… — начинает она. — Я не умею… говорить. Я умею убивать. Пытать. Вести себя как кусок льда. Но я не умею… тебя терять. И… если ты ещё хочешь этого ребёнка. И чтобы это была я… рядом. То вот: цветы, документы и официально подтверждённое признание меня мудаком. Рут не моргает. Потом делает шаг вперёд. Смотрит на патент. Уголки губ поднимаются, как закат, которого никто не ждал. — А если я откажусь? — голос мягкий, хищный. Шоу сжимает челюсть. — Тогда… Я всё равно буду приходить. Снова. И снова. С цветами, угонами, баннерами и пиццей из пяти штатов, пока ты… Пока ты не простишь. Рут медленно кивнула. — А теперь покажи документ ещё раз. Я хочу удостовериться, что там нет срока действия. — Бессрочный. — Шоу хрипло. — Как и степень моего идиотизма. Рут щурится. — И как ты описала себя в техническом описании? Шоу хрипло: — Цитирую: "Тактическая единица, подходит для секса, охраны, убийств, а также объятий в ночное время. Прибор сложный, но исключительно надёжный. Использовать с осторожностью. Не подвергать эмоциональному насилию. Поставлена на учёт в одной семье. Одна жена." Пауза. Беар подаёт голос. Лейла утирает глаза, в которых, конечно, "не слезы". Херш поворачивается к Лейле: — У неё всегда был странный способ говорить «прости»? — Это ещё и романтика, Херш. Рут не двигается. Только взгляд. О, этот взгляд. Смотрит. Долго. Молча. И наконец: — Я подпишу. Но только потому, что твоя задница достойна штампа. Шоу тихо: — Считаю это успехом. — Ты — абсолютная идиотка, Самин Шоу. — Да. — Но ты моя идиотка. Шоу: — Только твоя. По всем бумагам, чёрт возьми. Рут бросается к ней. Объятия — не театральные. Жесткие. Злые. Настоящие. Слёзы в уголках глаз. Лёгкий шепот: — Никогда. Больше. Так. Не делай. — Даже если это угнанный вертолёт? — Особенно если это, блядь, угнанный вертолёт. Баннер колышется в небе. Лис орёт сверху: — ДА ЭТО ЛУЧШЕ, ЧЕМ МОЙ ДИПЛОМ! А на земле обнимаются две женщины, одна — гений, вторая — социопат, обе теперь снова на месте. — Я не знаю, что хуже. Что ты сделала это. Или то, что мне это… нравится? Я всё ещё зла. И всё ещё люблю тебя. Но, сладкая… если ты ещё раз уйдёшь, ты официально будешь признана дефектным продуктом, и я продам тебя на eBay. Шоу хрипло: — Я официально принадлежу тебе. Можешь использовать, продавать, отключать. Только, пожалуйста… не оставляй. Их лбы соприкасаются. Беар радостно залаял. Лейла облокотилась на перила. — Я не уверена, что такое вообще легально, — пробормотала она. — Но, чёрт возьми, они не идеальны. Зато друг друга запатентовали. Херш поправил очки: — Я только надеюсь, что патент не предусматривает пункт «деактивация при расставании». Америка внизу делает фото. RootNet фиксирует эмоциональный пик. А Рут и Шоу входят в дом. Всё ещё несогласованные. Всё ещё несовершенные. Но снова вместе. 15:19. Наше время. Всё сливается в свет. Свет ламп, вспышек боли, света в голове Рут, который уже не белый, а ослепляющий — как будто всё вокруг кричит вместе с ней. Крики, стон, дыхание. Цепочка звуков, из которых рождается что-то первобытное. — Тужьтесь! — голос акушерки прозвучал как приказ в окопе. — Я ТУЖУСЬ, СУКА! — орёт Рут в ответ. Судя по силе, с которой она снова вгрызается ногтями в руку Шоу, тужится она действительно качественно. У акушерки на лбу выступает пот. У второй медсестры — молитва на губах. Они знают, с кем имеют дело. Умереть во время дежурства — не самая приятная перспектива. — Ещё немного! — кричит врач. — Мы видим голову! — ЕСЛИ ВЫ ЕЁ ВИДИТЕ — ВЫТЯГИВАЙТЕ, БЛЯДЬ! — Рут заваливается назад, тяжело дыша. Шоу уже не дышит вообще. Она потеряла дар речи где-то между словами «шейка раскрыта» и «начали!». Но она держит. Она держит руку Рут. Она здесь. Врачи не говорят — командуют. — Потужьтесь! Ещё немного! Видим голову! Рут издаёт звук, который не похож на человеческий. Шоу, стоящая рядом, сжимает её руку — до костей, до судорог, до ощущения, что это не боль, а точка слияния. Она не знает, как помочь. Она просто есть. Вся. С ней. Сейчас. Рут рычит: — Она застряла, потому что унаследовала твой упрямый лоб, Саааамииин! Шоу: — Скажи спасибо, что не унаследовала мой характер, потому что тогда она вообще не выйдет под таким эмоциональным давлением. — ПОСЛЕДНИЙ РАЗ! ДАВАЙТЕ! — ЕСТЬ!!! — орёт Рут. Шоу замирает. В одно мгновение… тишина. А потом — КРИК. Такой, который взрывает воздух. Небольшой, хриплый… и очень, очень живой. Шоу замирает. Рут откидывается на подушки. Пот, слёзы, полуобморок. Но в глазах — чистое, дикое облегчение. Шоу не может говорить. Шоу стоит, как будто ей в упор выстрелили в грудь. Грудь не пробита, но дыхание отнято. Потому что в руках врача — что-то маленькое. Что-то мокрое, кричащее. Что-то, что переворачивает всю её анатомию. Маленькая девочка. С миниатюрными кулачками, сморщенным носом, тёмным пушком на голове и лицом, на котором уже сейчас читается: "я порву вас всех". Шоу всё ещё не верит. Она стоит, не двигается. Рядом — жизнь. Рядом — их жизнь. Врач подносит девочку, завёрнутую в тёплую простыню. — Хотите перерезать пуповину? Шоу не двигается. — Я… — Она глотает. Берёт ножницы. Делает это. Один рез. Как в замедленном кино. И всё соединяется. Мир сдвигается. Система сброшена. Самин Шоу теперь мать. — Миссис Шоу? — медсестра подаёт ей ребёнка, — Хотите взять? Шоу смотрит. Её пальцы дрожат. Но она берёт. Маленький тёплый комок, который вдруг захватывает её палец. Маленькая ладонь. Маленькие ногти. И Шоу чувствует, как что-то необратимое ломается в ней. Как лед. Как броня. Как всё то, чем она была. Рут шепчет, уже тихо: — Самин? Она похожа… на тебя. Шоу глотает ком в горле. Смотрит на неё. — Она… Господи, она правда наша… Рут улыбается. Лицо уставшее, мокрое, прекрасное. Шоу не смеётся. Она просто плачет. Беззвучно. Гордо. Живо. — Я… Я буду рядом. Всегда. Ребёнок снова кричит. — Отлично, — хрипит Шоу. — Уже требует кофе. В палате — тишина, смех, выдох. Врачи улыбаются. Медсёстры вытирают глаза. Они выжили. И, возможно, стали свидетелями чуда. Шоу шепчет: — Вот дерьмо. Она уже смотрит как ты. Ребёнка подают Рут. И Рут… Рут замирает. Рут, которая обманывала ЦРУ. Которая держала в страхе половину сената. Которая знала, как управлять глобальной сетью из-под одеяла, с кофе и тремя строчками кода. Рут впервые не знает, что делать. Маленькая рука касается её груди. Маленькие пальцы сжимаются в кулак. И Рут… начинает плакать. — Привет… — шепчет она. — угроза глобальной стабильности. Шоу рядом. Смотрит. И даже не знает, как зовут все эти эмоции внутри неё. — Ты… сделала это. Ты… мама… Рут открывает один глаз. Измученный, злой, любимый: — Ты не отвертишься, сладкая. Мы обе. Пауза. — И, если ты снова оставишь меня хотя бы на одну ночь, я засуну тебя обратно в этот вертолёт и сброшу с него в Гудзон. Шоу кивает. Молча. Всё нормально. Это любовь. Ребёнок на груди Рут дёргается. Снова издаёт звук. Как будто что-то выговаривает. Шоу опускается на колени у кровати. И в этот момент — всё. Всё. Становится тише. Маленькая. Живая. Кожа почти прозрачная. Бровей нет. Нос смешной. — …блядь, — выдыхает Самин. — Она слышит, — говорит Рут. — Не матерись. — Серьёзно? Это то, с чего мы начнём? Рут улыбается. — Это то, с чего мы не хотим заканчивать. Пауза. Маленькая чихает. Шоу вскидывается: — Она дышит? Это нормально? Это чих? Медсестра сдержанно кивает: — Это чих. Шоу медленно выдыхает. Смотрит на Рут. Смотрит на девочку. — Она похожа на тебя. Рут качает головой. — На тебя. У неё уже мрачный лоб и выражение "всех нахуй". Шоу усмехается. Гладит руку Рут. Потом касается крошечной ножки девочки. — У неё пальцы. Пять. — Это нормальная комплектация, сладкая. — Я просто… проверяю. На лице Рут — измождённая, почти хищная, но нежная улыбка. Шепчет: — Мы сделали это, сладкая. Шоу вытирает глаза. — Ты. Сделала. Я чуть не потеряла сознание. Рут смотрит на дочь. Потом на жену. — Ты всё ещё думаешь, что не создана для этого? Шоу смотрит на маленький кулачок, сжимающий её палец. И честно отвечает: — Я не создана. Но я здесь. И я — её мать… И, чёрт возьми, я никому её не отдам.