Картины безудержной свободы или Последний автобус

      «Письмо №48.       Дорогой отец, сегодня я снова видел того ребенка у реки. Он держал камень».       Я не помню, когда во мне появилась эта навязчивая привычка. В один период эта потребность стала зудеть на кончиках пальцев, и я просто перестал сопротивляться, а потом и вовсе превратил это в рутинное занятие. Каждое утро похоже на день сурка: подъем, почистить зубы, съесть скудный завтрак — хлеб из пекарни «Эхо» со сроком годности «Десять лет назад», написать письмо. Изо дня в день уже несколько лет, в этом месте, где не меняется ничего. Я чищу зубы, и мое кривое отражение всегда закрывает глаза.       Сегодняшний день ничем не отличался от других. Я не помню, как я оказался в этом городе, кажется, я тут так давно, что это утягивает меня, как в трясину и лишает возможности трезво мыслить. Кажется, я даже не помню, что было вчера, этот город имеет талант стирать память, как пожирающая темнота — вытянешь руку, и вот тебя уже как будто бы и нет. Тоскливый дождь, пахнущий ржавыми трубами, стучит по окну тихими каплями, он здесь никогда не заканчивается. Я уже не раздражаюсь на это, привык. Человек такое социоблядское существо, привыкает ко всему, даже к самым дерьмовым вещам. Я тут не за тем, чтобы сладко петь о жизни.       В этом городе всегда идет дождь, все к этому привыкли, и никто никак не объясняет этого. Город покрыт туманом, здесь всегда сыро и промозгло, как будто бы сидишь в мокром подвале и холод пробирает до костей. Даже если укутаешься в самое теплое пальто, эта промозглая влага как будто бы умудряется проникнуть в самые недра естества и высасывает все живое. Тоска впитывается через поры, через легкие, лишая всех сил. Здесь простые правила: либо ты, либо тебя.       Я сижу за простым столом в своей небольшой квартирке на окраине города. Мое имя — Ким Тэхен; я напоминаю себе это изо дня в день, чтобы не забыть, что я все еще существую. Иначе этот город сотрет и меня самого, как будто бы меня никогда не существовало. Ручка дает мне желанное чувство реальности, она привычно лежит в руке, и неосознанно я сжимаю ее крепче. Продолжаю писать, слегка нахмурившись и отбросив небрежным жестом темные пряди со лба.       «Он стоял слишком близко к воде, и я подумал — если он сейчас спрыгнет, смогу ли я его спасти? Как это называется? Продуктивная психосоматика? Галлюцинаторный синдром? Я все это знал, все это помнил, да и плевать на это теперь. Пусть будет «фабрика галлюцинаций», наш хлеб — патологическая булка. Этот мальчик, он вообще реален? А я? Что-то в этом мире реально?»       Отбрасываю ручку в нервном жесте, она падает на пол — но звука нет. Я поднимаю ее, вижу чернильный след на ладони и долго смотрю на него, пытаясь нащупать эту грань. Значит, я реален, я знаю, что я это так, я вижу то, что я вижу, чувствую то, что чувствую. Люди говорят, что прошлое не может причинить боли, ведь оно прошло, его не существует физически, однако что за тяжесть я чувствую каждый раз в этом дне сурка? Как что-то несуществующее может вызывать чувства, если его нет? Меня учили, что реальная боль длится всего несколько минут, все остальное, что мы чувствуем после, всего лишь заевшая пластинка, которую сознание прокручивает снова и снова. Для мозга нет разницы между прошлым, настоящим и будущим, реальным и нереальным, поэтому каждый раз эмоции ощущаются, как впервые. Если вдуматься, это жутко, словно мы живем в западне собственного разума, которая работает, как конвейер по производству боли.       А тот ребенок? Он реален? Почему он тогда исчезает?              Кладу руки в карманы, шарю там по мягкой ткани, что угодно, в попытке заземлиться. Нахожу билет, разглядываю, анализирую, в комнате сумрачно, света почти нет, как будто я крот, живущий под землей. Билет на автобус. Я не помню, чтобы я на нем ездил. Странно ли это? Определенно, но меня больше не смущает это. Без задней мысли, скорее рефлекторно, переворачиваю билет, вижу надпись: «Не садись в него снова», вчерашнее число. Но я и не садился, я вчера вообще никуда не выходил из дома. Кто написал это? Я сам? Сравниваю почерк в письме с тем, что вижу на билете, похож на мой.       «Я не писал тебе раньше об этом ребенке. Или писал? Я уже ничего не помню, мозг подкидывает мне оба варианта, и они оба кажутся реально случившимися с одинаковым процентом вероятности. Правило №1: Не доверяй своей памяти. Мозг обманывает, подменивает воспоминания, смешивает прошлое с будущим, подтасовывает реальность. Ты знаешь о тех жертвах, которые обвиняют в убийстве людей, которых никогда не видели, просто потому, что мозгу удобно подстраивать факты выгодным образом и тянуть за нужные ниточки? Мы можем перепутать лица людей, которых мы видели секунду назад. Память ненадежна. Знаешь, я смотрел один сериал, где глаза людей работают, как камера, записывая все происходящее с дальнейшей возможностью просматривать и прокручивать эти воспоминания, настоящие, не выдуманные. Я думаю, мне было бы неплохо иметь такую приблуду. Юнги сказал бы, что это бред. Хотя кто это такой? Еще одна выдумка моего сознания? Не знаю никого с таким именем. Или знаю? Это вечное «или», которое водит меня по грани ножа, доводя до отчаянного безумия, где я не понимаю, какая из реальностей действительна.       Правило №2: Если что-то исчезает, не ищи. В этом городе странно все, и здесь происходят вещи, которым я не могу найти объяснение, и не пытаюсь, из этого не выйдет ничего хорошего. Однако из раза в раз я нарушаю эти правила, возможно, поэтому город наказывает меня тем, что стирает мою память».       Делаю медленный выдох, это привычка прошлых лет. Говорят, помогает снизить кортизол и нагрузку на нервы, хотя от моих, вероятно, уже ничего не осталось. Я перевожу задумчивый взгляд в окно, капли стекают вниз, словно змеи, одна пожирает другую, становится больше. В этом есть какая-то аллегория на человеческую жизнь, сначала ты крошечная капля в самом начале пути, поедая других ты становишься больше, крупнее, значительнее, неизбежно себя также теряешь, это плата, иначе под собственной тяжестью не сможешь двигаться дальше. Я тоже такая капля, какая-то из миллиона таких же капель. Всматриваюсь, вижу свое лицо, не понимаю, оно принадлежит капле или это просто мое собственное отражение. Протягиваю руку, капля поворачивается вслед за пальцами. Правило №3 (новое): не трогай окно.       «Ты всегда говорил мне «Не будь слабым», учил бороться, давать отпор, сражаться, в первую очередь, за самого себя. Именно поэтому я и стал психологом, потому что ты показал мне, что в этом моя сила, исцелять себя через исцеление других. Но когда я нашел тебя в гараже, ты был слабее всех»       Ручка в моих пальцах — единственное, что кажется твердым и осязаемым. Я пишу эти письма, зная, что они не дойдут до него. Это мертвая годовщина, как и его получатель. Или это я мертв? Брожу в каком-то лимбе на границе сознания. Продуктивная психосоматика. Про-дук-тив-на-я. Повторяю это слово до тех пор, пока оно не раскладывается на слоги, потом на буквы, вовсе теряя смысл и суть. Как будто я фабрика по производству призраков. Этот город — трясина, он что-то делает с моим сознанием.       Есть еще одно негласное правило: Если видишь свое имя — беги и не оглядывайся. Вчера я прочитал на стене «Тэхен», обернулся, теперь у меня два паспорта, на обоих я. Капля на стекле, а внутри лицо — мое. Мое? Оно моргает. Я повторяю себе, что все это нереально, а в ответ слышу привычное «Ты опять нарушаешь правила». Эти правила — система, которую я пытаюсь выстроить, чтобы упорядочить этот бесконечный хаос, чтобы создать какую-то иллюзию порядка. В конце концов, я становлюсь похожим на Долорес Амбридж с ее бесконечными правилами, шаг влево, шаг вправо — расстрел. А какие иные способы не сойти с ума? Этих правил так много, что я утону, если не пойму хотя бы простейших принципов этой игры.       Вчера на углу исчезла пекарня, на ее месте теперь стена с граффити. Яркая красная надпись — мозолящее бельмо «Ты здесь не первый». Абсурд здесь возведен в степень бесконечного безумия и отсутствия какой-либо логики. Прохожие не реагируют, не задают вопросов.       Может, этой пекарни и не было никогда? Но я помню: название «Эхо», там работает официантка Эмма, довольно милая девушка обычной внешности, лет восемнадцати. Каждый раз, когда представляю ее, не вижу ее лица. Она никогда не принимает заказы, но всегда приносит то, что нужно. Мальчик… Что же он делал там у реки? Этот ребенок, которого я вижу из раза в раз.       Могу ли я его спасти? Мог бы? Могбымогбымогбы… Не мог.       Недавно я видел сон, такой странный и яркий. Обычно мне не снятся сны, и человеческий мозг склонен к тому, чтобы их забывать. По какой-то причине я помню все свои сны, даже те, которые я видел пять и десять лет назад. В этом сне я еще учился в школе, будучи подростком, на улице стояла зима, это было на Хоккайдо. Обычно там выпадает много снега, и этот вечер был таким же снежным, но не морозным. Я шел домой с приятелем по секции, мы о чем-то разговаривали и смеялись, поправляя сумки и закутываясь в тяжелые пуховики. Зима суровая, с привкусом безнадежности, короткий солнечный день мы вынужденно проводили в школе, что нас, конечно, неимоверно расстраивало, поэтому создавалось ощущение, будто вся жизнь и активность начинаются после заката. Вокруг темно, где-то светит одинокий фонарь, но в этом не чувствуется никакого давления.       Занимались мы шахматами в местном клубе, куда ходило полтора человека. Это было не тем, что мне нравилось, просто делал то же, что и все, чтобы как-то примкнуть к обществу и не быть белой вороной. По соседству с нами была футбольная секция, куда ходили ребята «не ботаны». Дети суровы, иерархия четче, чем в любой государственной организации. Ты либо свой, либо чужой, и водишься со своим кругом. Занятия заканчивались поздно, не видно ни мзги, и посреди всей этой темноты я вдруг вижу, как открывается тяжеленная дверь соседней секции. Туда заходит юноша, снежинки запутались в его светлых волосах, он был единственным пятном в этом мраке, такой яркий, что от него было невозможно отвести взгляд. Мороз щекочет его кожу, в уголках его губ застыла озорная улыбка, он пытается отряхнуть волосы от снега, но получается еще нелепее. На плече спортивная сумка. И я, просто стоящий рядом и смотрящий на него во все глаза.       Я проснулся тогда, словно сбросил какое-то наваждение. Долго пытался понять, кто я и что я. Его образ не вышел у меня из головы ни через день, ни через два. Кажется, он был старшим братом одного из моих одноклассников. Но я сейчас уже не помнил, как его звали, слишком много лет прошло. Уставившись в потолок, я лежал и прокручивал эту сцену вновь и вновь. Его яркие глаза, взъерошенные волосы, румяные щеки, и он — единственное яркое пятно в этой пожирающей тьме.       А мне светит только солнце с перерезанным горлом.       В последних письмах к отцу я много размышлял о религии, о боге, о ценности смыслов. Я буквально пытался понять заново, кто я такой, собирая досье на самого себя из крупиц сознания. Я плакал, когда просыпался и вновь пытался уснуть. Мое имя — Ким Тэхен, мне 29 лет, я бывший психолог, сейчас корректор. Я нахожусь в городе Санхён. Сколько я тут нахожусь, бог знает, я приехал сюда, потому что предложили работу, а терять мне было нечего, я подумал, почему нет. Живу на чердаке старого дома.       Ровно в 3:33 каждый день я слышу звон колоколов из местной часовни, поэтому не могу спать до этого времени. И, мне кажется, этот город сводит меня с ума буквально. Либо я всегда был такой, и этот город просто залезает под мою одежду и показывает все мое обнаженное естество.       — Почему я начал писать письма? Вы когда-то задумывались, как работает процесс мышления? Как мы думаем? Вот скажут тебе «Яблоко», некоторые в голове услышат текст по буквам, другие увидят образ, не называя его, а третьи сделают все сразу.       Я осекся, когда заметил, что это было не в моей голове, а я сказал это вслух. Посмотрел в треснутое зеркало на шкафу, где на меня смотрело мое изувеченное изображение. Оно моргнуло на 3 секунды позже.       — Ты начал писать письма, потому что в процессе написания ты не можешь оборвать мысль и бросить ее, нужно довести до конца, в то время, когда мы думаем, мы быстро ловим суть и не произносим фразу до ее окончания, - отвечает мне отражение, но его рот не шевелится. — Точно так же писал музыку Бетховен, но как он мог писать музыку, если был глухим? Он засовывал металлическую трубку в свой рот, и звук от фортепиано шел прямо в его внутреннее ухо, минуя внешнее, так он слышал вибрации и резонанс нот. Твоя металлическая трубка, чтобы услышать резонанс мира, — это ручка, которая помогает тебе вытащить какие-то мысли.       Я моргнул и выдохнул, это проекция в проекции, мысль, закольцованная в квадрат, не просто сон во сне, а мысль в мысли, смысл во смысле, ирония в степени постиронии. Он в зеркале не говорит, он сам мой резонирующий металл, и в моей голове живут отражения, словно матрешки, разговаривающие сами-с-собой-со-мной и засовывающие эти смысловые трубки друг другу. И я вдруг почувствовал такое недовольство, захотелось назло ему сделать, доказать, что написанную строчку тоже можно оставить брошенной, потому что я владелец моего мозга, я контролирую мои эмоции, а не они меня. Глаза, словно замороженные планеты, поглощают вакуум вокруг меня.       Встав с места (я так и не дописал строчку), запечатал письмо в конверт. Быстрым движением хватаю пальто и чемодан, полный таких же дописанных и нет писем, открываю его, чтобы положить туда еще одно. Я иду в новый день, утешаясь только лишь тем, что все это закончится и осталось еще немного, а этот чемодан набит тоской и плачем. Ребенок. Интересно, увижу ли я его вновь?       На улице серо, но это уже неудивительно, мелкая морось бьет в лицо. «Ребенок с душой не-ребенка…» играет в моей голове, и я не знаю, что это за песня. Иногда меня пугает это, я видел столько людей, столько мест, я вижу их во сне, а потом просыпаюсь и трачу годы, чтобы вспомнить, где же это находится. Фотографии — единственное доказательство того, что реальность реальна. Фотографии и боль. Там, где были руки, утром будут гладиолусы.       Я стою на остановке, где висит табличка «Следующий рейс — никогда». Какая-то глупая шутка школьников, потому что один и тот же автобус тут проезжает в одно и то же время, его нет на картах, вероятно потому, что никому не интересно заниматься редактированием. Это негласное правило, которое все знают и которому все следуют. Маршруты есть, но по факту их нет. Что значит «нет»? В данном контексте отсутствие информации, но, с другой стороны, это такая дыра, что совсем неудивительно, что никому нет до этого дела. Спустя восемь минут приезжает автобус №33, который ходит по кольцевому маршруту.       Я захожу внутрь, по привычке считаю количество кресел. «Раз-два-три…», как будто бы мы играем в прятки. Я пытаюсь разглядеть немногих людей, но все они похожи на тени, и я не могу уловить их мимику, настроение или даже черты лица. Прежде, чем я досчитаю до десяти, свет потухнет. В углу сидит бабка с пустой клеткой для куриц, никто не обращает на меня внимания, будто меня нет. Это всерьез заставляет меня усомниться в том, что я есть.       Раз… Два… Три.       У меня все в порядке. Найти бы хоть тень, хотя бы намек.       Иду вперед подальше от всех глаз, которые таращатся в меня пустыми глазницами. От этого жутко и некомфортно, и я спешу убраться поскорее, спотыкаясь о чью-то сумку, стоящую в проходе. Они шепчут, бубнят под нос: «Мог бы, ты мог бы, ты не смог…». Осуждают. Отец мне так и не ответил в тот день, он никогда не отвечает, и я знаю это, но все равно жду и на что-то надеюсь. Когда нет никаких якорей, ты не видел мертвое тело, не слышал надрывный плач, не чувствовал удушающий запах ладана и тающих свечей, тогда смерть человека ощущается как очень долгая командировка на тот свет. Куда-то уехал. И могильная плита не дает чувства, что под ней лежит человек, потому что нет воспоминаний о смерти, о похоронах, хотя бы какого-то физического следа. Неудивительно, что мозгу тяжело в это поверить, как верить пустым словам? Как жаль, что люди делают это так часто. Верят. Пустым. Словам.       Очень простая логика, я вижу, значит, это существует. Значит, и смерти нет в этой системе координат, если я ее не вижу.       Дохожу до самого последнего ряда, где сидения расположены сплошняком вдоль стены. Я сажусь на пустое сидение у окна, водитель молчит, он никогда не разговаривает. Я затаскиваю свой чемодан на соседнее пустое сидение и замечаю на себе короткий непонимающий взгляд какого-то мужчины на другом конце ряда. Я трогаю старую бархатную обивку, пытаясь удостовериться в том, что зрение меня не обманывает. Он переводит усталые глаза в медленном движении с меня на выпавшее письмо из моего чемодана, после чего наклоняется, чтобы, очевидно, поднять его. Моя рука дергается быстрее, когда я почти вырываю письмо из-под его пальцев, попутно кивая, но я чувствую его тепло, неосязаемое, но реальное, и от этого становится легче. Он молчит, ничего не говорит, я отворачиваюсь демонстративно, чувствуя повисшую неловкость. Наверное, я идеально вписываюсь в этот цирк сумасшедших.       — Это чтобы забыть?       Его голос вкрадчивый, звучит совсем негромко, так странно слышать чью-то нормальную речь, что меня как будто бы парализует. Все безликие пустые взгляды оборачиваются на нас в немом укоре за нарушение тишины. Я откашливаюсь, прикрыв рот кулаком, отвожу взгляд в пол и замечаю его руки, лежащие на коленях. Шрамы, выглядывающие из-под рукавов черной куртки. Он не из простых, однако, он не выглядит так, будто его это волнует. Или больше не волнует. Или не волнует, что меня это волнует. А меня волнует это?       — Это чтобы запомнить.       Мой голос кажется мне чужим, инородным, я чувствую, как мышцы вибрируют, когда я говорю, как легкие наполняются воздухом, с ужасом понимая, как же долго я ни с кем не говорил. Мы сказали по три слова друг другу, но почему-то это первая нормальная вещь, которая случилась со мной с тех пор, как я сюда приехал. Он отворачивается, ничего не ответив мне, я тоже не горю желанием продолжать этот диалог. Однако хочется еще понаблюдать за ним, у меня нечасто бывают такие встречи, но прежде чем я успеваю принять это решение, он встает и уходит.       Моя рука остается вытянутой и замирает, я вижу лишь его спину. Его движения почти резкие, отточенные, он выходит внезапно, как черная тень. Я бросаю взгляд на его уже пустое место, вижу там какую-то вещь. Это даже не интерес, и я не задумывался, автоматическое движение, будто я подцепил его «механичность», как заразу. Браслет из хосписа с именем «Мин Юнги». Я хмурюсь, прокручивая вещь в руке, ничем не откликается. Я пытаюсь поймать его тень за окном, вдруг незнакомец одумается, поймет, что потерял что-то, но все, что я вижу, — это туман.       Выхожу на станции, которую никто не объявляет, потому что всегда так делаю. Я не знаю, где конечная остановка у этого маршрута, возможно, ее вообще не существует. Глубоко вдыхаю сырой, затхлый воздух, закрываю глаза. В этом есть какая-то свобода, какая-то жизнь. Обрыв у реки довольно высокий, вниз ведет цепочка лестниц, которые тонут, как в молоке. Это место кажется обманчиво-бесконечным, за туманом не видно реальных масштабов и глубин; местная Атлантида, существует только до тех пор, пока тебе дозволено видеть. Там, на дне, похоронен кто-то, а я над ними — лишь водомерка, хватающая лучи солнца в толще воды. Сера в их дыхании, гранит в моем сердце. Этот голубой свет — свет убийства.       Подхожу ближе к ограждению, пытаясь поймать какие-то очертания в этом бесконечном тумане, но город так не играет. Либо все, либо ничего, он требует полной отдачи, сойти с ума или свести с ума. Выдохнув, я понимаю, что у меня нет иного выбора, я должен соблюдать эти правила, тогда город начнет мне помогать и перестанет считать чужаком.       Я крепче сжимаю ручку чемодана в своей руке и иду к лестнице, глядя на нее, как на своего врага, который грозится сожрать меня, разинув свою пасть, такую же пустую, как глазницы людей. Как все в этом городе. Я злюсь на них всех и на самого себя, мне не нравится, как я себя чувствую, это покалывание на пальцах, я чувствую себя, как мотылек, который бьется и бьется без толку. Мне страшно и непонятно, холод оседает инеем и меня колотит от приступов паники. В моей голове начинает играть кукольный вальс, расстроенное пианино какофонией бьет в голове, напевная пляска смерти, диссонирующая и режущая уши. Я стараюсь игнорировать это, делаю шаг вперед, спускаюсь по ступеньке, еще одна, и еще. Вальс похороненных кукол не прекращается. Секунды, диссонирующие, скрежущие, разрывают мой мозг изнутри, как разбитая детская шкатулка. На таком фортепиано даже самая красивая и воодушевляющая мелодия будет звучать, как ведьмин шабаш.       Спускаюсь к реке, туман немного рассеивается, но я понимаю, что этому нельзя верить. Мои глаза меня обманывают, минус источник восприятия. Я сажусь на землю, трогаю траву, выдираю клочки с землей, руки влажные, под ногтями грязь, пахнет дождем, затхлой землей, как на кладбище осенью. Все это реально, этот город, эта земля, река, этот туман. Я чувствую, как поднимается и опускается моя грудная клетка, сердце отдается эхом в ушах. Это успокаивает, заземляет, буквально. Так странно, если задержать дыхание, сердце все равно бьется, а диафрагма продолжает работать, как будто бы мое тело дышит против моей воли, пуская мышечные спазмы по животу.       Река впервые не кажется такой ужасной и страшной. Гул в голове смолкает, и всему этому уступает место блаженная тишина. Мне иногда снятся такие сны, что я сгорю в огне, если они окажутся вещими. Надеюсь, когда я умру, то это случится непременно здесь, на этой траве у реки Сон, мое тело будет лежать в этом тумане с открытыми пустыми глазами, под стать всем местным, пусть сквозь них вырастет хотя бы что-то. Я тоже стану трупом на дне, которого забрала эта река, а кто-то будет плавать над этим могильником, где нас подвесили, как куски мяса в холодильнике.       — Мы ныряли в кристальные воды идеальных океанов, но никто не сказал мне не дышать. Чувство невесомости пропадает.       Я открываю глаза, не понимая, я это сказал или кто-то еще. Моя голова непроизвольно дергается в направлении голоса, и неподалеку я вижу его, этого ребенка. Он сидит, наполовину скрытый в тумане, подросток лет 12-ти, кидает камушки в воду, задумчиво глядя куда-то вперед. Я почти не вижу черт его лица, мимику, только очертания силуэта.       — Кто ты? — простая фраза срывается быстрее, чем я могу осознать. Я не понимаю, реален ли он, туман размывает границы осязаемого.       — А ты кто?       Его вопрос на доли секунд вводит меня в ступор, отчего я растерянно моргаю, поправляя очки с толстыми линзами. Я смотрю на него, какие-то образы повисают на моем языке чувством прескевю, но он немеет, не давая мне обличить картинки в слова.       — Я — человек. — Это все, что приходит в мою голову, самый простой и очевидный ответ. Я не знаю, что вонзило в меня свои зубы, но я близок к тому, чтобы укусить в ответ. Это не случайно.       — Я тоже. — Он замолкает на какое-то время, кинув камушек в воду. Я вижу круги на воде и слышу тихий всплеск, но не могу отвести глаз от его тонкой фигуры. Снова считаю до трех, он обрывает мои мысли коротким словом. Мальчик берет другой камень, и я замечаю выцарапанные буквы: «Хоспис №4», снова какой-то знак. Он крутит камень в руке, после чего снова швыряет в воду. — Был.       — Был? Но почему тогда… Ты есть?       Он встает с места, неспеша, смотрит на меня, и в отличие от всех людей в этом городе, у него кристальные голубые глаза, чем-то похожие на мои. Он худощав, его темные волосы слегка треплются на ветру, но, кажется, его это совсем не заботит. Посреди всего этого я понимаю: я— реален, а он — нет. И что бы это ни было, его не существует.       — А почему ты так уверен, что ты есть? Может быть, это тебя нет? — отвечает он мне.       Моргаю, но в эту же крошечную долю секунды он пропадает. Он заговорил со мной впервые, и у меня есть ощущение, что я больше не смогу отмалчиваться в стороне. Это немного коробит, я чувствую, как изменился воздух. Я больше не знаю, чего ждать от этого города. Ничего не ждать. Нечего ждать. Я хочу окликнуть его по имени, я помню это имя, знаю его лучше, чем кто бы то ни был, Соджун, это его имя, но я не могу его произнести, как будто бы оно застряло костью в горле, не могу крикнуть, позвать. Будто бы мышцы сдавило тисками. Я быстро понимаю, город не позволяет мне.       Я еще какое-то время смотрю туда, где он был, но подсознательно уже понимаю, что больше не увижу его. И все же он кажется мне знакомым, мутно, отдаленно, я пытаюсь зацепиться за его образ, но ожидаемо ничего не получается. В душе как-то тоскливо, пусто, все звуки резко смолкают, будто бы меня поместили в вакуум. Я решаю подумать об этом потом, в конце концов, я не за этим сюда пришел.       Встаю тяжело, как старый скрипучий диван, оставивший после себя налеты пыли. Открываю свой чемодан, как дипломат во время сделки, с чувством, что я что-то потерял. Достаю последнее письмо отцу, сорок восьмое, провожу пальцами по написанным чернилам. Внезапно делаю открытие, что, оказывается, я очень кинестетичен, чувствую мир через прикосновения, это то немногое, что дает мне чувство реальности. С выдохом бросаю письмо в реку Сон, наблюдаю какое-то время, как волны уносят его, бумага мокнет и оно тонет. Это еще одно правило города: если хочешь от чего-то избавиться, кинь это в реку.       Домой возвращаюсь на том же автобусе №33 с безликими людьми, кажется, это те же самые люди. Интересно, делают ли они хоть что-то, кроме того, как едут целыми сутками по этому маршруту? Закрываю глаза, холод стекла помогает остудить мысли, это ощущение оседает на коже приятными мурашками. Слышу тихий звук капель, ударяющихся о металлическую крышу, успокаивающий, почти медитативный, интимный звук, полная темнота, только жар чужого тела, чьи-то руки на моих щеках тянут ближе, ползут ниже на линию челюсти, смыкаясь на шее удавкой. Жарко, дышать тяжело, тела скользкие, дождь разбивает, стекла искажают реальность, в отражении я вижу подсветку панели управления. Руки голодные, поворачивают мое лицо, не дают отвлекаться, не могут оторваться.       Я открываю глаза так резко и неожиданно, что с добрые несколько минут остаюсь дезориентированным. Руки вспотели, ручка выскользнула, она упала. Вероятно, я проснулся от этого звука, почти сюрреалистично. Оглядываю обстановку, сижу за столом, передо мной куча конвертов и недописанных писем без получателей. С выдохом я откидываюсь в кресле, вытянув ноги, снимаю очки и устало вытираю лицо ладонями. Такая невыразимая тоска на душе, кто бы только знал. Смотрю в потолок не моргающими глазами, в этом городе только дождь не заканчивается. Капля капает на мою щеку, и непроизвольно я моргаю от обжигающе холодного прикосновения к моей коже. Теперь дождь идет и в моей квартире.       Перевожу взгляд на стол, где вижу недописанное письмо. Одно из них почему-то цепляет мой взгляд, наверное, потому что капли размывают чернила. В следующий момент, мне кажется, мое сердце бьется где-то в глотке, потому что среди расплывшихся черных букв, похожих на кляксу, я замечаю слово «Ответ». Дрожащими руками беру конверт, вскрываю его, интуиция подсказывает, но я отказываюсь верить, не хочу принимать, не хочу понимать, не хочу видеть, но руки делают.       Внутри листок, такой же, на котором я обычно пишу свои письма. Он кажется немного помятым, как бывает, когда мокрая бумага просыхает и теряет свою идеальную гладкость. От письма пахнет тиной и дохлой рыбой, я почти готов поверить, что оно выплыло назад ко мне из реки Сон. Эта река выплевывает вещи, которые ты не готов отпустить. Вещи, которые всплывают оттуда, никогда не возвращаются в первоначальном состоянии, все какие-то изувеченные, словно исковерканное желание, загаданное джину. Я открываю и читаю ответ, очевидно, адресованный мне. Кто написал его? Тот мальчик? Или получатель, которого нет среди нас?       «Я буду путешествовать за все возможные пределы сознания, поэтому задержи дыхание, иначе утонешь. Не нарушай правил».       Лист падает из моих рук, и этот звук кажется мне оглушительно громким. Я шарю по карманам в поисках зажигалки, понимая, что не справляюсь эмоционально со всем, что произошло сегодня. Или ничего не произошло, я уже не понимаю. Браслет из хосписа я не нахожу, зато есть билет на автобус с завтрашней датой. Святая Мария, восстань, увидь то, во что я превратился. Бросив взгляд в окно, я вижу ту же стену, граффити изменилось: «Юнги, проснись». Я не могу вспомнить, кто это. Последнее, что мелькает в моей памяти — тот ребенок, Соджун, на его руке я замечаю браслет из хосписа со своим именем. Я вспомнил то, чего не должен был, нарушил правила, и город накажет меня за это.       Десять. Свет тухнет.       Не будите меня.       Не будите меня.       Янем етидуб ен.