Картины безудержной свободы или Последний автобус

      Проснулся. Линолеум прилип к щеке (мерзко). Пахнет сыростью. Дверь закрыта. Сижу на полу. Во рту привкус крови, как будто кошки насрали. Ключ в замке (не мой).       Встаю — медленно, голова гудит, будто бы кто-то вычистил ее металлической щеткой. Поднимаю рабочую рубашку, синяк, фиолетовый. Свежий. Откуда? Боль: отсутствует.              На запястьях — часы. Левые: 3:33, правые: стрелок нет. Как будто бы вместо циферблата пролитые чернила. Сплошное черное пятно.       Карманы: камень. Не понял. Достаю медленно (подозрительно), оценка быстрая. Форма: округлый, скорее овальный. Цвет: серый с вкраплениями. Особые приметы: надпись, глубокая, будто выцарапанная. Соджун. Чувствую складку меж бровей. Странно. Чужое.       Кидаю в сумку, потом разберусь, сейчас некогда. 3:33, слышу, как звонит колокол. Опять. В одно и то же время. Надоело.       За окном — дождь. Всегда дождь. В хосписе дежурство через 2 часа, если эти часы мне не врут. Сверяюсь с колоколом — еще звонит. Не врут.       Прохожу мимо зеркала, вижу тень. Взгляд цепляется. Будто бы что-то инородное. Возвращаюсь. Нашариваю глазами черты лица, похоже на меня, но первые секунды не узнаю. Лицо бледное как у моли. Глаза осунулись, почти провалились. Несколько раз моргаю и щипаю себя. Отражение делает то же самое с механической точностью. Боль: отсутствует.       Постепенно просыпаюсь, мозг приходит в себя, начинает работать. Шестеренки гудят с глухим гулом, закладывая уши. Холодная лампа трещит и моргает, как бьющаяся оса в банке. Нервирует. Новалан, просто для профилактики. Это ритуал. Действия выверенные, механические. Почистить зубы, сплюнуть кровь. Сбросить грязную одежду, как змеи сбрасывают кожу.       «Ядовитые змеи не применяют яд против себе подобных. Природа устроила так, что если у вида есть эволюционное преимущество — будь то клыки, когти или яд, — оно не работает внутри одного вида. Хищники пускают в ход клыки для атаки и разделывания добычи, а змеи впрыскивают яд только в ответ на угрозу. Но никогда — в схватках друг с другом, даже в самых яростных. Эта сила служит им исключительно для выживания.       В отличие от людей, которых природа лишила естественного оружия. И потому Homo sapiens изобретают куда более ужасные вещи. Страшные. Мы прикрепляем ножи к своим рукам, превращая их в орудия убийства — не ради жизни, а потому что больны. Даже рептилии обладают моралью выше человеческой. Люди оказываются хуже самых ядовитых змей.»       Моргнул с тяжелым выдохом, который вырвался из самых недр. Опять какие-то мысли. Опять чей-то голос. Чужое. Самому скоро придется лечь в хоспис. Для профилактики. Стираю ладонью конденсат с зеркала. Никто не двигается. Там никого нет.       Плащ — черный. Любимый. Так проще. Здесь ни у кого нет глаз. Зато есть уши у стен. Никому нельзя доверять.       Стою на остановке. «Следующая остановка — нигде». Больше не обращаю на это внимания, поднимая повыше воротник. Мерзкий дождь. Автобус приезжает с опоздание на три минуты пятнадцать секунд. Захожу молча. Глаза водителя пялятся, как две пустые галактики.       — Ты опоздал везде. Пришел бы раньше — спас его.       — Кого?       Вопрос остается без ответа. Кивок отрывистый. Сера в дыхании, в сердце — инъекция новокаина. Глаза ледяные, сосуды лопнули. Я ничего не чувствую. Я ничего не чувствую… Смех подростка впивается иголками в спину.       Прохожу мимо рядов в самый конец. Это мое место. Негласное правило: в этом автобусе у всех свои места. Чужие занимать нельзя. Мое — слева у окна на сплошном ряду. Остальные места принадлежат им. Бросаю взгляд на другой конец ряда. Сегодня пусто.       — Это чтобы забыть?       — Это чтобы запомнить.       Стоило выкинуть его из головы. Но его глаза… Они не были пустыми. Губа кровоточит. Неосознанно разодрал. Натягиваю рукава пальто до костяшек. Так безопаснее. Чудак. Еще этот чемодан с письмами. Шутка какая-то? Приступ шизофрении? Губы искривляются в усмешке. Вокруг меня одни больные. И я сам болен. Этот город отравляет, словно чума. Нормальные тут не живут. Город сплевывает таких, как река Сон возвращает вещи назад. Откашливает их, как чахоточный кот.       Выхожу молча. Никто ничего не говорит. Туман окутывает. Заставляет обернуться. Мне кажется, кто-то провожает меня взглядом из уезжающего автобуса. Смотрит из этого окна. Бред. Иду в хоспис. Медленно светает.       Анна еще не пришла. Всегда опаздывает. Переодеваюсь в рабочее, мою руки пять раз. В кармане больничного халата письмо. Открытое. Короткая надпись на вырванном листке. «Юнги, проснись».       — Я не сплю. — сам себе. (Не уверен). Надавливаю на синяк под ребрами. Кожа комкается. Ощущение: есть. Боль: отсутствует.       Беру карты-многотомники. Записи-записи-записи. Планы работы. Просмотры анализов. КТГ. МРТ. Бесконечные снимки чьих-то органов. Нескончаемые прыгающие буквы. Делаю, потому что надо.       — О, доброе утречко, Юнги, как дела сегодня?       Короткий взгляд. Всегда живая. Всегда суетится.       — Утро. Нормально.       — Почему ты всегда такой хмурый? — Анна скрещивает руки на груди, работать с ним всегда тяжело, она уже привыкла, и все равно иногда его отстраненность заставляет ее ощетиниться. Юнги иногда кажется ей жутким. Потому что с ним хочется защищаться. Бесспорно одно: он отличный медик. Может, потому что он ничего не чувствует (она была в этом уверена).       — Поводы? (Для радости)       — Даже не знаю, ты проснулся, живой, дышишь, ходишь, крыша над головой есть, — медсестра слегка отводит глаза, как будто бы объясняет абсолютно элементарные вещи ребенку. Его взгляд колючий, ледяной. Ни одна мышца не дергается. В конце концов, она лишь отмахивается и сдается первая. Бесполезно. На самом деле, она не опоздала. Мин всегда приходит раньше. — Слушай, тот случай, я слышала. Ты же работал в Токио на Восточной? Не отвечай, если ты не хочешь, но тот мальчик…       — Ты ошибаешься. — Обрублено. Слышу ее тихий выдох.       — Ладно, поняла, тогда… Сходишь к Люси?       — Да.       Встаю с места почти механически. Люси — пациентка главного врача. Мы наблюдаем за ней. У нее онкология. Ей девять. Палата — сорок восемь шагов по коридору и налево. Номер девять. Захожу без стука, слышу шуршание. Опять не спит.       — Юнги! — Ее лицо освещает улыбка. Слишком неформально. Я не реагирую, сажусь на кровать. Она протягивает лист бумаги. Так ярко, что хочется зажмуриться или надеть солнечные очки. У меня их нет. Тут солнца не бывает.       — Что это?       — Созвездие. Я в окне увидела. Называется «Кассиопея».       Разглядываю рисунок. Лампа тусклая. Пять звезд буквой W.       — Звезды — дерьмовые навигационные приборы. — Ворчание цинично. Она привыкла. Красные линии образуют знак. — Ночью облака рассеялись в 3:48. Пустая трата пайков, чтобы стоять на страже… (Ты смотрела всю ночь, лишь бы увидеть?) Слова умирают на губах. Сентиментальная чушь. Не хочется продолжать. Ее голова лежит на моих коленях. Маленькая. Ей больно.       — Кассиопея — бесполезное созвездие. — Голос ровный, словно проверка калибр боеприпаса. — Построение из пяти пунктов не предполагает никакой тактики или навигации…       Критика прекращается, когда она выдыхает. Медицина похожа на военные отчеты. Методичность. Свободная рука скользит вверх, чтобы положить ее голову удобнее.       — У тебя левый носок перекрутился.       Звучит слишком прямо. Сам не пытаюсь поправить. Разрешение, замаскированное под жалость. Не спала всю ночь. Ждала гребаное созвездие и рисовала каракули. Чтобы показать мне. Какая глупость. Челюсть перемалывает невысказанное. Я не шевелюсь. Не дышу.       Запоминаю прикосновение ее ногтей к ладони — четыре вмятины полумесяца. Добавляю это в мысленный список. В 7:30 поймал последний силуэт грешной греческой царицы. Почти рассвело. Не назвал ни одной звезды из пяти. Панихида остается неозвученной. Холодный свет очерчивает ее впалые щеки. Рисую глазами небосвод на ее теле. Места уколов. Как картограф.       Перекладываю ее на кровать. Осторожнее, чем нужно. Капельница. Укол под 38 градусов. Игла отблескивает. Рука дрожит впервые. Сжимаю зубы. Нельзя. Анализы. Стандартная процедура. Жизненные показатели: в норме. Пока что. Это временно. Все к этому готовы (к этому нельзя быть готовым).       — Почему Вы не боитесь? Вы же тоже умираете.       Ее слабый голос заставляет замереть. Словно шепот преисподней в спину. Ощущаю какое-то подобие аритмии. Неисправный механизм.       — Я боюсь. (Ложь).       — Принесете завтра звезды?       — Принесу. (Тоже ложь).       — Как хорошо, когда кто-то ждет. Вас тоже ждут.       — Кто? — Бредит в лихорадке. Вывод короткий. Она улыбается. По-детски, наивно и открыто.       — Вы его знаете. — Она окидывает меня глазами. Очень говорящими, но я не умею читать. — Вам бы к психологу. Или в церковь.       Ухожу молча, не оборачиваясь. Иногда она говорит странные вещи. Может, потому что болеет. Чувствую что-то зудящее под ребрами. Отмахиваюсь. Слабая. Жалкая. Живая.       Захожу в туалет, словно меня гонит ветер. Мою руки. Раз. Два. Три. Ритм сбивается. Система дает сбой. Это какой-то ритуал. Смыть грязь. Смыть кровь. Отчетливо помню, как делал это. Смывал со своих рук чью-то кровь. Снова и снова. Пока не сотрется грань. Мои руки, чужие, его? Я делал это столько раз, что моих рук больше не существует.       Эта кровь впиталась в меня. Красное железо, пропитавшая асфальт. Тихий рой эритроцитов, ушедших в землю. Закат капилляров, что прорастет в цветах. Жидкий архив ДНК — как жизнь и смерть. В каждом дыхании смерть. Чувствую гнев. На кого злюсь — непонятно.       Нельзя всех спасти, твержу себе. Зубы крошатся. И все же я не спас кого-то. Ниточки обрываются, время работает против меня. Я оборачиваюсь в прошлое и не вижу больше лиц. Размытые призраки. Говорят, люди живы, пока мы о них помним. Я не помню. Даже если хочу помнить.       Захожу в ординаторскую. Нужна тишина. Нужно что-то. Спотыкаюсь о сумку. Камень выкатывается вместе с фото. «2005.» Беру в руки, как будто меня топором приложили. Мама. Еще улыбается. Отец как обычно. Камень, тот, что я закинул в сумку. Имя. Не могу произнести это слово. Как будто бы мне вскрывают глотку раскаленными пассатижами. Ложусь на кушетку. Сил нет. Глаза тяжелеют.       Пальцы коченеют от холода и чего-то более острого. Рыжий кот, маленький самодовольный засранец, шипит на меня из чьи-то рук. Бросаю на него сердитый взгляд.       — Я вижу, все еще подбираешь бездомных животных.       Пальто с глухим стуком падает на крючок у двери. Снимаю ботинки, снег падает на ковер, который он явно сделал сам. Конечно, он это сделал. Весь коттедж пахнет им — сосновой смолой, шерстью, легким ароматом мыла, от которого он никогда полностью не избавится.       — Он кусает всех или я особенный? — киваю на кота.       Кто-то опускает пушистое нечто на землю, и кот, помахивая хвостом, направляется к огню.       — Только тех, кто этого заслуживает. — Он улыбается во все зубы, но его руки слегка дрожат, когда он наливает чай в щербатую кружку.       Когда я беру ее, наши пальцы соприкасаются. На его большом появился свежий шрам — бледный порез на мозоли. Нож скользнул? Ожог? Не спрашиваю. Не позволяю себе беспокоиться. Чай горький, как он и обещал. Все равно пью его.       — Картошка, — киваю подбородком в сторону духовки. — Ее ты тоже отравил?       Он смеется, теперь тише, как-то неестественно.       — Есть только один способ узнать       Прохожу за ним в тесную кухню, сталкиваясь плечами в тесном пространстве. Кот вертится у него между ног, намеренно доставляя неудобства. Маленький ублюдок.       Он подает мне на покореженной керамической тарелке обугленную картошку, ломоть черного хлеба, масло, посыпанное зеленью. Крестьянская еда. Идеально. Ем стоя, прислонившись спиной к раковине, и наблюдаю, как он нарезает яблоки за столом. Его волосы блестят в свете камина.       — Ты выглядишь старше, — вру, набивая рот картошкой.       Его нож застывает.       — Ты выглядишь усталым.       Правда повисает между нами, острая, как лезвие в его руке. Снаружи завывает ветер.       — Все еще называешь бездомных животных в мою честь?       — Только самых трудных.       Шьет одеяло из лоскутков. Удар пришелся в цель, но теперь уже по-другому — притупленный годами и тишиной этой занесенной снегом лачуги. Вижу покрывало, накинутое на кресло-качалку, буйство красок, которые не должны гармонировать друг с другом. Нравится. Несовпадающие.       Он вытирает руки о фартук, ткань которого выцвела и утратила свой первоначальный голубой оттенок. Когда он поворачивается, взгляд падает на шарф у меня на шее — его шарф, который теперь обтрепался по краям. На челюсти подрагивает мускул. Перебираю пальцами грубую пряжу, прилипшую к горлу.       — Чешется.       — Так сними.       Смотрим друг на друга с вызовом, который висит в воздухе, как сосульки за окном. Огонь трещит, и угли разлетаются по камину. Он двигается первым, наклоняясь, чтобы подбросить дров в огонь.       Открываю глаза резко, будто бы делаю рывок из воды. Сердцебиение: 178 ударов в минуту. Руки: вспотели. Воспоминания: отсутствуют. Рубашка: моя. Шарф на шее: не мой. Чешется. Белая удавка из подшерстка горных овец. Выбросить не хватает сил.       Лезу в сумку, почти истерично. Роюсь в куче одежды. Письма. Их много. Вскрываю бумагу, как вены лезвием. Не подписанные.       Руки дрожат, когда беру пачку. Конверты слегка обтрепались по краям. Реликвии, передаваемые из поколения в поколение. Первый шорох бумаги заставляет вздрогнуть. Этот вес более священный, чем любая исповедь.       Читаю. И читаю. Тени ложатся на бумагу, когда большой палец проводит по неровному почерку. Каждая петля — землетрясение. Каждая размазанная точка — пулевое отверстие. Он показывал мне солнечный свет через свой объектив "Полароида". Слова заставляют что-то шевелиться.       «Твои руки похожи на церковные шпили.»       «Мои руки до сих пор пахнут его кровью. Я стирал их семь раз.»       Холодильник жужжит. Снаружи завывает автомобильная сигнализация. Продолжаю читать. Цитата его матери разбивает абзацы.       «Ты просто чокнутый уродец».       Челюсть сжимается. Письмо на мгновение сминается, прежде чем я разглаживаю его. Стыд обжигает щеки. Когда я дохожу до конспекта лекции — «теория монтажа не может объяснить, как он зашивает мои переломы», — у меня вырывается сдавленный звук. Из носа начинает идти кровь. Неправильно. Город отвечает. Не должен читать это. Чужое.       Дыхание спирает. Мир замирает. Блядь. Блядь. Ерошу волосы, царапая ногтями кожу головы. Как будто дикий кот, нуждающаяся в заземлении.       — Твоя мать... — Слова никому на вкус как аккумуляторная кислота. — Критик из нее никудышный. Хуже некуда. Тролль в разделе комментариев на Артфоруме. И диагнозы она ставит хреново. — Смех режет душу. — Я бы сжег все галереи, в которые она когда-либо заходила, и ее труп в морге.       Не понимаю, зачем это говорю. Не понимаю, кому отвечаю. Слова вырываются сами собой. Быстрее, чем я понимаю. Все в пустоту, а мой собеседник — шестая звезда в Кассиопее, которой не существует. Лишний. Слабый дневной свет просачивается сквозь жалюзи, освещая буквы и строчки. Пульс трепещет, как отчаянное крылышко мотылька. Какая идиотская метафора. Совсем не в моем стиле. Кто написал это? Чьи это письма? Кому они адресованы?       — Эти... — Обмахиваю письма веером, голос срывается. — Письма.       Признание повисает в воздухе, воспламеняясь. Комкаю страницу. Мгновение, одна мысль. Прижимаю бумагу к груди.       — Все это… Гребаная... штормовая система. Сплошные молнии и линии разлома. А я просто какой-то идиот с метеозондом.       Сглатываю желчь. Выкину это в реку Сон. Все. Заявление срывается с языка. Поставлю их рядом с моими сценариями катастроф. Использую их в качестве разжигания экзистенциальных кризисов.       «12 ноября процитировал Тарковского во сне. Любить — значит видеть человека таким, каким его задумал Бог. Думаю, я наконец-то понял. Твой фанфик по «Бойцовскому клубу» был лучше. Влюблялся девять раз. 1. Ты споткнулся о ковер и назвал это «Сюжетным поворотом». 2. Ты оставил чаевые бариста, хотя у тебя нет ни гроша. 3. Твой смех звучит так, будто чайку бьет током, и я одержим этим.»       «20 июля. Ты так сильно смеялся над собственной шуткой про тосты, что втянул носом манговый смузи и задохнулся от смеха. Я притворился, что мне противно, но я никогда не видел ничего красивее. Я хочу ненавидеть тот факт, что ты оставляешь мазки зубной пасты на зеркале. Вместо этого я обвожу их, как наскальные рисунки»       Размазываю чернила большим пальцем. Странное чувство. Непонятное. Будто бы это написано мне. Будто бы я читаю то, чего не должен. Таинство, к которому нельзя прикасаться. Слишком грязные руки. А эти листки… Слишком чистые. Страница два. Скрупулезный список цитат из фильмов, нацарапанных на полях. Освещение — это просто путешествие теней во времени. Гриф — дерьмовый редактор, вырезает не те сцены. Обсуждали нарушения санитарных норм в сериале «Клиника».       «3 октября. Твои руки дрожали. Как будто бы ты держал провод под напряжением. Мне хотелось его перегрызть. Чтобы убедиться, что ты настоящий.»       Страница сминается в руке. Блядь. Слова вырезаны так глубоко, что бумага почти рвется. Челюсти сжимаются. Следовало бы догадаться…       «…держал его руку в печеночных пятнах сорок минут. Виню тебя. Ты не виноват, но я все равно ищу виноватого. Это предательство, железо Иуды на руках. Я сказал тебе пятьдесят три раза, что это твоя ошибка. Не жалею об этом, но себя наказал достаточно. Прости меня. Бог простит, ответишь ты. Он не простит. Я виноват. В тот вторник ты пришел с рассеченными костяшками пальцев и не сказал ни слова. Я прижимал к ним лед. Ты был похож на соль и слово извини.»       Что-то падает на страницу. Дождь с потолка. Надпись размывается в синее пятно. С недавних пор надо мной всегда тучи. Листки выскальзывают из рук. Долгое мгновение смотрю в потолок. Капало не оттуда. Боль: отсутствует. Кожа: горит. Физические повреждения: 15% (недостаточно). Какой-то чертов документальный фильм о человеческой жизни.       На последней странице одна строчка. Трижды подчеркнутая.       «Ты — самое тихое чудо, которое я когда-либо знал».       Секунды длятся как семнадцать вечностей.       Что-то странное внутри ползет, как священный скарабей под кожей. Мумия. Похоже на меня. Все зудит. Чешется. Хочется содрать с себя кожу. Прикоснулся к святому, где мои руки — осквернение.       Перерыв, две стрелки на часах смыкаются. Подрываюсь с места так быстро, будто бы весь кислород закончился. Сгребаю все письма. Я бегу, пока все проносится мимо меня. Рукавом вытираю щеки. Мир — киносъемка с дешевым эффектом бокэ. Просто бежать, пока легкие не заболят. Пока дыхание не остановится. Одно движение через забор. За мной — гончие из ада.       Туманная река встречает пустотой. Перепрыгиваю через три ступеньки вниз, спотыкаюсь. Кто ты. Кто я. Почему я тут. Зачем я тут.       Я не нахожу ответа ни на один из вопросов. Пульс бьет в висок. Останавливаюсь у берега. Слишком резко появляется перед глазами. Не вижу силуэтов. Как и своих рук.       — Почему?!       Голос нечеловеческий. Зреет и вырывается из самого недра. Рык раненого зверя. Отчаяние. Похоже на трещину во льдах. Мое нутро тоже трещит, как стекло под ногами. Рассыпается в паутину отчаяния, пока звук не оглушает меня. Вскрывает перепонки скальпелем, как опытный хирург. Взрывается все. Вся вселенная всхлопывается. Кровь живая и настоящая, окрашивает руки в красный. Снова цвет кримсон. Такое уже было. Все повторяется. Это не совпадение. Нельзя. Нельзянельзя. Контроль: потерян. Паника охватывает нутро. Недопустимое состояние.       — Отпусти. Блядь. Меня!       Знаю это чувство. Ярость. Жажда. Костяшки трясутся. Онемевшее мертвое тело отвыкло, перегрузка пульсирует в висках. Хватит. Хватит! Боль: 2 процента. Пальцы в отвращении швыряют все письма в реку. Руки по локоть в тине и грязи. Температура как при кораблекрушении «Титаника.» Письма не тонут. Сука. Тянусь пальцами. Ловлю один конверт. Пальцы смыкаются вокруг бумаги как вокруг шеи. Будто бы я стал одержимым маньяком. Яростно. Пахнущие болотом и ненавистью. Душу это гребаное письмо. Пока оно не отдаст последний предсмертный хрип. Оно тонет, чтобы через пять секунд всплыть и вернуться ко мне.       Падаю в траву. Шарф душит. Клочки где-то вырваны. Кто-то был тут. Делал то же самое. Два резких вдоха, медленный выдох. Снижает кортизол. Философия вознесения. Отражение. Жестокий обман. Берет, что хочет, и уходит. Чье грязное Евангелие зашифровано здесь? Нервные клетки восстановятся в блаженном мучении. Прошлое, которое, может быть, и съедает меня изнутри. Полуалгоритм, полубожество. Сбои в коде, ошибки в странных снах. Оставшиеся следы, сигналы опасности.       Одним глазом смотрю на воду, другим на лестницу. Ещё одним на тянущийся алый след и последние несколько капель из чаши Святого Грааля. Пятна крови на воротнике: «Лучше не спрашивай». Задохнуться от удушающего прошлого. Я помню кровь. Железо. Металл. Дождь.       Ладонь на моем плече. Конверт. Вздрагиваю как от удара тока.       — Ты знаешь правила. Проснись, пока не превратился в еще одну тень.       «Пребывание здесь возможно на условиях. У всего есть последствия. Правило №0: «Если встретишь того, кто знает твоё имя — беги. Или вспомни всё.»       Я смотрю на него. Мальчик. У него на руке браслет. Хоспис. Сглатываю. Темные волосы. 13 лет на вид. Его глаза во мне. Знаю его имя, не могу произнести. Нельзя.       — Почему? — сдавленно. Сорвал голос. Почему я? Почему ты здесь? Кто ты? Кто я? Все это остается неозвученным.       — Вы были больше, чем кто-то, кого суждено встретить. Ты лучше будешь похоронен заживо, чем одиноким. Город… Накажет.       Калейдоскоп воспоминаний сливается в агонию. Мысли путаются. Разум — витраж, разбитый на тысячи острых снов. Каждый осколок отражает лицо, жест, слово, что-то. Но когда я пытаюсь сложить их вместе, свет меняет угол, и картина рассыпается в кровавые блики. Где-то за стеклом стучится птица с ключом в клюве, но я не могу открыть, не могу вспомнить, куда этот ключ подходит.       Руки горят после каждого прикосновения к обрывкам памяти. Как схватить раскалённые угли из костра, который сам же и затушил. Волосы превращаются в провода. По ним бегут импульсы. Если дёрнуть, в висках раздастся голос: «Ты заставляешь меня думать, что было бы лучше, если бы я исчез…»       Спина покрывается шрамами, которых нет. Они зудят, когда рядом звучит та самая мелодия или пахнет тем самым дождём. Язык немеет в попытке произнести забытое слово. Будто на него давит невидимая печать. Я начинаю рвать на себе волосы.       — Хватит!       Зрачки не синхронизируются. Предметы двоятся, словно из разных эпох. Пойман в дождь из чёрных телеграмм. Буквы падают на кожу и оставляют ожоги, но стекают, не складываясь в слова. Иногда капля задерживается на веке. Тогда вижу: свои же руки, роющие землю. Но дождь смывает всё, прежде чем я понимаю, молитва это или проклятие.       — Отпусти меня! Я не…       «Это твоя вина.»       — Нет! Нет, черт возьми! Нет!       Под кожей ползают черные буквы, похожие на муравьев. Вкус крови во рту без причины. Голос — выкрученная кинопленка. Рефлексы тормозят. Тени живут на полсекунды дольше. Движения до того, как я подумаю об этом.       — Вы оба меня забыли.       Голова поднимается так резко, что хрустят кости. Дыхание сбитое. Загнанный зверь. Ловушка.       — Я не хочу помнить!       Голос чужой. Только туман, больше никого. Один я, застрявший тут.       Очнулся дома. Линолеум прилип к щеке (противно). Голова раскалывается. Рубашка: моя. Брюки: мои. Шарф: не мой. Карман тяжелый. Подозрительно. Достаю медленно. Рука скрипит, как старый разваленный дом.       Камень.       Быстрый анализ. Форма: овальный, скорее продолговатый.       Цвет: Серый. Гладкий.       Особые приметы: Посередине трещина. Хмурюсь. Странно. Чужое.       Встаю медленно. Синяк свежий. Откуда? Ноги идут к столу на автомате.       Дневник. Мой (?). Листаю медленно. Страницы шуршат, пока я пытаюсь сфокусировать взгляд. Темно. Вижу записи. 3:33.       «Гипотеза: он мог бы любить то, что разбито?             Переменные:             1. Его руки на моем горле.             2. Его большой палец на моем пульсе.             3. Напевает псалмы, когда я дрожу.             4. Ускоряется пульс, когда врет.       Данные: неубедительны.       Пульс: 79 ударов в покое. 82 когда лежал. 114 когда почувствовал прикосновение.       Уничтожу тебя. Ответ: ты попытаешься»       Удар сердца — целая жизнь. На запястьях — часы. Левые: 3:33, правые: стрелок нет. Боль: отсутствует. Глотаю воздух. Сердце стучит громче колокола. Всегда в одно время. На всю следующую страницу нацарапан один вопрос.       «ПоЧеМУ ТЫ меНЯ НЕ ПОмнИШЬ?!»