ghost car

Дыхания просто не существует. Когда чувствуешь, как сердце качает кровь. И оно не только между рёбрами. Между каждой запчастью твоей гоночной машины. Оно качает бензин по трубкам, но, чёрт, Кант чувствует, как каждая его капля вливается в организм. Словно бы он — часть своей «тени». И звуки колёс не тревожат слух, потому что колёса — твои ноги. Каждая кнопка — отдельный орган. Мозг не задумывается, когда передаёт импульс руке или ноге. Так же как Кант не задумывается, когда жмёт на педали и заставляет свою малышку лететь, как молнию. Он с ней — одно целое. И когда ей больно, он чувствует боль сам. Он сходит с ума, и кажется, будто каждая частичка его разума получает дикое наслаждение. Адреналин разрывает его грудь на части, а зубы стискиваются сами собой. Гонки — его наркотик. Сам не понимает, как это действует на него. Но без них он больше не может жить. А ещё не может жить без признания. Ночь проносится перед глазами и остаётся за спиной. Красные фары оставляют длинные полосы, которые петляют по трассе и не заканчиваются. Пролетая сквозь дым колёс, пилот вгрызается глазами в красный задник. Стайл говорил об этом засранце. Рот Канта искривляется под бронёй шлема. Его жутко бесит, что он никак не может догнать этот алый кровавый и светящийся след чужой машины. В глазах появляется огонь, и где-то глубоко в лёгких начинает дымиться, наполняет их завистью и злостью. Красный призрак петляет перед ним, не давая обогнать. Нет. Не давая даже шанса подобраться поближе. Такой ли приём называют «захлопнул калитку». Вот-вот он точно съедет с трассы, потому что поддерживать эту сверхъестественную скорость просто невозможно. Но гонщик оказывается в сумеречной зоне, поворачивает по дороге, и Кант снова теряет его из поля зрения. «Блядство!» — кричит он на весь салон. Его нога немеет, потому что педаль надо дожимать до самого предела. Но Кант не обращает на это внимание. Белый глянцевый костюм облегает его тело, как защита. Его белая машина так и сидит у чужака на хвосте, как его тень. Нет, не таким образом он хотел прославить её имя. Кант всегда был номером один на трассе. Всегда. Всегда, мать вашу. И не думал он, что так выйдет из себя, пытаясь обогнать красную феррари. Эту «призрачную тачку» Кант видит впервые. Но он был готов. Был готов, как думал он сам. И только теперь, вспоминая слова Стайла о нём, понял, как же сильно недооценил новичка. Да какого к чертям новичка? Он гоночный монстр на гоночной красотке феррари. «Береги своё эго, дружище,» — сказал Стайл, похлопав друга перед заездом. «Я не могу объяснить, куда он исчезает, как появляется обратно, как не устаёт гнать, как сумасшедший, как заворачивает за считанные миллисекунды,» — Кант стискивает зубы, видя, что до финиша осталось совсем чуть-чуть. А «призрачная машина» так и осталась где-то впереди него. Его драйв превращается в острый кинжал. И чем ближе враг к финишу, тем больнее Кант чувствует порезы на своём сердце. Его белый порше разлетается в дребезги под гнётом его отчаянных мыслей. «Кто там за рулём? Кто, блять, там за рулём?» — Поздравляем! У нас новый победитель! — кричит комментатор, обезумев от увиденного, — Невероятно! Кант приезжает вторым с отрывом в одну секунду. И теперь напутствия Стайла как нельзя к месту. Руки и колени трясутся. Даже после полной остановки трясутся и дёргаются. Никогда Кант ещё так не напрягался. Голова полна разных мыслей, а больше всего жестоких. Гонщик не привык к злости и зависти, его не учили мстить и набивать морды до крови. Признаться, это редкость. Надо было что-то с собой делать. Потому что именно теперь, в эту ответственную минуту серебрянной славы, он думает о том, как бы набить сопернику морду. Штурман Стайл скорее помогал Канту в темноте избавиться от шлема, подал ему воду и всё продолжал болтать, не затыкаясь. У Стайла была лишь одна цель: не дать другу подобраться к красной феррари. Иначе — пеши пропало. Штурман знает это, его дружище кипел, как чайник, горел, как огонь, злился и дышал, как буйвол. — Спокойствие, мой пилот, спокойствие... — Стайл буквально сдерживает Канта в объятиях, пока тот извивается всем телом в белой коже, как змея, и пускает наружу язык от ярости, что захлёстывает всю его сущность. — К херам блять твоё спокойствие! Этот... — гонщик увидел, как парень в красном костюме снимает алый шлем, улыбаясь. — Этот коротышка! Что б его, сука. Пилот красной машины в ночи кажется ещё краше, и его чёрные короткие волосы, как смоль, отражают желтоватый свет передних фар; а щёки, отражая его, кажутся совсем восковыми — потому ли, что ещё блестят от пота и розовеют? Как он хорош! Его красная экипировка подчёркивает гармоничное телосложение. Такое же хорошенькое и компактное, как и его тачка. И его глаза вдруг зоркают в сторону проигравшего, так что тот аж застывает на месте с растянутым оскалом. Они такие маленькие, как два алмазика, но такие чёткие, нарисованные будто чёрной ручкой. Они смотрят, и Кант находит, что они умеют прожигать в таких чужаках, как он, пепельные дырки. — Приятель, остынь! — в этот момент Стайл толкает Канта в грудь, что тот аж влетает в дверь своей машины. — Ты совсем съехал? Приди в себя, это всего лишь гонка. В чём, твою мать, он виноват? Кант ощущает звёзды в глазах, и у него кружится голова, будто пляшет в хороводе в забвении собственных тупых мыслей. Чернота бензина в сердце вымывается, и помутнение разума рассеивается от слов штурмана. Он еле стоит на ватных ногах, залитых свинцом, пока друг уже чуть ли не думает давать ему пощёчину. Его волосы прилипли ко лбу, и весь вид был измученным. Кант вымотан. А «этому» хоть бы хны. Его причёска совсем не потеряла объёма: то ли короткие волосы невозможно примять, то ли кое-кто ехал на расслабоне. Вокруг победителя столпилась куча людей. Все визжали и орали, как прежде орали Канту. Щёлкали вспышки фотоаппаратов, люди открывали алкоголь, брали автографы. Вся эта суматоха финиша была настолько простой и скучной спустя много лет, просто немыслимо, как она надоела Канту. Но сегодня без неё ему было очень плохо, как будто у него отобрали что-то очень важное. И приходилось смотреть, как теперь всё это переживает кое-кто другой. Смуглый штурман «призрака» только и успевал подавать пилоту бумаги для росписи и кричать всем отойти на пару шагов. Этот красавец был неотразим в свете первенства и победы. — Как его зовут? — Иди и познакомься сам. Только, — Стайл стиснул зубы, сжимая костюм гонщика в руках, — нормально. Нормально, понял? — Я хоть когда-нибудь что-нибудь..? — Секунду назад, Кант. Держи себя в руках. И если тебе в бошку придёт идея отыграться с ним, тем более на бабки, я буду считать тебя самым тупым самоуверенным придурком. — Пусти, — грубо говорит пилот, оттолкнув Стайла и проходя мимо него. — Моё дело водить, а твоё — чинить. Он уверенными шагами направился к победителю, и, появившись на горизонте, завоевал внимание остальных. Надо же! Прежний чемпион идёт пожать руку сегодняшнему дебютанту? К Канту относились с уважением и любовью, даже несмотря на то, что сегодня лакомый кусочек — неуловимый незнакомец на красной феррари. Их вдвоём облепил круг людей, и Кант красиво улыбался всем, маша рукой в белой перчатке. Он никогда не терял лицо, если дело касалось гонок. Не мог себе этого позволить, ни в жизнь. Лишь когда оставался в тени, мог выдохнуть и почувствовать что-то, кроме притворства. Вот почему ему не нравилось всё, кроме заездов. — Поздравляю! — Говорит Кант с улыбкой, протягивая красивому гонщику руку. — Ты был великолепен. — Мистер Кант, я почтён! — ухмыляется жгучий мальчик, пожав сопернику руку красной перчаткой. — Меня зовут Байсон. Спасибо за поздравление. — Рад познакомиться. Они улыбались друг другу, пока вспышки камер преследовали их лица, их руки, их костюмы, их машины. Они улыбались до самого последнего. До самого последнего вздоха последней минуты, пока оба не скрылись в своих боксах. Напряжение внутри Канта росло. Он не мог понять, искренне ли кокетничает с ним этот Байсон, или глубоко в сердце ненавидит. Чужой взгляд вводил в ступор, и только Кант мог уловить все его тонкости на себе. Да, чужак разглядывал его именно так, как обычно господины выбирают себе сучек на ночь. Его лёгкие движения языка между губ, совсем незаметные, казалось бы, заставляли Канта то ли злиться, то ли оскорбляться, то ли трепещать от соблазна. Он был красив. Совершенен, как и его быстрая малышка на трассе. — Люди уже почти все разбежались, иди к нему в бокс и поговори с глазу на глаз, — Стайл уже возился с «тенью», осматривая её на наличие «ссадин и ран». — Я же вижу, тебе не терпится. Кант заканчивал переодеваться, когда штурман давал эту подсказку. Он был одет в тёмно-синюю рубашку, заправленную в джинсы с ремнём. Неброско, но чинно и статно. — Сам знаю, не лезь. И Кант вышел из бокса, окидывая взглядом всё вокруг. Ночь была тихая, и на автодроме уже не осталось фанатов и тех, кто пришёл поглазеть просто от балды. И сейчас прежний гонщик чувствовал себя свободнее. Он будто шёл поговорить не с красным костюмом, а с новым человеком. Правда же, в обычной жизни мы все обычные люди. Но обычный ли тот?.. До этого мы видели, как Кант давил улыбку, а в жизни никогда бы не стал подобного делать. Его руки были изрисованы татуировками, что будто бы придавало его образу ещё большей уверенности и притягательности. И нет, Канту это всё нужно не потому, что он неуверен. Наоборот. Он знал, что его мнение — его правда. И на какие-то поблажки или фокусы он соглашаться не будет. Просто чужак пробрался на его территорию. Должен знать, что Кант тут не клоуна строит. Что просто так без боя никто не сдаётся, и что с сегодняшнего дня игра и правда будет напряжённой. — Эй, феррари, — зовёт Кант, войдя в чужой бокс, — можно на пару слов? «Малыш» Байсон снял перчатки, как последний элемент костюма на теле, даже не посмотрев в сторону соперника. Он был одет в синеватые джинсы, белую майку, облегающую тело и ложащуюся по нему складками, и красную рубашку. Даже тут он не расставался с красным цветом, который предательски ему шёл. Но что больше привлекло Канта — золотые украшения. Серьги в ушах, цепочка на восковой шее, и прямо сейчас Байсон застёгивал золотой браслет на запястье. — Конечно, — коротко отозвался дебютант, и поднял на Канта взгляд. Ох, это было волнующе. Кант даже сам не понял, как сжалось его сердце. Он внимательно наблюдал за бегом этих тёмных раскосых глаз с очаровательными ресницами. В них явно была какая-то таинственная эмоция. Но гонщик не мог понять, какая. Он пытался подобрать что-то: злость? вообще не близко; отвращение? скорее наоборот; интерес? пожалуй, но не очевидный и смазанный, как туман. И виделось, что не только его тачка могла казаться «призрачной», но и сам он ходил, двигался, смотрел и разговаривал, как призрак. Только от этого незнакомец не становился менее очаровательным. Как там говорил о нём Стайл в самом начале? «Он явный гений. Все, кто видел его заезды, отмечали, что он быстрее, чем кажется. Он как призрак на трассе. И очевидно, совсем не новичок. Кто бы позволил новичку разъезжать на феррари? Берегись его, Кант.» — Ты домой? Давай подброшу, поболтаем, — ухмыляется Байсон, выйдя с Кантом наружу. — Забыл, видимо, с кем говоришь, — грубо оскорбился тот, сложив руки на груди. — Что ты хотел? Какие-то проблемы? — его голос был короток и спокоен, а взгляд смотрел немного устало, с неким небольшим презрением и интересом. — Считай, что это вечеринка в честь твоего дебюта, — Кант очень сдерживался от любых прикосновений, но ему так и хотелось тыкнуть Байсону в грудь пальцем. — Больше никаких поблажек не будет, имей в виду. Я своё звание чемпиона тебе просто так не отдам. — Ух тыж пух тыж, — Байсон прыснул, усмехнувшись и встав прям напротив Канта. Они стояли лицом к лицу. Но несмотря на превосходство в росте, Кант чувствовал себя напряжённо. Глаза напротив уже имели небольшую изюминку. Язвительный тон в голосе, больше похожий на злость, совсем не вязался с ними. Глаза точно смотрели на белого гонщина так, будто хотят подчинить его и хорошо отыметь. В них горел огонёк, и Байсон вот-вот заведёт свой мотор. — Сегодня была поблажка? Кант не нашёлся, что ответить вот так сразу, так что ляпнул наугад. Точнее, все же понимают, он не хотел признавать правду. — Хотел на тебя посмотреть, немного не рассчитал силы. Да, только как же Кант умолчал, что всё тело его болело, будто выламывает изнутри; сердце колотилось, как будто он выпил несколько ред буллов залпом; на весь салон орал матом, потому что понимал, что не может его догнать, даже выжимая из себя все соки. Не может догнать не потому, что жмёт, и ему не хватает оборотов — хотя всё можно было списать на это — а потому, что кроме этой модели у «призрака» было ещё что-то поважнее. И Байсон, что б его чёрт побрал, всё это каким-то образом чувствовал и прекрасно знал. Он всё знал, всё... И то, что он чувствует, чувствовал Кант. Его повергало это в шок. И, увидев, как соперник смеётся на его ответ, чуть не вышел из себя. Его грудь поднялась от злости, глаза загорелись огнём, и вот-вот Кант набросится на Байсона и задушит сильными руками. Задушит, потому что безумно не любит делиться своим. Однако внезапно все его эти эмоции лопнули. И от слов Байсона Кант встал в такой ступор, что чуть ли не отпала челюсть. — Детка, если понравилось, как я гоняю, не стесняйся. Давай прокачу тебя. Вот это пиздец! Рука Байсона трогает его ремень, поддевая пальцем. И теперь Кант уверен точно: соперник флиртует с ним. Прямо сейчас его взяло такое чувство, которое сравнить можно было только с тем, будто он, проезжая на своей порше к финишу, внезапно съезжает с трассы куда-то сильно в сторону и не понимает, что вообще происходит; теряет курс, как компас, у которого внезапно сбилась стрелка. Байсон прикрывает глаза, проводя языком между пухлых губ. Он хорошенький в этой одежде и тоже совсем непохожий на того, кто бы мог безжалостно мстить или набивать морды. Байсон был сладким на вид, как ягодный десерт. — Чего-чего, блять? — Кант не может поверить своим ушам. — Ты с самого финиша весь кипишь. Надо бы развеяться. Давай прокатимся вместе, а я расскажу тебе пару приёмов? Ну это уже просто ни в какие рамки. Кант не понимает, что за бред творится. И почему вдруг соперник, который раньше вызывал лишь зависть и злость, обиду, даже страх, теперь вдруг стал цеплять его, и гонщик мечется, как рыба в аквариуме. Байсон такой загадочный и харизматичный, что Кант не может себе соврать. Он считает его безумно крутым. Он понимает это, стоит лишь представить, как они с Байсоном сидят в одной машине. Тот держит руль, нажимая на газ, и Кант чувствует, как слабеет перед его образом. Это безумно глупо. Просто ужасно глупо. Но в моменте Кант ловит себя на мысли, что очень зациклился на соперничестве. И в голове возникли слова Стайла: «Приди в себя, это всего лишь гонка. В чём он виноват?» Чужие глаза смотрят на него, не мигая. Чужая рука трогает бедро, а на лице потихоньку возникает улыбка. — Ты шутишь? — Зачем соперничать вне гонки? Зачем, если мы оба чувствуем, что хотим сблизиться. Кант вообще не подавал виду, что хочет сблизиться. Каким образом Байсон узнал об этом? Нет, он был странным. Странным, загадочным и читающим всё насквозь. От этого по спине проходился холодок, становилось жутко. Однако Кант не мог отказать себе. Ему хотелось последовать за очаровательным гонщиком на феррари, как бы сильно он ни привязался к званию чемпиона. Это был первый соперник, что утёр ему нос, и именно поэтому в нём особенный шарм, дополнительный, которого не было ни у одного на трассе перед Кантом. — Иди за мной, — тихо говорит Байсон, развернувшись. Его уверенная но мягкая походка была похожа на кошачью. Носки его туфель задевали воздух, но плыли по дороге сплошным движением. И оно снова заставило Канта задуматься о призрачной стороне. Байсон, кажется, сам двигался, словно приведение, не только его машина. И хоть у них всего лишь уличные непрофессиональные гонки, без особо богатых спонсоров и огромных камер с приближением в десятки раз, тачка Байсона была красивой, как золушка на балу. И все модели, участвующие в гонках, не были болидами (одноместными гоночными) — на такие модели просто не хватает денег. Кант всё ещё считал свою белую «тень» непревзойдённой, однако красная феррари заставляла его рассматривать себя. Он не мог отвести от неё соблазнённых глаз. Это очень дорогая модель, только от одного упоминания её Кант и Стайл насторожились и едва ли поверили в такое. Лаконичная, маленькая, вишнёвая и гладкая, она смотрела на гонщиков и приглашала прокатиться. — Нравится моя малышка? — тихо говорит Байсон, поглаживая рукой корпус своей машины. Свет в боксе горел приглушённо. Никого здесь не было, хотя Кант ожидал видеть смуглого штурмана. Видимо, гонщик собирался сам осмотреть свою машину. Может, планы внезапно изменились, и болтовня с соперником показалась победителю лучшим решением? — Как её зовут? — Ночной поцелуй, — Байсон улыбнулся, и было видно, что он говорит с нежностью. — Серьёзно? На трассе все знают её, как «призрака». — Ночные поцелуи часто бывают призрачными и неуловимыми. И не поспоришь. «Какое имя-то выбрал, он романтик,» — думает Кант, смотря на Байсона и изучая его движения, его тело, его выражение лица. — Хочешь, дам порулить? — Нет, спасибо, — без сомнений отвечает Кант. Что за бред? А то будто он собрался подачки какие-то принимать, даже несмотря на свою юношескую мечту попробовать какую-то очень престижную модель. — Я не расскажу твоей белой крошке, она не узнает. Попробуешь что-нибудь новое, в этом же нет ничего такого. И Байсон открыл дверь своей двухместной феррари, показывая Канту все секреты его машины изнутри. Далеко не каждый согласится вот так просто дать свой автомобиль чужаку. Это личное. Как одежда, телефон или постельное бельё. И если уж кто-то предлагает тебе сесть в его гоночную машину, значит, считает тебя если не другом, то уж точно не врагом. И этот поступок Канта так поразил, что он и не знал, что же делать. С одной стороны это страшно: соперник вдруг даёт порулить собственное авто, причём Кант уже давно не водил ничего, кроме своей личной машины и своей гоночной порше. С другой стороны отказывать уже ужасно неприлично: Байсон хочет доверить ему родное, а он что? К тому же соблазн был просто невыносим, Кант не любил упускать замечательные возможности. — Да чего ты такое лицо строишь? — улыбается победитель. — Не отказывайся. Кант со вздохом садится за руль. И на этом моменте он понимает, что пути назад уже нет. Как в гонках: если стартовал, нужно закончить заезд, в противном случае придётся соскребать с трассы твой дорогой спорткар, если не твои мозги. Машина Байсона очень удобная и более просторная. Как так? Она явно компактнее, чем машина Канта. Но порше Канта четырёхместный, феррари же Байсона двухместный авто. И так непривычно тут всё, всё по-новому, аж боязно нажимать на кнопки, хотя всё выглядит очень знакомо. Пахнет хорошо и дорого. Удобный обзор, да и вообще, внутри эта малышка никак не уступала виду снаружи. Всё таки имидж говорит сам за себя. Байсон видел, с какой неподдельной внимательностью и чуткостью Кант рассматривает его салон и управление. В его глазах нету ничего, кроме интереса, волнения и любопытства, восхищения. Как будто ими он мог всё это почувствовать и потрогать, ощутить под кожей. Кажется, ему очень понравилось, хотя и с губ не слетело ни одного слова, междометия, а на лице ни одна мышца не дёрнулась. Этого и не нужно было. Его взгляд всё сказал сам, его руки, ласково гуляющие по рулю, изучающие его. Касания Канта к рулю показались Байсону интимнее, чем к чему-либо: они держали мягко, водили по нему нежно, будто любовник трогает предмет своего обожания. Разве не каждый гонщик так обращается со своей алюминиевой малышкой? Э, нет. Тот явно видел в ней не только гоночную машину, он видел в ней что-то живое и настоящее, как в верном друге. Татуировки Канта заставляют рассматривать каждую деталь, хоть в полутьме это сделать очень тяжело. И Байсон уже не скрывает от самого себя то, что так упорно пытался сдержать внутри, где-то за кучей органов и костей. Он прикусил губу, смотря на чужие руки. Да. Да, кажется, Байсон хотел их не только на руле своей машины... — Мне повести по трассе? — спрашивает Кант, поворачивая голову на гонщика рядом. — Только не увлекайся, мы без экипировки. — Вижу. Кант завёл мотор, закрывая глаза. А Байсон вместе с ним. Воздух прорвал тихий мурчащий шум, всё больше набирающий обороты. Они оба настраивались, становились одним целым с гоночной машиной, потому что без этого никак нельзя начать заезд. Надо почувствовать, как внутри тебя заводится мотор, и как вместо крови к сердцу подступает бензин. Словно наркотик, эта шустрая жидкость наполняет лёгкие и вены, давая энергию ехать. Это потрясающе. Байсон делал это быстро, потому что в своей машине чувствуешь себя увереннее. А вот Канту ещё потребовалось какое-то время сфокусироваться. В его голове было много мыслей, и он потихоньку избавлялся от них, оставляя только наслаждение от того, как гудит и нежно рычит мотор. Да... Кант чувствует его где-то будто у себя в заполненных лёгких. Он вибрирует и заставляет поверить, что машина — ты сам. Пилот выезжает на трассу, набирая небольшую скорость. У него нет цели гнать куда-то, как голодное животное в лесу. Он просто знакомится, отдыхает и пробует. Тем более разгоняться прямо сейчас опасно. Байсон сидит спокойно, но внимательно изучает гонщика рядом не чтобы контролировать его, а чтобы уловить каждую деталь его выразительной соблазняющей красоты. И слова сами вертятся на языке, и в мыслях уже полная путаница, но Байсон точно знает, кто он, и как ему всего добиться. Глупо, скажете, вот так просто мечтать о гонщике, которого встретил на трассе первый раз в жизни. Однако и к Байсону ещё никто так близко не подбирался, как этот чудик на белой порше. Ну надо же: всего одна секунда. Невероятно. Он любит скорость? Любит скорость во всём?.. Это казалось дико сексуальным. Взгляд Байсона внимательнее изучает чужие татуировки, когда свет фонарей позволяет увидеть, и кусает губу снова, потому что они задевают у него внутри что-то поважнее костей. Они постепенно проносятся в пучину ночи, которая заставляет гоночную лететь, как по воздуху. Желтоватые фонари оставляют на Канте следы на несколько секунд, а потом скрываются... И пилот не обращает на них внимания. Ему больше по душе запах ночи, её тонкие нотки свежести, хотя спорткар герметично закрыт — нельзя, чтобы воздух проникал в гоночную на заезде — каким-то образом эта жаркая свежая прохлада чувствуется на его лице и расстёгнутой сверху рубашке. Это кажется просто безумным. Байсон видит этого гонщика впервые, но у него что-то щёлкает. Он ощущает это триггерами, похожими на чирканье по колёсику зажигалки. Иногда чужие движения за рулём так заводят его, он он испытывает это: будто он зажигалка, и в животе бьёт искра, стоит Канту надавить на колёсико. Байсон вполне может это объяснить. Но даже такой уверенный молодой человек, как он, будет волноваться. Да, возможно, по нему не заметно. Возможно, он и не покажет этого. Но внутри явно что-то трогает его, заставляя снова и снова кусать губы, перебирать пальцы, поджимать ноги. Хорошо, что Кант не видел, как буквально перед тем, как он зашёл в бокс, Байсон надевал джинсы и, нащупав рукой в кармане кое-что, уже не стал доставать это кое-что на глазах у соперника. — Давай притормозим, расскажешь свои впечатления, — Байсон беззаботно улыбается, чуть наклонившись к уху Канта. И тот послушно съезжает с трассы вбок, то ли от страха, то ли от облегчения, то ли от чего вообще? Да всё таки машина Байсона, ему и решать, что с ней делать, а что — нет. И, притормозив, пилот выдыхает, расслабившись. Его руки разжимают руль и укладываюся на колени очень небрежно, но спокойно. Нога уже почти не болит. — Ну как? — Да как тут ещё... Ну, полный улёт, что и ожидалось,— совершенно свободно и честно говорит Кант, потому что скрывать тут нечего. — У моей немного меньше оборотов. Крутая машина, она если крутая, то и что тут врать? Движения мягкие но быстрые, как у пумы, а про визуальную часть вообще тогда можно и промолчать. Как будто тут мог быть другой исход... — Мне вот что интересно: ты её ночным поцелуем назвал, потому что целовался в ней с кем-то? Кант откидывает голову на сидение, заплывший взгляд переведя с дороги впереди на спутника. Его глаза большие и заполненные почти до самых краев из-за темноты радужки. И когда свет фонарей плескается в них, кажется, что они точно говорят с тобой о чём-то живом. И смугловатая кожа в ночном свете кажется более выразительной, подчёркивая острые скулы. Ему не хватает только сигареты для этого смазанного вида, чтобы лёгкий дымок застилал щёки и красиво растворялся после. — Был бы у меня такой опыт, — Байсон горько ухмыльнулся, отведя взгляд. — Девушки редко интересуются гонками. Совершенно простой вывод спутника показался другому логичным. Однако Кант пока даже не догадывается, что Байсон никогда не собирался и не собирается катать девушек в своей феррари. Он может представить такое, только если... — Для меня интересоваться мало. Нужно быть одержимым, — и он снова вернул взгляд, на этот раз более глубокий и задумчивый. Но от этого взгляда у Канта внутри что-то сжалось. Он спокойно сглотнул, не подав вида, конечно. Но он явно заметил, как медленно в чужом выражении лица что-то поменялось, и опять Байсон рассматривает его слишком пристально, и Канту кажется, что он полностью наг. Никогда мужчина не смотрел на него так. Это смущает, как будто Кант или скромная школьница, или ночная бабочка. Да и что за вещь такая в нём интересная, чтобы на него так пялиться? Это ведь не было враждебным взглядом ненависти, когда соперники дольше рассматривают друг друга, а не друзей. Это был взгляд совершенно невыносимый. — А ты сам целовался в своей машине с кем-нибудь? — продолжает Байсон, немного потушив свой голос, как фитиль свечи. — Нет, — Кант отворачивается, потому что более не может выдержать натиска тёмных глаз. Ему кажется, что если не будет их видеть, то и рассматривать они станут его меньше. Но это был обман. — Хочешь попробовать? У Канта потемнело в глазах, и это чувство было таким, словно он гнал по трассе, а на ней внезапно выключили все фонари. Более того, рычащий мотор будто заглох, и гонщик ощутил полную тишину от страха или внезапного смущения, жгучего сердце пламени. От такого предложения он резко поднял взгляд, пытаясь найти что-нибудь ясное в чужих глазах. Ему же не послышалось? — Чего, прости? Его голос был чем-то между шёпотом и криком; совсем потерянным и возмущённым. Лицо гонщика напротив ломало не только его тембр, его выражение горячего смугловатого лица, но и его инстинкты и мысли. И ранее очевидные Канту вещи теперь становятся под вопрос. Под кучу вопросов. Он чувствует себя неуверенно, он чувствует себя так, будто Байсон какой-то особенный. Да, Байсон был таким, но Кант чувствует что-то ещё. Что-то иное есть в его тени на сиденье, в его прикрытых ресницах, в его образе, который пожирает живьём и заставляет сердце биться, как на заезде. И пока Кант под сильным натиском чужого горящего ореола не может сообразить, что ему делать, и система его тела даёт сбой, Байсон наклоняется к нему вплотную; не желает тянуть. Кант касается его носа своим невзначай, прикрывает глаза и смотрит вникуда, ощущает тёплую призрачную руку на своей шее и забывается. И когда пухлые губы напротив накрывают его собственные, становится совсем поздно, чтобы очнуться. Мотор всё ещё мёртв — он не издаёт ни звука, хотя машина пропускает вибрацию, которая попадает прям в бензиновую кровь — может, потому, что у Канта затмевает разум и закладывает уши. В глазах плывёт, покрывается странной радугой лучей, деформируется, как будто Кант вот-вот расплавится. Чужак присваивает себе его бессильные губы, которые сами открываются от шока. Байсон касается его кадыка большим пальцем, и это Кант тоже позволяет ему сделать, потому что уже не соображает, куда дел свои собственные руки. «Красный призрак» вытягивает изнутри белого гонщика что-то очень большое, что томилось в его лёгких долгое время. Он кусает его нижнюю губу и затыкает рот языком, чтобы это страшное «нечто» не вырвалось и не покинуло Канта, который только что почувствовал его на поверхности. Толкает это горячее вещество обратно и мешает его своими движениями, заставляя Канта ответить и помочь разделить на двоих. Да. Теперь Кант точно понял, что пытался в себе потушить и спрятать. А сейчас он разделяет это чувство с притягательным Байсоном. Они насыщаются им оба, как гоночные машины, когда поглощают топливо. Это питает их и заводит до пределов. Теперь нет никаких «может быть» и «а вдруг». Есть только: «блять, как я схожу по нему с ума». Никогда ещё Кант так страстно не целовался ни с кем. Ни с кем не позволял себе быть настолько горячим, хотя у него был опыт с девушками, и было их много. Он думает об этом, пока его язык сталкивается с чужим и они крутятся друг с другом, как в центрифуге. Когда в его голове стала возможна подобная связь с парнем? Кант не знает, и ему уже, кажется, насрать. Потому что Байсон заводит его мотор, который в человеческом теле называется «сердце», и гонит его с бешенной скоростью на поворотах. А Кант обожает дрифт. Горячие руки плавят шею, а потом обводят каждый изгиб, скулы, уши, и влазят в волосы. «Куда мы?» — проносится в голове, и белый гонщик наконец-то приходит в себя, уже успокоившись. Он слышит рёв феррари, он чувствует каждую частичку своего тела, находит, что руки его теперь прикованы к чужой талии, и в разуме его совершается перелом. «Что мы творим?» — снова говорит откуда-то голос разума, что наконец-то очнулся. Это было зря. И сердце Канта уже не стучит так шустро, потому что разум давит на него, сдерживая движения. Время поворачивается вспять, и, заметив, что его губы втискиваются в чужие, Кант отталкивает соперника. — Мне уже пора, прости, — он старается не мешкаться, потому что его сердце вот-вот станет громким, и мозг уже не сможет сдерживать его порывы. Его тело вспорхнуло, как птица, и вот уже открыта дверь, а тело вылезает наружу. Такая реакция нормальная для того, кто вот только очень нагло сжимал чужие бёдра в руках и отдавался, как не отдавался ещё никому? Страшно сделать это с мужчиной? Страшно признаться самому себе, что готов любить, как не любил ни одну? Он готов подчиняться мозгу, разуму, который вторит снова и снова призрачные сомнения, который стискивает каждое его движение оковами? Для заезда нужем мозг, который не может почувствовать и понять собственную гоночную? И неужели это всё?.. — Стой! — Байсон крепко хватает руку Канта, как будто в ней вся его ценность, и силком сажает обратно. — Кант... — его взгляд поменялся, тот, к кому обратились, понял это мгновенно. Глаза Байсона были успокоены и полны сожаления. — Ты злишься? — Из-за чего? — Я видел, как ты вёл себя после гонок. Хочешь победить меня? — голос тоже стал другим, он как будто что-то пытался предложить. — Хочу. — Тогда позволь мне немного помочь. Я обещал показать тебе пару приёмов. Была не была. Канта уже всё это так замучило, что он хотел выплеснуть эмоции, и заезда ему сейчас ой-как не хватает. Он видел искреннее желание Байсона провести с ним время, и, надо признаться честно, оценивал это. Все его предрассудки ушли, обиды стали незаметными, потому что, когда человек настолько очевидно желает лишь дружбы, как тут можно продолжать злиться? Да и что подобное поведение могло сказать о Канте? Байсон честно выиграл в гонке, а тот настолько обиделся, что перестал оценивать чужое поведение трезво и справедливо? Нет, Кант совсем не такой человек. И он тоже хочет остаться. Не только потому, что ему льстит внимание «красного призрака» и не потому, что ему просто любопытно изучить спорткар противника. Но оттого, что уже всё существо Канта желает побыть рядом. Желает принять свои ощущения, а не сбегать. — Сядешь за руль? — Сяду, — Байсон ухмыльнулся, и его фигура выросла над головой Канта в ночном свете, искривив тень на потолке. И не успел гонщик опомниться, как эта фигура придавила его колени, усевшись поудобнее. И ростом Кант был выше, так что его голова спокойно выглядывала из-за плеча коротышки. Это хотя бы не закрывало обзор. Однако такая близость просто убивала: чужое тело втиснулось в него полностью, чтобы уместиться на сиденье — от ног до ключиц Кант чувствовал Байсона, и ему становилось неловко. Чужая шея напротив губ, талия напротив рук, а про последнюю точку касания я не скажу. Можно предположить точно, что соперник просто прижал его в тупик. И, задрожав от волнения, Кант тихо сказал Байсону на ухо: — Ты собрался вести машину вот так? — Дурень, машину будешь вести ты, я лишь буду помогать, — красный гонщик силком уложил чужие руки на руль, а своими стопами прижал чужие плюсны. — Выезжай. Кант опешил от реальности, и, хер знает почему, он слушался Байсона во всём. Может, это всё потому, что действия того приводили в дикий шок, после которого сделать с собой что-то было нереально. А может, потому, что было страшно или интересно, а может, всё вместе. И его ноги нажимают на педали. За считанные секунды Кант выезжает на трассу, появляясь в «ранге гонщиков». Он гонит хорошо, следит за скоростью и рулём, потихоньку разгоняясь. Казалось бы, ему надо думать о заезде, о том, как не ударить в грязь перед соперником, показать ему свои сильные стороны, похвастаться умениями и вообще в целом не давать себе поблажки. Однако как на зло Кант всё это делал на автомате, его «гоночные» мысли о поворотах, управлении, стрелках приборов, машине летели скорее, чем он успевал контролировать ситуацию, они сидели у него на подкорке, пока истинные чувства и эмоции оставались совсем другими — мыслями на поверхности. Они были о Байсоне. О том, как его руки накрывают его собственные на руле, о том, как его ноги вжимают собственные ноги в педали, о том, как он ровно дышит и о том, как его задница нежно елозит по паху. Сердце начинает сжиматься, уже не в силах поддерживать темп авто. Как борохлящий двигатель, оно гонется на скорости, а потом резко колет, и Кант теряет управление, его заносит в сторону. Однако ненадолго, буквально на одну секунду. И чем больше он старается сохранить управление, чем дольше едет, тем почему-то приятнее ему становится. Глаза закатываются на долю времени, в животе потягивает, колени дёргаются, и вся машина пульсирует, как и сам водитель. В рассудке туман, и Кант не знает, почему он делает так много ошибок. И это замечает не только он, а это страшно. Что же делать? Кант до последнего старается сдержать себя в руках. И даже когда щёки двух гонщиков невзначай касались друг друга, Кант тут же делал движение, чтобы отстраниться, а Байсон громко ухмылялся и помогал ему сохранить при этом управление. — Ты устал? Почему так неладно ведёшь? — Мне тяжело, пока ты придавливаешь меня, — Кант цокает языком с обиженным видом, однако чуть не покраснев от замечания, как пристыженный ребёнок. — Смотри, не дави так сильно, попробуй поймать волну. И вот эта комбинация с рулём. Байсон направляет ногу Канта, помогая рукой развернуть руль. Феррари мурчит и бежит мягко, как кошка. Чёрт, сразу видно, чья она: она полностью слушается своего хозяина. И Кант понимает: Байсон по-настоящему отличный пилот. Ему становится немного завидно, он задаётся вопросом: а справлялся бы он лучше Байсона на своей «тени», или ас смог бы с первого раза понять её лучше хозяина? И уже он не уверен в том, что может победить. В том, победит ли когда-нибудь вообще. — Байсон... — говорит измученный голос. — Хочешь устроить гонки? Байсон ласково двигает бёдрами, закусывая губу. Если бы он не контролировал феррари, Кант уже б давно разбился всмятку. Первый пилот полностью потерял управление, когда почувствовал, что его тело сошло с ума. Сначала он совсем не придавал этому знакомому чувству значения. Но постепенно оно начинало пылать в его жилках. Канту подменили топливо, и его организм начал перегреваться, давать сбои. У него закатывались глаза, когда он откидывался на сиденье, ноги совсем ослабли и губы беспомощно приоткрывались в немом стоне. Байсон точно чувствовал, какой же Кант горячий, и ему безумно нравилось стеснять его своими ягодицами. — Какие гонки?.. — уже словно пьяный молвит Кант, убирая руки с руля. Они как по волшебству лезут Байсону под майку и обнимают голую талию. Она плавится под горячими ладонями, Кант чувствует, будто опустил их в кисель. Это конец. Он краснеет от жара, что охватывает его, как сладкий мираж. Его мотор совсем выходит из строя, и силы на исходе. Чёткие очертания выдают душевные муки. Но самое страшное, Кант знает, что Байсон чувствует это даже лучше него. — Гоночный заезд, — отвечает тот, потихоньку останавливая феррари. — Байсон, — тихо беспомощно шепчет белый гонщик, кусая губы. — Я дам тебе возможность себя обогнать. Ты же понимаешь, о чём я? Мир рухает, и Кант ясно понимает, что противник имеет в виду. В таком плане он... Гонщик заставляет себя посмотреть в окно, потом вперёд на свет фар, и этого ему хватает, чтобы осознать, в какой ловушке он оказался. Он уже готов к реваншу, это чувствуют оба. Только необъяснимый страх нападает на него, как чёрный кот из-за угла. Потому что никогда до этого ему и в голову не приходило, что подобное случится. Тем более при таких обстоятельствах, в чужой дорогущей феррари, поздно ночью в центре душного Бангкока. Байсон заводит руку за спину и наощупь лезет ей по животу Канта. Тот задерживает дыхание и закрывает глаза от волнения. Всё тело как раскалённое, такое парень чувствует впервые. Ему так хорошо, что он сходит с ума. Мысли вытекают из него, оставляя в голове только сор и мелкие обрывки живых чувств, которые играют с ним злую шутку. И вот уже он слышит звук ширинки, чувствует, как мягкая ладонь достаёт его и изучает сверху вниз. Поразительно! Вот-вот внутри всё закипит. Знакомое приятное ощущение сейчас кажется совсем незнакомым. Невероятно смазанным в пространстве, но чётким и ярким в ощущениях. А Кант всё равно почти не открывает глаз от страха, хотя он не привык сбегать. Но если всё зайдёт дальше, ему придётся посмотреть, рассмотреть чужое лицо в подробностях и позже вспоминать каждую особенность, каждую эмоцию на нём. Рука Байсона нежно двигается по всему периметру, не оставляя пилоту даже шанса сбавить обороты. Он лишь сильнее заводится, уже не зная, как себя сдерживать. Откуда противник знает, как так умело делать это, хотя сидит спиной? — Пиздец... — тихо шепчет Кант, сжимая чужую талию в руках так, что у спутника остались бы следы от этого. — Отыграешься на мне, я даже поддаваться не буду, всё по-честному. Голос Байсона отпечатывается в разуме, и Кант уже не может уловить, откуда он доносится. Гонщик прекрасно всё знает, однако теперь, задумавшись об этом, он сомневается, раздался ли голос сзади, сбоку, или вообще всё это — обман разума. Нет, Кант не открывает глаз. Он слушает тихий мотор приручённой феррари и в унисон с ней приручённо рычит сквозь стиснутые зубы, надеясь, что Байсон не услышит. Его ноги дрожат, но из-за того, что машину немного трясёт, Кант надеется, что это не заметно тоже. Рука партнёра лезет куда-то ниже и ласково сжимает мошонку — у Канта вот-вот проступит пот на лбу. Он не может сдержаться, кротко низко застонав то ли от волнения, то ли он приятного шока, то ли просто потому, что его трогает Байсон. И его голова откидывается ещё сильнее, шея изгибается и показывает выпирающий кадык. О чём же думает этот гонщик? О том, что будет дальше. Все мысли Канта сейчас настолько сосредоточены на Байсоне, на том, ради чего он вообще здесь торчит, что забывает про свои собственные принципы и прошлые обиды. Да какой тут отыграться? Кант уже каждой частичкой тела хочет его, а не сраную победу над ним. И разум загоняет его в клетку, в которой есть только он и тигр, что вот-вот на него накинется. Аура того настолько сильная, что противостоять возможно только в собственных фантазиях. И даже не до конца понятно, кто он, этот таинственный гонщик на красной феррари. Призрак ли, или живое произведение огня? Кант чувствует, что с каждым новым движением горячей чужой руки он становится слабее. Байсон приближается к нему и в прямом и в переносном смысле. Он откидывается на трепещущую грудь Канта своими лопатками, обрамлёнными красной накидкой, и ласкается к его щеке носом, показывая оскал, а потом кусает ухо, точно хищник. В его глазах тлеет пепел, смешанный с красным воском, угольки внутри вот-вот вспыхнут. Кант вздрагивает, сдержанно завыв, как беспомощное животное перед тигром. Этот жаркий укус заставил его почувствовать что-то такое, что, в свою очередь, заставило ноги вжаться в пол, грудь разорваться на части, а всю кровь пустить по венам и артериям к твёрдому органу в ласковых руках Байсона. Чужак дразнит его, трогая в самом чувствительном месте большим пальцем, и у белого гонщика дыхание сбивается так, что он вот-вот задохнётся. Глаза закатываются и тухнут в невероятном желании адреналина. Как, мать вашу, у Байсона так умело получается делать из Канта поддающуюся на всё суку? — Отпусти, блять... — мучительно стонет Кант, кусая губу и царапая Байсону бока сильными руками. — Ты уже на трассе, малыш, нужно закончить заезд. Блять, лучше бы Кант молчал, ей-богу. Услышав такой пепельный полушёпот красного гонщика на ухо, который застилал разум, как дым от сигарет, Кант точно понял, что пропал в собственной слабости. Смущение смущением, но когда-то его сильная натура переломится, захотев закончить заезд, да закончить так, чтобы прийти к финишу первым. Да, Кант потихоньку сходит с ума, но когда-нибудь наступит секунда, когда он станет невменяемым. И Байсон каждым своим действием приближает это событие, заставляя противника сломаться. Чужой язык огибает его ухо, спускаясь по шее чуть вниз. Первый раз кто-то оставляет на нём подобные знаки. Они как ключи от уязвимости его сердца. Байсон чувствует спиной, как вздымается грудь Канта, как она сжимается и расширяется, как бешено колотится его сердце. Его рука, такая крохотная по сравнению с размером в ней, сжимает чуть грубее, и Кант вздрагивает, не выдержав и отчаянно застонав: — Господи, да запрыгивай уже! Ты хочешь, чтобы я пересёк черту без пилота?! Наступает тишина длиною в три секунды, но кажется, будто в целую вечность. Байсон откровенно улыбается, закусив нижнюю губу, чтобы сдержать свой смешок. Но у него это плохо получается, и Кант точно видит, как гонщик счастлив слышать это из его уст. Его чёрные короткие волосы становятся только темнее от улыбки передних зубов, что крепко сдерживают нижнюю губу. Кант прикрывает глаза, пытаясь успокоиться после такого жаркого высказывания. — Смешно тебе, сука, — он ругается и отводит взгляд, пытаясь хоть как-то отвлечься и не чувствовать себя пристыженным. Раньше он занимался любовью только с девушками, где он был король. Он действовал, он ублажал и заставлял их трепещать. А теперь он взрывается на части, осознавая, что кто-то грубо держит его самого за горло, и что самое страшное, Канту это дико нравится. Ему нравится, когда Байсон вытворяет что-то, от чего у него трясёт всё тело, от чего щёки вот-вот сгорят и внизу так сильно тянет, что Кант скулит. Всё в голове запуталось, ведь ещё некоторое время назад Кант ещё оставался в разуме. Теперь же он зажат и пьян, его тело поддаётся каким-то инстинктам, он даже сам не понимает, каким. Не может быть, чтобы он так глупо... просто от того, что привлекательный дебютант сел к нему на коленки. Нет, это сводит Канта с ума. Байсон потихоньку слезает с его коленей, отстёгивая свой ремень. Его фигура смазано гуляет туда-сюда перед глазами гонщика. Она шуршит чем-то, что-то дастаёт, снимает красную накидку. Мелькает, как на фотоплёнке, в каком-то густом тумане ночи. И пока Байсон делает это, Кант потихоньку осознаёт, до чего он вообще лишился разума. «Мать вашу, я собрался его трахнуть?» — занавес. Вот настолько блять он не осознавал, что вообще происходит до этого момента. Кант, поняв страшную истину, поднял брови и поменялся в лице. А отступать уже некуда. «Блять, я ни разу не делал этого с парнем, я же нихера не знаю,» — этот страх охватил Канта похлеще возбуждения. И когда красивое лицо Байсона нагнулось над ним — тот развернулся, чтобы быть к любвнику лицом — он встретил его растерянностью и шоком. На нём отпечаталось волнение, брови изогнулись, а рот раскрылся от удивления. Байсон легко ласково улыбнулся, увидев это смятение на лице противника. Его не смутило подобное, а как будто бы даже и наоборот! Он аккуратно сел ему на колени, взяв член в горячие руки. И Кант тут же закатил глаза от наслаждения, потому что он не мог устоять. Аура Байсона уже не загоняла его в угол. Скорее успокаивала и помогала вернуться на прежний любовный лад. Нежные руки потихоньку двигались по периметру вверх-вниз, согревая и заставляя снова постанывать вместо слов. Как же он был горяч и хорош собой. Его тихий взгляд гулял по всему существу Канта, трогал и гладил; и взгляд этот значительный совершал над волнующейся душой что-то посерьёзнее касаний внизу. Хоть от него и стараешься убежать, но убегаешь лишь специально. Встречаясь в лабиринте чувств нечаянно, ты радуешься ему. Вы лишь играете в догонялки, где не хочешь бечь. Ты хочешь столкнуться с ним... — Я помогу, — тихо шепчет Байсон, — я же пилот. Кант ещё никогда в жизни не слышал настолько откровенных и чутких слов с желанием помочь. Такое ощущение, что было в них ещё нечто важное, кроме влечения, нежного желания и притяжения. Но некогда в этом разбираться, если прямо на глазах происходит что-то «подобное». Кант не привык отлынивать, он и не хотел этого. Просто ему как-то надо было решить ситуацию, что он совсем чайник в этом вопросе. — Ты часто занимаешься этим? — тихо спрашивает Кант, наблюдая за каждым движением спутника. Тот аккуратно отпустил его, достал презерватив, что оставил в кармане джинс, и порвал упаковку. И за каждым кадром белый гонщик смотрел так внимательно, словно то любимая его книга, где каждое слово важно. Что же это? Страх? Право, у Канта еле-еле сердце стучит, но от другого. От чего? Обычно парень делал подобное сам. Но теперь, видя, как красный призрак аккуратно натягивает контрацептив на него своими руками, Канту хочется снова робеть. И вот он уже весь размяк и плох, потому что ему хочется, чтобы Байсон продолжил в том же духе... — Ты хочешь спросить, шлюха ли я? — ухмыляется Байсон, подняв на соперника игривый взгляд. Кант даже не успел собрать свои мысли в кучу. — Нечасто, — его глаза так красиво заплывались бликами в темноте, что другой не мог оторваться от них. — Просто ты особенный. Кант сам не понял, как всё его существо смягчилось в мгновение ещё сильнее: его руки обняли голую румяную талию Байсона чуть нежнее, лицо расслабилось, а в глазах показалось что-то, что обычно показывается у людей, когда они видят, как кто-то делает какое-нибудь доброе дело. И взгляд Байсона тоже немного изменился. Он медленно моргал, он заглядывал куда-то глубже сердца, он был таким особенным, каких взглядов Кант за всю свою жизнь встречал несколько штук. И неужели он смотрит такими глазами на него? Нет, теперь Кант точно уверен: в этом взгляде далеко не только похоть. И вот опять он думает об этом. Возвращается к мыслям о том, что есть у Байсона что-то ещё, кроме крутой модели в гонках, есть что-то ещё, кроме сексуальности и соблазна. Что-то чудесное, что Кант вот-вот разгадает. «Что это? Что же это?» — он бегает взглядом по чужому лицу, его зрачки дёргаются туда-сюда в агонии и желании понять, отчего так приятно ему теперь. Но конва мысли обрывается, когда красный гонщик, не проронив ни звука, наклоняется к его губам, которые на смуглом лице Канта выглядят, как два пухлых бутона роз. Их губы сливаются в поцелуе, который сначала можно было бы назвать нежным. Они поверхностно изучают друг друга, проходясь по всему периметру, а потом этого становится мало. И, как обычно, Канту приходится чуть приоткрыть губы, после чего его язык становится уязвимым и беспомощным. Байсон ловит его своим, и они связываются друг с другом в одно целое. Правда это, или просто сон, Канту тяжело уже поверить, но ему так хорошо, как ещё никогда не было. То ли оттого, что мужчины делают это совсем по-другому, то ли потому, что это только Байсон такой особенный. Его поцелуй развязанный и властный, наполненный энергией. По сравнению с ним, все остальные поцелуи в жизни Канта — сухие. Когда время доходит до абсурда, и они не могут оторваться друг от друга уже более минуты точно, тело ломит и хочется выйти на новый уровень. Белый гонщик, до этого совершенно спокойно сжимавший чужой стан, теперь еле удерживает свои руки на этом месте. Нет, Кант не может вытерпеть это. Ему так хочется, чтобы Байсон как-нибудь дал слабину, что он не может отказать своим рукам. Они спускаются красному гонщику меж разведённых ног. Кант не прогадал: напарник тут же развырает поцелуй, вздрогнув от неожиданности. А когда чужие ладони нежно съехали вниз, Байсон издал тихий стон. Первый раз. Первый раз за всё это время. Кант даже не успел осознать, какое же наслаждение пустилось по его крови, когда он услышал это. Услышал что? Услышал, как всё нутро Байсона сжимается от наслаждения и зажигается. Да, именно так прозвучал его тихий пепельный голос. Он совсем не был приглушённым в разуме Канта, хотя бы потому, что тот слишком сильно концентрировался, чтобы услышать его. Белый гонщик не может себе отказать в том, чтобы повторить это. Он делает ритмичное движение вверх-вниз, изучая друга. И за это получает более протяжный тихий крик удовольствия, когда чужие глаза закатываются, а руки сжимают чужие волосы с силой. Он знает, как Байсону будет приятнее, знает, потому что практиковался на себе и не был глупцом. Но только теперь, когда он по-правде лелет Байсона в столь интимном месте, он чувствует, будто мир вот-вот перевернётся с ног на голову. — С тобой всё по-другому, — шёпотом молвит Кант прямо Байсону в губы. И ему кажется, что вот-вот мотор его внутренностей загорится. Да, другой тоже чувствует подобное. Они оба уже готовы к гонке; ещё пару мгновений — всё станет невыносимо. Чёрт, как приятно их выжидать, эти пару мгновений. Кант подтягивается, слыша рык феррари и ощущая, как потихоньку Байсон берёт его в руку и направляет... Нет, он не смотрит. Он весь в его глазах. Они тёмные и чудесные, какие-то мутные и до безумия, просто до дикого безумия сексуальные. Кант заводит Байсона, придерживая его голые ягодицы. А Байсон заводит Канта, сжимая его и приставляя прямо к самому колечку мышц. Они дышат глубоко и громко, приоткрыв губы и зная, что случится через считанные секунды. Их моторы рычат в полной тишине. «Сейчас...» — Кант весь дрожит от волнения. Они с Байсоном гоночные на старте. И они совсем... — Давай!.. — вдруг отчаянно стонет Кант, закатывая глаза. Стартер опускает флаг — Байсон прогибается в спине с диким криком, стараясь как можно глубже толкнуть Канта в себя. Его ноги дрожат от напряжения и боли, а всё тело меняется, принимает совершенно другие формы и абстракции. Лицо откидывается назад и показывается восковая шея с золотой цепью, что так приковывает к себе взгляд. Но Кант не смотрит. Он обнимает горячий стан Байсона и прижимается к его животу и груди всем своим телом. Его губы замирают у самой шеи в немом стоне, а глаза отчаянно расслабленно дрожат от наслаждения. Сердце красного гонщика стучит в мозгах: «бум-бум-бум», и Кант понимает, что у него в зрачках темнеет, пока он с закрытыми глазами: почернело в черноте. — А–... — коротко вырывается с уст коротышки, покуда его руки сжимают Канту волосы. — Ммм. — Тебе больно? — тихо спрашивает спутник, целуя Байсона в шею, нет, скорее лишь припадая к ней губами. Удивительно, как он чувствует другого, слышит струны и мелодии его тела и души даже без лишних слов. Руки Канта, такие лобызающие и смазанные, аккуратно водят по телу гонщика, его спине, его талии и ягодицам. Это так приятно, что предплечья и локти покрываются мурашками. И Байсон не боится показать себя, протяжно, но очень сдержанно простонав. Кант не открывает глаз, просто получая кайф от того, что он ощущает, и как эти ощущения мешаются с чужим голосом на ухо. — У меня нет лубриканта, прости, — будто в оправдание шепчет Байсон, прижимаясь щекой к щеке любника. Как же это глупо! Просить прощение за такое? Кант даже злится на него за это, и его руки сжимают бёдра грубее от внутреннего напора. Как можно? — Я вообще о другом спросил, — грубовато говорит белый гонщик. Их дыхания настолько сбиты, что нормально разговаривать так и не получается. Всё выходит какое-то будто выдавленное лёгкими нечто. — Мне приятно, пожалуйста, не беспокойся. Правда, Кант не знает слишком многого, чтобы не доверять партнёру. Он пытается расслабиться, почувствовать свою собранность и уверенность. Но всё тут совсем по-другому. Байсон протяжно воет ему на ухо, пытаясь опуститься до самого предела. Как же глупо! Он еле сдерживает слёзы боли. Ни лубриканта, ни растяжки — да что там, похуй, ведь он так уверен в себе. И Кант чувствует, что на самом деле Байсону довольно трудно, чувствует где-то и как-то, но сам не может объяснить. Ведь вроде нет причин не верить в обратное: это совершенно обычное поведение каждого. Нет, если всё пойдёт так, гонка закончится неполадками и съездом с трассы. Надо было придумать, как помочь Байсону расслабиться, чтобы никакие мелочи не могли оторвать его от заезда. Но как? И в самом себе Кант видел только одно решение. Надо сделать это. — Зачем ты смотришь так? — тихо спрашивает Байсон, уже второй раз случайно встретившись с глазами Канта. Они наполнены звёздной пылью, и, чтобы рассмотреть её, красный гонщик останавливается и замирает. Его губы не шевелятся, его ноги совсем расслабляются, а ресницы медленно моргают в тусклом свете фронтальных лучей фар. Всё внимание сосредотачивается в лице любовника. И Байсон читает его, понимая каждую эмоцию на нём. Работает! Кант теперь точно видит, что завладел чужим вниманием целиком. Пора действовать. Его глаза пускают странные сигналы красному призраку: веки прикрываются, лицо немного опускается и челюсть выпирает вперёд. Глаза, прежде заполненные звёздной пылью, теперь краснеют вульгарностью вина. Кант опускает вот такой вызывающий взгляд вниз на бедро Байсона, куда тот непременно оборачивает свой взор тоже. А там натыкается на чужую руку. Гонщик внимательно следит за движениями партнёра. Рука Канта, забитая чернилами до локтя, но с очень светлой кистью, потихоньку гладит его по бедру, как котячья лапка. Только стоит Байсону зависнуть на этом касании, как она немного грубо замахивается и ударяет по заднице так, что Байсон аж вздрагивает. Он возвращает смущённый взгляд на гонщика Канта и кусает пухлую губу. Иногда кажется, что всё вокруг — выдумки разума, и вот-вот пространство начнёт разлетаться на мелкие молекулы, атомы, а потом невзначай окажется, что «тень» лишь прошмыгнула в разуме, а её белый пилот — выдумка, которой нет и быть не может никогда. Вот настолько всё было смутно и хорошо, нереально. От пылкого удара внутри Байсона всё загорается огнём, нет, чем-то хуже огня, и взгляд поглощает в себя Канта, как морская волна на пляже. «О да, кажется, я снова завёл его,» — думает тот, слегка ухмыльнувшись. — Ты такой горячий, — тихо шепчет Байсон, подтверждая мысли напарника. Но что конкретно красный призрак имел в виду, Кант никак не может догадаться. Ему нравится тешить сознание, переключаясь между ощущениями. Это он про поведение? Или про пульсирующее нечто внутри себя? Может, про всё сразу? Такие жаркие мысли снова сводят белого гонщика с ума. Да, совсем не исключено, что это всё сразу... Может, даже воздух здесь пылает. — Это приятно? — вдруг спрашивает победитель, и голос его будто становится тише шёпота. Байсон наклоняется к лицу Канта своими зацелованными и искусанными губами, ласково улыбнувшись уголками. Эта улыбка добрая но невероятно искушающая. Байсон особенно хорош, когда вот так искренне улыбается с прикрытыми глазами. Его розоватые руки аккуратно заглаживают гонщику чёрные волосы за уши, и глаза радуются, искупавшись в золе. Отчего они так радостны и прекрасны? — Приятно, — шепчет Кант, обнимая любовника за спину. Его темя вжимается в сиденье, когда Байсон с силой втискивается в пухлые губы. Снова, снова они целуются, забывая собственные имена. Шум мотора перебивают поспешные вздохи и чмоки, потому что на этот раз у гонщиков сильная схватка: они пытаются обогнать друг друга на скользящей под колёсами трассе. Байсон сжимает партнёру волосы, пропуская их между пальцев и запутываясь в них; Кант уже не знает, где ещё не потрогал своего обожаемого соперника, поэтому сначала трогает, где придётся, а потом лезет руками под одинокую белую маечку на теле. Его пальцы пересчитывают рёбра — вау, какое у Байсона телосложение — а потом натыкаются на грудь, в агонии сжимая соски меж указательных и средних пальцев. Их салон наполняется звуками сильной страсти и любви, и вот-вот закипит кровь. Красный гонщик кусает белого за нижнюю губу, а потом, уже не разбирая ничего, мажет языком совсем мимо. Кант закатывает глаза, отвечая Байсону на спонтанный влажный поцелуй, пытаясь столкнуться с его языком. Они так страстно и спонтанно наклоняют головы, просто полизывая, целуя и кусая друг дружку, что в разуме Канта всплывает очередной факт о том, что никогда и ни с кем таких пошлостей он не делал. Это удивляет, потому как Байсон с каждой секундой доказывает, что подобная страть накапливалась в нём слишком долго. Нет. Это совсем не деликатный поцелуй, не нежный и долгий или горячий и тянущийся, как тёплый воск. Это просто животное и безобразно дикое нададение на губы друг друга. — Мм!.. — протяжно мычит Байсон, жмуря глаза. Он почувствовал, что пульсирующее нечто в нём куда-то поехало... Оно начало двигаться, трогая каждую стенку и туго насилуя всякую внутренность, будь то реальная клеточка кожи или эмоция в мозге Байсона. И только сейчас парень понял, какой же, мать вашу, Кант внушительный. И так становится трудно дышать, а ни про какие поцелуи тут уж и речи не идёт. Он отрывается от любовника, тут же звонко застонав и заохав. Его брови изогнулись и сдвинулись на лбу, но белому противнику очень понравилось это страдальческое выражение лица. Может, потому, что оно как-то странно будоражило. В общем, Байсон чувствовал абсолютно, что сейчас он — одно целое с Кантом, и эта мысль столь возбуждала его, что и стонал он уж не пойми от чего. То ли от боли, то ли от волнения или возбуждения. — Кант... — с придыханием молвит через силу красный гонщик. — Какой же ты... тесный, — тихо тянет каждое слово тот в ответ, закатывая глаза. Да, это были по-настоящему новые ощущения. Удушающие, но от этого ещё более приятные и тёплые. Становится ужасно не по себе, если концентрироваться, насколько глубоко уже Кант. Потому как, чувствуя такую величину, тело подсказывает, что это самый предел. И Байсон даже не отрицает, что ему нравится. Глупо отрицать очевидное. Время останавливается, а память чиста, как лист бумаги, и всё, что было до этого, красный гонщик не помнит. Он устал постоянно думать о том, что что-то кому-то должен, что он — чья-то игрушка, и что прав на своё наслаждение у него нет. Сбежав наконец-то от подобной жизни, Кант первый, с кем Байсон спит потому, что ему хочется почувствовать свободу и вдохнуть полной грудью. И он не соврал, когда сказал, что Кант — особенный. Тем временем Кант удерживает партнёра за поясницу, пробуя сделать бёдрами что-то нежное. Но у него выходит из рук вон плохо. Он то слишком суетится, от этого более резок и груб, то слишком неуверен, и медленно входит обратно, устраивая Байсону не заезд, а американские горки. Тот пытается подстроиться, показать, что всё в порядке, но его голос выдаёт его слишком хорошо и отчётливо. Он иногда так ласков и тягуч, что Кант теряет самообладание, сжимая руками чужую талию. Ему неловко за себя, и он думает, что он не даёт Байсону нужного, потому что тот так крут и опытен: наверняка имел лучшие горячие ночи в своей жизни. Но как же он ошибается... Потому что даже так красный призрак ощущает такое удовольствие от «любви», какого никогда не чувствовал в прошлом. — У меня плохо получается, — с небольшим отчаянием ухмыляется Кант. Он приникает к разгорячённой шее красного гонщика мягкими влажными от поцелуев губами. Он потихоньку, будто в тихую целует его и трепетно дышит. Это опаляющее дыхание расходится по телу соперника волнами и вибрациями даже сильнее, чем вибрации феррари под ним. Поцелуи и пятна совсем подводят его к пику, оставаясь на коже розоватыми следами, которых завтра Байсон уже не увидит, когда посмотрит в зеркало. Ах, его губы!.. Его губы такие нежные и лобызающие, как языки пламени. Его руки такие же, и Байсон будто бензин, топливо, а Кант — яркое синевато-жёлтое, заплывшее оранжевым пламя, охватывающее его со всех сторон. — Тебе и не надо стараться, — тихо шепчет Байсон, наклонившись к самому уху. — Я начну сам, а ты подхватишь. Белый гонщик кивает в ответ смугловатым лицом. И в такие моменты они больше союзники, нежели соперники. Байсон удобнее вжимается коленями в нижнюю подушку сиденья, сжимая Канту колени, чтобы уместиться. Он прогибается в спине — скорее в обратную сторону, чуть округлив её, как злобный кот — и подаёт бёдра вверх. Это было столь резко, что у Канта в груди что-то взорвалось, и он громко вздохнул, дрожа всем телом. Байсон делает это снова. Он опускается вниз и поднимается вверх, просто пытаясь найти ритм, удобное и правильное положение, чтобы обоим было хорошо. Не гоже делать это как попало. А Кант не смеет ему мешать. Он закрывает глаза, придерживая корпус любовника с двух сторон, вылепливая из него ту фигуру, которую ему бы хотелось. Кожа — мягкий пластелин, глина, и Байсон податлив, уступая Канту во многом. Неужели ещё совсем недавно они соперничали на трассе, гнали на полных скоростях и стискивали друг против друга зубы? Они сделали это быстро и грубо, быв порозность. Неужели теперь, работая визави, они не разгонятся ещё скорее? Белый гонщик вдруг слышит, как у Байсона тяжелеет дыхание. Его выдохи с каждым новым ударом ягодиц о бёдра становятся всё более выразительными и томными, даже выделяясь на фоне шума мотора. Его угол меняется, становясь всё тупее; Байсон более прогибается в спине назад и подаёт бёдра вперёд. И чем ближе, тем откровеннее становятся звуки, слетающие с его губ. — Почему ты делаешь это? — Кант тихо спрашивает на ухо, обхватив его губами в завершении фразы. Байсон резко опускается, вдруг издав чувственный и пленительный стон. Его лицо меняется, хотя не видно воочию, чувства его переливаются в нечто такое громкое, как звуки гоночной в дрифте. И у Канта всё стреляет внутри. Он изгибает брови, чуть не издав лишнего звука. «Чёрт, что это было?» — этот вопрос взял его за горло. Но не успел даже парень озвучить его, как почувствовал, что надо быть внимательнее на заезде. Всё тело задрожало, а челюсти искривились в положении наслаждения. Только руки на автомате сжимали талию и направляли её с ещё большей силой. Байсон разгонялся за считанные секунды, делая из себя безумца. Его тихие крики перерастали в частые любовные ахи, и по этим симфониям Кант так сильно тащился, что не мог позволить своему телу перестать... перестать получать экстаз снова и снова. — Детка, — нежно обращается Кант, откинув голову на сиденье. У него сводило колени, — притормози. Почувствовав это один яркий раз, а после ещё несколько, Байсон уже не мог остановиться. Он задыхался в самом себе, и от каждого попадания прямо в нужную точку у него в глазах взрывались салюты. Нажимая на рычаг снова и снова, он становится неудержим. Это безумие! Ноги начинает сводить уже теперь, но не сравнится это с тем чувством, что накатывает на Байсона огромными волнами. Кант занимает внутри слишком много места, и потому теперь, толкаясь в клубок нервов, эта область отдаёт импульс всему существу. В животе и где-то ниже всё трепещет, заставляя Канта отдать разум. У него в голове начинают возникать фантазии, которых раньше никогда в жизни возникнуть и близко не могло. Эти пошлые, совершенно интимные картинки сменяются одна на другую в разуме, как фотоплёнка. Когда Байсон прислоняется слишком близко своим пахом к его животу, когда его ягодицы вписываются в бёдра так чётко, когда голос даёт ощущение полного блаженства, вот тогда белый гонщик понимает, что по сопернику у него совсем поехала крыша. Правильно ли всё это? Чем он занимается? Почему это произошло, и что теперь будет? Как оправдаться? Настолько всё вылетело из головы, что Кант напрягается, чтобы вспомнить. С самого начала он хотел оставить эту затею. Но что ему помешало? И он бы точно отказался, если бы не... И тут его будят, приводят в чувства. — Я думал, ты отыграешься по-взрослому. Точно. Кант кусает губу, даже став увереннее в себе. По сердцу скребли сомнения, не давая уверенно вздохнуть. Но теперь-то он помнит точно: у него есть полное право, потому что он соревнуется с Байсоном за тем, чтобы отомстить. (Ему было легче так всё себе объяснить, мы же не думаем, право, что на самом деле он всё это учудил ради мести?) И Кант толкается навстречу, выбивая из Байсона несколько достаточно громких стонов. Он придерживает напарника крепко, сближаясь с ним в унисон. Ему так это нравится. Интересно, машины получают такое же удовольствие, когда гонщики мчатся на них по трассе? — Будто тебе прям хочется, чтобы я отыгрался как можно жёстче, — его уличающий голос прорезает воздух. — Давай же! — Блять! Кант сжимает Байсону шею рукой, надавливая на кадык. Сильные пальцы огибают заднюю часть, стягивая кости в оковы. Становится немного трудно дышать, и эта игра в жестокость как острая игла. Когда поза настолько властна, нельзя не чувствовать себя приручённым и покорным. Байсон знает: он неизбежно тонет в таком диком образе белого соперника. Это доставляет ему особое запретное наслаждение. Он закатывает глаза от смешения безумного удовольствия и боли. Перед собой, вправо, влево уже туман. Зрение замывается... Это от страха? От волнения или эйфории? И когда соперник горячо разгоняется, имея его, словно суку, Байсон еле может кричать, срываясь нежным замученным голосом. Ещё немного, и их гонка станет катастрофой. Из раза в раз это повторяется: толчок, волна, крик любви — толчок... Байсон сжимает в руках чужие плечи. Его ноги уже начинают дрожать от приближающихся волн экстаза. — Давай погромче, я не слышу за шумом мотора, — горячо приказывает белый гонщик, чуть крепче сжимая мягкую шею в зататуированной руке. «А-а!» — криком срывается с чужих губ, потому что Байсон сейчас испытает что-то, что заставит его лишиться всех адекватных и приличных видов собственного тела. Ему больнее дышать с каждой секундой. — Громче! Байсон стонет во весь голос, зажмурившись от удовольствия. Его тело теряет ориентацию в пространстве и дрожит неустанно, трепещет в мутной густоте чужого дыхания. Кажется, что у Канта в лёгких дым, и как только заводишь мотор, этот дым выходит из его рта клубами серого облака. «Чёрт!» — тихо ругается тот, уже не разбирая толчков. Тело красного любовника перемещается в пространстве и ездит туда-сюда от интенсивности прыжков, смазываясь, как ночные фонари на старомодной камере. Вот что видит Кант. Пардон, то, что он ещё в состоянии увидеть. Чем ближе финишная прямая, тем легче скользят колёса, и разгоняешься до такой скорости, до какой никогда не дожмёшь на трассе. И тело будто парит в воздухе, а в прочем, все эти мелочи так глупы и незначительны теперь. У Байсона пропадает боль в моменте. Он почти расслабляет каждую конечность, просто потеряв силы. Кант грубо направляет его сам, и красный гонщик буквально чуть ли не виснет у него на руке. Ему становится плохо, но скорее настолько хорошо, что плохо. И в мыслях только одна картинка. Байсон любит гонки. Он любит, когда в кровь заливают бензин; когда ноги врастают в педали, а руки — в руль; когда глаза и слух скорее мысли; когда мысль скорее катастрофы; когда ты неуловим, когда скрываешься за считанные секунды, и никто не может увидеть твоего лица, потому что оно смазывается в моменте. Байсон любит машины. Они невероятные создания, каждая со своими уникальными способностями и параметрами, каждая с особой атмосферой дружелюбности, каждая красива в разных моделях и цветах. А если ещё и сесть за руль... Но больше всего Байсон любит гонщиков. У них внимательные глаза, пропускающие разряды молний; у них быстрая реакция и грубые касания; у них по-странному работают руки, они приучены к определённым позициям; у них серьёзные вызывающие лица; и в сексе с гонщиком ты чувствуешь собственный пульс, потому что они любят скорость. Байсон никак не может собраться с мыслями, представляя и представляя в голове, как они выглядят со стороны. Он дрожит, жалобно заскулив от удовольствия немного хрипло, потому что его горло придушивают. — Нет, не смей первым! — ругается Кант, стискивая зубы. Его бёдра толкаются в чужие с шумом, уже заглушающим рык мотора. — Не могу! Кант! — Байсон жмурится, надрывисто крича и плача от снова появившейся боли в горле. Ему так хорошо, когда из раза в раз любовник добивает его слабое место изнутри, что яркий финиш подступает ко всем органам, готовясь выстрелить яркими молниями. — Терпи! — белый гонщик кусает губу, сильнее стискивая в руках тело соперника. Байсон протяжно воет, руками перебирая всё вокруг: хватается за шею Канта, за его волосы, за его тёмную рубашку, за дверь феррари, за потолок и даже за руль сзади. «Я должен выиграть на этот раз. Я не уступлю ему дважды,» — уже на пике думает Кант, каждая частичка которого внутри верещит от блаженства. Он грубо вписывает ягодицы любовника в бёдра, проезжая далеко за черту, глубоко, так, чтобы тот уже не мог его догнать. Это потрясающе: перед глазами чернота, но в теле резкий сильный разряд, который доводит до конца. И Кант стреляет, вдруг нежно и отчаянно застонав: — Ох, блять, — он сводит брови от тонких поражающих приятных ощущений, — да-а, — тихо в добавок протягивает он, прогибаясь в спине. Его голос стал будто выше на пару тонов от аффекта. — Не могу больше, я кончаю, — горячо признаётся Байсон, сжав чужие длинные волосы в руках. Его тело напряглось, руки задрожали. На лице показалось блаженство, а с губ слетел финальный протяжный стон удовольствия. Такой громкий и долгий, что Кант понимает: гонка закончилась для них двоих успешным финишем. И от этого осознания у него, по какой-то необоснованной причине, ужасно тепло и счастливо на душе. И руки обнимают противника, и губы ласково целуют друг друга по-французски, и сердце замедляет такт, потому что его счастливый час уже настал. Они не обращают внимание на трофеи. Они долго сидят в объятиях друг друга и обмениваются мыслями без слов. Приятнее разговаривать поцелуями. Потому что такие вещи не скажешь вслух. Ночь стала слишком глубокой, чтобы скинуть пелену черноты. Воздух стал сводобнее и свежее, а может, так только кажется. И мотор феррари стал Канту как родной. В окна виден светящийся огонёчками город. Нет, они не так высоко, чтобы лицезреть невероятный вид. Просто гоночная полоса расположена на достаточно высоких холмах. Пока едешь по ней, можно увидеть огни внизу... Красный гонщик тормозит рядом с боксом Канта: они вернулись туда, откуда приехали. Тяжело выйти. Кант закусывает губу, потому что ему хочется подобрать слова. Байсон снова в красной накидке. Как ему идёт красный цвет! Его глаза в сочетании с ним становятся какими-то недосягаемыми и невероятно глубокими. Белый гонщик смотрит на него, а потом тихо молвит: — Спасибо, Байсон. — За что? — спрашивает тот, спокойно ухмыльнувшись. — За то, что увидел во мне больше, чем соперника. Улыбка пропадает с лица напротив. Теперь это лицо полно понимания. Его глаза такие острые, но зрачки большие, как две пропасти. Показалось, что и щёки впали, и стулы подтянулись, а брови стали серьёзнее. — Мне пора идти, Байсон. Байсон трогает Канта за шею, притягивая его к своему лбу. В сердце ещё томятся последние угольки тоски разлуки. Байсон тушит их, нежно целуя Канта в губы. Этот поцелуй важнее всех. Может, даже важнее первого. Кант отвечает с той же нежностью и лаской, понимая, что ещё долго не увидится с этим очаровательным мужчиной. С мужчиной, что покорил его сердце своими целеустремлёнными бесстрашными глазами, готовыми на всё. Он непревзойдён, он так откровенен, что веришь каждому его слову и действию. Да, Канту приятно ощущать его своим соперником. Но в разы приятнее знать, что вы неразлучные союзники, которых связывает один общий секрет, и его больше никто не знает. Приятно быть первым в сердцах других. Но в разы приятнее ощущать, что в твоём сердце «он» навсегда останется первым... — До встречи на гонках, малыш, — Кант нежно говорит это с улыбкой на лице, закрывая дверь вишнёвой феррари.