Ситуация в музее

      Чонин шёл по залу музея, внимательно рассматривая витрины, хотя больше интересовался не экспонатами, а атмосферой — в Корее он бывал редко, вырос и почти всю жизнь провел во Франции, поэтому здесь всё казалось немного чужим, хоть и знакомым. Он шел медленно, не спеша, читал таблички, разглядывал лица на старых фотографиях, пока не столкнулся с кем-то на повороте. Удар был несильным, но неожиданным, и Чонин автоматически отступил на шаг назад, поднял голову и посмотрел на парня перед собой.       Он тут же улыбнулся, немного наклонившись вперед, будто проверяя реакцию собеседника, и вежливо склонил голову.       — Pardon, не заметил, — сказал он легко, будто это была не извинительная фраза, а часть повседневного разговора.       Парень напротив почти не изменился в лице, кивнул коротко и сказал:       — Всё нормально.       Парень ушёл дальше, не остановившись и даже не посмотрев в сторону Чонина, будто ничего не случилось и этот короткий момент столкновения не имел никакого значения. Чонин остался стоять, украдкой следя за ним, чувствуя, как внутри растёт странное волнение — совсем не похоже на то, что он обычно испытывает при встрече с людьми. Он пытался заставить себя отвернуться, пойти дальше, вернуться к экспонатам, но всё внутри сопротивлялось, будто что-то важное ускользает прямо на его глазах. Незнакомец был высокий, с короткими тёмными волосами, двигался уверенно и спокойно, не оборачиваясь ни разу, как будто и правда не заметил взгляда, брошенного ему вслед.       Чонин знал, что, скорее всего, больше никогда его не увидит, и если сейчас промолчит, то потом будет жалеть. Он выдохнул, быстро подошёл и встал рядом, пытаясь говорить ровно, хоть внутри всё уже сбивалось с ритма.       — Это снова я. Извините, если мешаю. Вы мне показались очень интересным, и я бы хотел с вами познакомиться, — сказал он, стараясь не выглядеть слишком нервным.       Парень остановился, медленно обернулся и посмотрел на него с лёгкой усмешкой, в которой трудно было что-то прочитать.       — Не думал, что даже парни начнут за мной бегать, — ответил он без раздражения, но и без особого интереса.       Чонин не знал, что на это сказать, а потом, сам не поняв зачем, вдруг произнёс по-французски, тихо, почти для себя:       — J'aimerais que tu me baises au lieu de rester ici à discuter.       Он был уверен, что тот не поймёт, ведь они были в Корее, и мало кто здесь говорит на французском, особенно молодые люди, особенно в музеях. Но парень снова усмехнулся, посмотрел прямо и сказал всё тем же спокойным тоном:       — Vous avez des souhaits intéressants, et cela ne me dérange pas de les réaliser.       Щёки Чонина тут же залились краской, и ему вдруг стало жарко от неожиданности — не только от того, что его поняли, а ещё и от того, как на это ответили.       Чонин сглотнул и на секунду растерялся, не зная, что сказать, будто все мысли высыпались из головы сразу. Он опустил глаза, надеясь, что в тишине найдётся хоть какое-то оправдание, но нужные слова не приходили, как бы он ни пытался их придумать. Его дыхание стало неровным, и ладони вспотели, хотя в помещении было прохладно. Он чувствовал, как внутри всё сжалось от неловкости, и хотел бы просто исчезнуть, прежде чем ситуация станет ещё страннее.       Но парень вдруг сделал шаг вперёд, и Чонин сразу заметил, что он оказался совсем близко, так близко, что даже вдохнуть было трудно. Он чуть наклонился, почти касаясь щекой, и сказал негромко:       — Alors, serez-vous responsable de vos paroles?       Чонин будто окаменел, не в силах пошевелиться, не зная, как реагировать. Всё вокруг стало глухим, будто на мгновение остановилось. Он не понимал, шутит ли тот, или говорит серьёзно, но сердце уже билось быстро и шумно, как будто что-то важное происходило прямо сейчас.       Парень вдруг отстранился и громко рассмеялся, легко и без напряжения, будто всё происходящее было для него просто забавным эпизодом. Он посмотрел на Чонина с чуть прищуренными глазами и сказал спокойно, будто хотел сразу разрядить обстановку:       — Успокойся, я же пошутил.       Он снял с плеча рюкзак, расстегнул молнию и достал оттуда блокнот, оторвал лист и вытащил ручку. Несколько секунд незнакомец что-то быстро писал, затем протянул бумажку Чонину и снова улыбнулся:       — Вот, возьми. Меня зовут Сынмин. Ты мне тоже понравился. Если решишься — напиши или позвони.       Чонин взял бумажку и заметил номер телефона, записанный чуть небрежным, но разборчивым почерком. Он поднял глаза, чтобы что-то ответить или хотя бы поблагодарить, но Сынмин уже развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Чонин остался стоять, всё ещё чувствуя, как горит лицо, и не зная, что с этим совсем теперь делать.

***

      Чонин сидел на краю кровати, немного согнувшись вперёд, и смотрел на стол, где лежал сложенный пополам листок с номером, рядом — старый телефон, экран которого чуть мигал на зарядке. Он уже несколько раз пытался решить, стоит ли звонить, прикидывал, как начнёт разговор, что скажет, если трубку возьмёт кто-то чужой, но в итоге просто взял телефон, как будто не думая, как будто всё произошло само собой, и набрал номер, не давая себе времени на передумать.       Ответили сразу, без паузы, будто ждали.       — Алло?       — Привет, это я Чонин, ну, тот парень... из музея.       — Улица Синчхон-ро.       — Чего?..       — Шестнадцать. Приезжай.       И больше ничего. Линия оборвалась, словно разговор был не разговором, а просто сигналом, и Чонин какое-то время сидел с телефоном у уха, будто ещё надеялся, что тот голос вернётся, скажет что-то ещё, объяснит, но вместо этого была тишина, а экран стал чёрным. Он быстро собрался, даже не вспоминая, где оставил зарядку или выключил ли свет, и уже через пару минут стоял на улице и ждал машину, хотя внутри всё сжималось, и казалось, будто делает что-то, чего не стоит, но так хотелось узнать, что будет дальше, что стало не важно, правильно это или нет.       Такси приехало почти сразу, и дорога прошла быстро, он даже не смотрел в окно, потому что в голове крутились обрывки разговора, короткие фразы, чужой тон, сухой, без эмоций, и всё это смешивалось с тем, что он сам чувствовал, с тревогой, с каким-то щемящим нетерпением, и когда машина остановилась, он не сразу понял, что уже приехал, что надо выходить, что дальше только вперёд, и тогда он открыл дверь, вышел и сразу почувствовал запах — резкий, неприятный, здесь пахло сигаретами, каким-то дешёвым шампанским и чем-то ещё, от чего хотелось вдохнуть через рот, а не нос.       Перед ним стоял мотель с красной неоновой вывеской, буквы чуть моргали, одна даже не горела совсем, и от этого здание казалось заброшенным, хотя внутри кто-то явно был, за занавесками в окнах мелькали тени, и свет в холле не выключался, но несмотря на это Чонин не знал, куда идти, в какую дверь, кто именно его ждал, откроет ли ему кто-то или он просто останется стоять посреди улицы, и от этой неизвестности внутри немного подступил страх, не паника, но что-то близкое, какое-то ощущение, будто сейчас он сделает шаг — и всё изменится, но назад уже будет нельзя.       К Чонину неожиданно кто-то подошёл сзади и дотронулся до плеча, он резко обернулся, сердце кольнуло тревогой, но как только увидел знакомое лицо, сразу стало легче, будто с него сняли груз, и всё внутри немного успокоилось, потому что это был Сынмин, спокойный, как тогда уверенный в себе, будто точно знал, что делает и зачем пришёл.       — Пошли за мной, я уже забронировал нам комнату, — сказал он просто, без лишних слов, будто это было что-то привычное, и Чонин только кивнул, пробормотав короткое «ага», которое едва выдавил из себя, чувствуя, как пересохло в горле и как неловко звучит его собственный голос, особенно на фоне того, как спокойно и уверенно всё выглядело со стороны Сынмина.       Они двинулись к входу, и Чонин поспешил следом, стараясь не отставать, словно боялся, что если потеряет из виду Сынмина хотя бы на секунду, то сразу же повернёт назад, и всё сорвётся, ничего не произойдёт, а потому он шёл быстро, поправляя волосы, стараясь не думать о том, как глупо это может выглядеть, просто пытался держаться ближе, ловить ритм чужих шагов, не смотреть по сторонам и не замечать, как сильно стучит сердце.       Сынмин подошёл к стойке, сказал что-то девушке на ресепшене, та кивнула и протянула ему карточку, всё происходило будто по заранее известному плану, без задержек, как будто они делали это уже не в первый раз, и Чонин всё это время стоял рядом, не зная, куда деть руки, чувствовал себя немного чужим в этой обстановке, которая была слишком яркой, слишком настоящей, и оттого немного страшной, но он ничего не сказал, только чуть кивнул, когда Сынмин махнул в сторону лестницы.       Они поднялись на второй этаж, прошли по коридору с ковром и светом, который немного давил на глаза, и когда дверь перед ними открылась, Чонин застыл на пару секунд, потому что всё выглядело как в кино — небольшая комната, чисто, почти пусто, только кровать, занавешенное окно, тумбочка и дверь в душ, тишина, воздух будто не двигался, и он почему-то сразу почувствовал себя очень уязвимым, хотя снаружи старался держаться спокойно.       Он вошёл за Сынмином, остановился посреди комнаты и огляделся, потом чуть глубже вдохнул, сглотнул, и только тогда понял, как всё дрожит внутри, потому что на словах он был смелым, всегда шутил, не показывал смущения, а сейчас стоял с опущенными плечами, не зная, что сказать, не зная, как себя вести, потому что реальность была другой, слишком осязаемой, и от этого он чувствовал себя маленьким, застенчивым, как будто всё, что он говорил до этого, было чьими-то чужими словами.       Сынмин обернулся к нему, сбрасывая с плеч куртку, движения были спокойные, как будто он чувствовал себя в этом месте как дома, ни капли неловкости или лишнего напряжения, и это только сильнее выбивало Чонина из колеи, потому что внутри у него всё горело, словно воздух стал тесным.       — Раздевайся, я не люблю медлить, — сказал Сынмин.       Слова прозвучали просто, но в них было что-то такое, от чего по спине Чонина побежали мурашки, и он замер, не зная, как на это реагировать, не зная, как правильно поступить, ведь у него не было никакого опыта, всё, что он знал, ограничивалось фантазиями и чужими видео в интернете, а теперь это случалось с ним, прямо здесь, прямо сейчас, и он не понимал, как успокоиться.       Он молчал, не двигаясь с места, чувствуя, как внутри всё смешивается — страх, волнение, слабая дрожь в пальцах, и желание, которое он сам боялся признать.       — Ну? Чего стоишь? Или ты в душ ещё не сходил? — спросил Сынмин, уже снимая футболку и кидая её на стул рядом.       — А? Да-да… Я сейчас, — быстро ответил Чонин, сам испугавшись, как дрожит его голос и как неловко звучат эти слова в ответ на уверенность, с которой разговаривал Сынмин.       Он почти сразу направился к душевой, словно убегая, и только когда захлопнул за собой дверь, Чонин дал себе выдохнуть. Он закрыл глаза, пытаясь собраться, но всё внутри било тревогу, он чувствовал, как колотится сердце, будто его вытянули наружу, и дыхание было коротким, а мысли путались, он не знал, сможет ли справиться, не будет ли выглядеть глупо, не сделает ли чего-то не так, но вместе с этим он не хотел убегать, не хотел всё прервать, он просто хотел немного времени, чтобы прийти в себя и перестать так бояться.       Чонин всё-таки заставил себя раздеться, медленно, будто каждое движение давалось с трудом, и когда он, наконец, оказался под прохладной струёй воды, стало немного легче, хотя жар внутри никуда не делся, тело словно горело изнутри, и он не знал, как его успокоить. Чонин стоял под водой, не двигаясь, с опущенной головой, чувствуя, как капли стекают по коже, но не приносят настоящего облегчения, просто отвлекают, дают за что-то зацепиться, пока мысли носятся в голове одна за другой, не давая сосредоточиться ни на чём.       Он не знал, сколько прошло времени, возможно, десять минут, возможно, больше, всё смешалось, и он уже начал теряться, когда вдруг послышался стук, и от этого звука он вздрогнул, будто проснулся, резко повернул голову, и сразу же услышал этот вновь знакомый тон, сдержанный, но с явным нетерпением.       — Ты что там помер что ли? — раздалось за дверью.       — Прости! Просто... — растерянно начал Чонин, не зная, что сказать дальше, не зная, как объяснить, что происходит у него внутри, что всё идёт слишком быстро, что он сам не успевает за этим.       — Ты девственник, да? — без всяких предисловий спросил Сынмин.       — Да, — выдохнул Чонин и замолчал, не зная, услышал ли тот, но продолжать было нечего, потому что он сказал самое главное, и теперь чувствовал, как в груди становится тесно, как будто признание сжало его изнутри.       Несколько секунд никто ничего не говорил, и в этой тишине Чонин успел подумать о том, что, возможно, всё сейчас остановится, что, может быть, это всё-таки было ошибкой, но потом снова послышался этот удивительно успокаивающий Чонина голос.       — Давай я зайду, — сказал Сынмин.       Чонин сглотнул, прижался спиной к кафелю, закрыл глаза, почувствовал, как сердце снова забилось чаще, и ответил не сразу, будто внутри себя взвешивал всё, что чувствовал, всё, чего хотел и боялся одновременно.       — Хорошо... — сказал он наконец, и в голосе его что-то дрогнуло, и он сам это услышал, но не стал повторяться.       Дверь в ванную медленно открылась, и в паровом облаке показался Сынмин. Он зашёл внутрь. На нём остались только тёмные штаны, но уже через несколько секунд он снял и их, отложив в сторону, двинулся ближе, не спрашивая, не колеблясь, как будто всё уже решено, и Чонин не мог сдержать дрожь, когда почувствовал, как к нему приближаются, как за его спиной, несмотря на прохладнось кафеля, становится теснее и теплее. Сынмин прошёл в душ. Вода всё ещё лилась, шумела, а Чонин стоял на месте, стараясь не двигаться, будто любое движение могло сломать хрупкий контроль над собой. Он не знал, как должен себя вести, не знал, что сейчас будет, и от этого волновался ещё сильнее — казалось, он весь собрался в комок, напрягся, и даже воздух казался тяжёлым.       — Повернись, — сказал Сынмин спокойно, но уверенно.       Чонин послушался сразу, будто его не нужно было уговаривать, будто это слово открыло что-то внутри. Он медленно развернулся, стал спиной, голова прижалась к холодной плитке, пальцы дрожали, и дыхание сбилось, слишком громкое, слишком частое, и он сам это слышал, и это ещё сильнее заставляло его нервничать. Он не знал, куда деть руки, глаза, мысли, они скакали, мешались, и в груди росло какое-то горячее напряжение, которое было и страшным, и приятным.       Через пару секунд Сынмин приблизился вплотную, и Чонин почувствовал, как пальцы слегка коснулись его ягодиц, сначала осторожно, будто проверяя, не отпрянет ли он, но он не двинулся, и тогда прикосновение стало чуть увереннее. Когда Сынмин медленно ввёл один палец, Чонин тихо пискнул, это было неожиданно, и странно, и внутри всё сжалось, но он не сказал «нет», потому что знал, что хочет попробовать, знал, что доверяет, хоть и трясётся от нервов.       — Ты такой милый, Чонин, просишь о таких грязных вещах, когда сам даже не пробовал подобное, — усмехнулся Сынмин, не останавливаясь, и его слова прозвучали прямо, и от этого Чонину стало стыдно, и жарко, и как-то невыносимо, потому что он чувствовал себя разоблаченным, но почему-то не хотел, чтобы его отпускали.       Чонин только громко выдохнул, не зная, как ответить, потому что чувствовал, как что-то меняется, как волнение отступает, уступая место другому — странному, захватывающему ощущению, как будто его всё это пугало, но в то же время затягивало. Когда Сынмин добавил второй палец, внутри стало теснее, но не больно, просто непривычно, и дыхание стало рваным, грудь поднималась часто, и было ощущение, что всё тело на грани — не от боли, а от чего-то другого, от напряжения, которое не спадало.       Он не пытался сдержать себя, чувствовал, как возбуждение растёт, и всё внимание снаружи сместилось внутрь, все ощущения стали острее. Пальцы Сынмина двигались уверенно, попадая чётко по простате, и Чонин не знал, как это возможно, но это ощущалось слишком точно, как будто кто-то нажимал на выключатель внутри него. Он не знал, как долго всё длилось, не знал, как выглядел со стороны, но в какой-то момент понял, что не может терпеть больше — всё сжалось, дыхание сбилось, тело выгнулось, и всё завершилось резко, с громким стоном и облегчением, от которого даже ноги чуть подогнулись.       — Ого, малыш Чонин кончил из-за того, что я просто оттрахал его пальцами, — удивлённо сказал Сынмин, и в его тоне было что-то удовлетворённое, тёплое, как будто он и сам удивился, но был доволен результатом.       Он аккуратно убрал руку, и Чонин чувствовал, как дрожат колени, как всё тело немного не слушается, как внутри странно спокойно, словно выплеснулась вся тревога, и осталась только слабость, и какое-то странное тепло.       Сынмин склонился к нему, поцеловал в плечо, потом в шею, медленно, не торопясь, будто благодарил, и от этого жеста Чонину стало легче, будто его приняли, не осудили, будто всё правильно.       — N'aie pas peur, Jeongin, ce n'est pas tout, je vais te faire gémir mon nom pour que tout le motel puisse l'entendre, — прошептал Сынмин.       Чонин закрыл глаза, потому что от этих слов внутри снова всё сжалось, и тревога вновь вернулась, но уже не как страх, а как ожидание, которое невозможно ни остановить, ни проигнорировать.       Сынмин сразу вошёл внутрь до конца, а Чонин, хоть и был достаточно растянут, с небольшим трудом принял в себя чужой орган. Горячая вода всё ещё текла сверху, расплываясь по телу и по стеклу. Пар застилал всё вокруг, словно прятал их от остального мира, и Чонин стоял, упираясь руками в стену, стараясь не трястись от напряжения, потому что внутри всё давно сократилось в один тугой ком, дыхание сбивалось, будто он не успевал за происходящим, а Сынмин сзади прижимался крепко, не давая ни малейшей передышки, его движения были глубокими, ритмичными, и каждый раз, когда он толкался чуть сильнее, Чонин задёргивался, не понимая, что чувствует сильнее — стыд, страх или то дикое возбуждение, которое не отпускало с первой минуты.       — Сынмин… пожалуйста… — выдохнул он дрожащим, неуверенным тоном, обернув голову, будто просил остановиться, но сам подался назад, подставляя себя ещё сильнее.       — Всё хорошо, ты справишься, — прозвучало где-то у шеи, и губы Сынмина тут же прижались к влажной коже, он целовал осторожно, мягко, будто знал, что делает, а руки тем временем крепко держали за бёдра, не давая Чонину ни одного шанса на отступление.       Он вжал его в плитку, вошёл ещё один раз так сильно, будто хотел проверить, как тело примет в этот раз, и когда Чонин вскрикнул, не от боли, а от слишком резкого чувства, Сынмин продолжил, не сбавляя темпа, будто нарочно делал всё быстрее, глубже, грубее, потому что знал, что сейчас не время быть осторожным, знал, что Чонину нужно именно так, через это, через смущение, через растерянность, через всё это дрожащее возбуждение, от которого некуда деться.       Чонин не знал, как сдерживать стоны, не знал, как не звать его по имени, если каждый толчок заставлял сжимать зубы и прижиматься лбом к плитке, чтобы хоть немного сохранить равновесие, потому что тело больше не слушалось, потому что удовольствие пронзало волнами, и всё, что оставалось — это стоны, тихие сначала, потом громче, а потом и вовсе он просто повторял:       — Сынмин… Сынмин… Сынмин… — шептал Чонин, как будто читал молитву, как будто это могло дать ему хоть каплю опоры, когда движения становились быстрее, когда вся вода, пар и шум вокруг будто исчезали, оставляя только их дыхание и плотные движения внутри, от которых Чонин уже не понимал, где он, что он, почему тело пульсирует и дрожит, и почему ему так хорошо.       Сынмин целовал его в плечо, в затылок, дышал тяжело, но ровно, будто всё шло по его плану, и когда он вошёл внутрь особенно глубоко, поймав ту самую точку, Чонин весь дёрнулся, напрягся, и в ту же секунду из него вырвался крик, громкий, стыдный, словно он больше не мог сдерживать ни чувства, ни звуки, ни то, как оргазм прошёл по телу волной, заставив кончить так резко, что ноги подкосились, и он чуть не осел, если бы Сынмин не подхватил.       — Вот так, mon âme, — шепнул он в ухо, продолжая двигаться, не сбавляя ни скорости, ни силы, будто хотел выжать из него остатки чувств, и Чонин, всё ещё держащийся за плитку, чувствовал, как внутри ноет, как мышцы пульсируют, как воздух тяжело входит в грудь, и как приятно, что рядом кто-то, кто точно знает, что делает, и не даёт ему уйти в себя.       И когда Сынмин наконец остановился, в последний раз толкнувшись особенно резко, а потом прижав его к себе, Чонин блаженно выдохнул. Может, это было глупо, что они занялись сексом на второй своей встрече, однако сейчас Чонин ощущал себя в полной безопасности, а большего ему и не нужно было для первого раза.