Свет Пандемониума

                  Недели, прошедшие с того дня, когда запретный свет едва не испепелил ее изнутри, сплелись в череду изнурительных тренировок. Глубинный тренировочный зал ледяного Шпиля, скрытый под сотнями футов вечной мерзлоты, превратился в их святилище боли, пота и немых триумфов. Воздух здесь вечно вибрировал от антагонистических энергий — пронизывающего, вымораживающего душу холода Инферуса и сфокусированного, жгучего до боли света Вивьен. Сегодня вибрация была иной. Глубже. Напряженнее. После каторжной серии упражнений — Вивьен оттачивала световой щит, способный выдержать сокрушительный удар его ледяного копья, сформированного из самого сердца ледника, — оба стояли на грани изнеможения. Инферус опирался на гигантский кристалл льда, служивший мишенью, его мощная грудь тяжело вздымалась. Пар вырывался из его уст густыми, клубящимися облаками, замерзая инеем на ближайших поверхностях. Он сбросил перчатки и тяжелый наплечник доспеха, оставаясь лишь в просторной рубахе из темной, грубой ткани. На обнажившихся руках, шее, частично на груди зияли заживающие ожоги — розовые, лоснящиеся, все еще чувствительные карты ее прошлых поражений. Каждый шрам — немой, жутковатый памятник его жертве, выжженный ее же силой. Вивьен, дрожащая как осиновый лист от перенапряжения, но с глазами, пылающими огнем недавней победы, подошла ближе. Ее щит — хрупкий купол из сконцентрированного света — выдержал три полноценных удара подряд! Не идеально, он трещал и гас под натиском, но прогресс был осязаем, как лед под ногами. — Видишь? — выдохнула она, и в голосе ее звенела чистая, неудержимая радость. Ее свет погас, но внутреннее сияние, ликование от преодоленной преграды, делало ее изумрудные глаза ярче любого драгоценного камня. — Я смогла! Три раза подряд! Он повернул к ней голову. Его синие глаза, обычно холодные и отстраненные, как глубины арктического океана, были прикованы к ней. В них не было привычной оценки стратега или строгости наставника. Была лишь глубокая, физическая усталость, проступающая сквозь маску непоколебимости. И что-то еще… Смутное, едва уловимое признание. Сотни часов адской боли, бесконечного терпения, немых, хриплых команд «Снова!», и вот — плод. Ее плод, взращенный его упорством и ее неукротимой волей. — Да, — его голос был низким, хриплым, пропущенным сквозь сжатое горло напряжения, но в нем не было привычной ледяной резкости. Была… странная, непривычная теплота? — Смогла. Молодец. Это «молодец» грянуло как гром среди ясного северного неба. Никогда. Никогда он не хвалил ее так просто, так по-человечески, без оговорок и ледяной дистанции. Вивьен замерла на месте. Волна невероятной, захлестывающей благодарности, смешанной с чем-то гораздо более острым, сладким и пугающим — нежностью, хлынула через край. Она видела его усталость, его шрамы — ее шрамы на его теле. Видела ту искру признания, что мелькнула в синих глубинах глаз. Не думая, повинуясь порыву, сильнее страха, сильнее разума, сильнее самой магии света, она сделала шаг. Еще один. Оказалась прямо перед ним, так близко, что ощущала исходящий от него холод и запах озона, снега и чего-то глубокого, древнего, как сам Шпиль. Его мощная фигура возвышалась над ней, но сейчас она не чувствовала угрозы. Только эту неловкую, выстраданную, бесконечно драгоценную близость. — Это… это все благодаря тебе, — прошептала она, голос предательски дрожал от нахлынувших чувств, слезы блестели на ресницах. — Ты терпел… такую боль… ради меня. Снова и снова. Она подняла руку. Медленно, осторожно, давая ему пространство для отступления, пространство для льда. Ее пальцы слегка дрожали, но целеустремленно двинулись к его лицу, не к свежим ожогам, а к старому шраму, глубокому и белесому, пересекающему высокую скулу — немому свидетелю битв, не связанных с ней, но ставшему частью его суровой, закаленной реальности. Она хотела прикоснуться. Поблагодарить не словами, а жестом. Показать, что видит его. Не только Ледяного Палача, но и того, кто учит, страдает, терпит… и заботится. Инферус замер. Его синие глаза расширились, отражая медленно приближающуюся руку. Он не отпрянул. Казалось, он втянул воздух и застыл, разрываемый между инстинктивным желанием отшатнуться в знакомый холод и чем-то иным, глубоким, пугающим и невероятно манящим — жаждой этого прикосновения. Его дыхание замерло. Ее пальцы, теплые, вопреки вечному холоду зала, мягко, как перо ангела, коснулись шрама на его скуле. Прикосновение было легким, едва ощутимым, но для него оно стало ударом молнии, пронзившей вековой лед. Он вздрогнул всем телом, не от боли, а от невыносимой, оглушающей нежности, от чувства, которое он не знал, как принять, как пережить, не разбившись вдребезги. Их глаза встретились. В ее взгляде — целый океан: бездонная благодарность, зарождающаяся, трепетная нежность, абсолютное доверие, разбивающее все преграды. В его — бурлящий хаос: смятение, первобытный страх и невероятная, запретная жажда. Жажда не обладания, а этой простой близости. Той самой близости, от которой он бежал всю свою бесконечную жизнь, заковывая себя в доспехи одиночества и роли бесчувственного орудия войны. Этот взгляд, эта немота, эта наэлектризованная тишина, вибрирующая между ними, длилась вечность и одно сокрушительное мгновение. А потом… он наклонился. Медленно, будто движимый силой, превосходящей его волю, собственную природу. Его губы, обычно сжатые в жесткую, бескомпромиссную линию, коснулись ее лба. Легко. Мимоходом. Холодные, как дыхание северного ветра, но нежные, как первый, хрупкий иней на утреннем стекле. Первый поцелуй. Мимолетный, неуклюжий, невероятный. Это было не пламя. Это было мгновенное, всепоглощающее таяние вековых ледников. Вивьен замерла, сердце колотилось так бешено, что казалось, вырвется из груди и улетит в синеву его глаз. Волна тепла, сильнее любой ее магии, разлилась от точки прикосновения по всему телу, согревая до самых кончиков пальцев. Она подняла на него глаза, широко распахнутые, полные изумления, надежды и той любви, которую она больше не могла, не хотела скрывать. И увидела Ужас. Ужас, отразившийся в его синих глазах, был глубже и чернее любой бездны Пандемониума. Он отпрянул так резко, будто ее лоб был раскаленной добела платиной. Его лицо исказилось не болью, а чистой, животной паникой. Он смотрел на нее, как на внезапно обнажившийся ангельский клинок, направленный прямо в его демоническое сердце. На свою руку, только что коснувшуюся ее с такой нежностью, как на предателя, на убийцу. — Нет… — вырвалось у него хрипло, больше похожее на предсмертный стон, чем на слово. — Нет. Нельзя. Это… роковая ошибка. — Инферус? — ее голос был тонким, как ледяная игла, полным растерянности и зарождающейся душевной боли. Она протянула к нему руку — ту самую, что только что с такой нежностью коснулась его шрама. — Что… что не так? Я… я просто… — Не подходи! — его крик грохнул, как обвал горы, наполненный такой первобытной яростью и страхом, что Вивьен физически отшатнулась, ударившись спиной о ближайшую ледяную колонну. Вокруг него, с оглушительным треском и шипением, мгновенно взметнулись шипы чистейшего, смертоносного льда — острые, как клыки ледяного дракона, длиной в рост человека, создавая непроходимую, сияющую голубым светом стену между ними. Воздух в зале стал вымораживающим, выжигающим легкие. Он стоял за этой стеной смерти, дыша как загнанный в угол зверь, его глаза пылали адской смесью недавней страсти, глубочайшего отвращения к себе и непреодолимого, леденящего страха. — Ты не понимаешь! — его голос срывался, теряя привычную хриплую мощь, становясь почти… хрупким, человеческим в своем отчаянии. — Я… я не создан для этого! Не для… нежности! Не для тепла! Я — разрушение! Лед и пепел! Я не знаю… как… я не могу… — он схватился за голову могучими руками, будто пытаясь вырвать из черепа непонятные, мучительные чувства. — Ты подпускаешь меня ближе… а я… я сокрушу тебя! Как все, к чему прикасался! Эта слабость… эта… отрава нежности… она убьет нас обоих! Вивалор… Эдем… они учуют этот запах слабости! Они разорвут нас, как бумагу! Он говорил бессвязно, сбивчиво, его слова были обвинением не ей, а самому себе, своей природе, своей судьбе. В его глазах мелькали картины прошлого — разрушенные, замерзшие города, застывшие в вечном крике лица врагов, холод одиночества, который был его единственным щитом и проклятием. И среди этого ледяного ада — ее лицо, ее доверие, ее тепло… как самое страшное, самое коварное оружие, направленное против него. — Я не слабая! — крикнула Вивьен сквозь ледяную решетку, слезы, наконец, хлынули по ее щекам, горячие и горькие, замерзая в алмазные дорожки. — И я не боюсь! Ты же видишь! Я учусь! Я становлюсь сильнее! С тобой! — Сильнее?! — он захохотал, и этот звук был страшнее рева сходящей лавины, полный безумия и отчаяния. — Сильнее против чего? Против меня? Против того хаоса, что клокочет во мне?! — он ударил кулаком, обожженным ее светом, по ближайшей ледяной стене зала (не по шипам, отделявшим их), и она треснула с грохотом. — Ты видишь шрамы на моей коже? Но ты не видишь пропасти внутри! Бездны, куда не проникает даже свет Эдема! Я выкован, чтобы убивать, Вивьен! Не… не чувствовать это! — Он ткнул пальцем в направлении ее сердца, палец его дрожал. — Не желать… этого! Это путь к погибели! Моей! Твоей! Нашей! Он отшатнулся от ледяной стены, как от заразы, от самого себя. Его взгляд, полный невыносимой муки и ледяного ужаса перед обнажившейся бездной собственных, незнакомых эмоций, скользнул по ней в последний раз — по ее лицу, искаженному болью и непониманием, по ее протянутой руке. — Не иди за мной. Не смей приближаться. Пока… пока я не прикажу. И он развернулся и ушел. Быстро, почти бегом, как будто спасаясь от самого страшного врага — от собственного сердца, которое дрогнуло под ее прикосновением, ответило на ее нежность и теперь угрожало разрушить все, что он знал. Его тяжелые шаги гулко отдавались в пустом зале, а затем стихли, поглощенные бесконечными, ледяными коридорами Шпиля. Вивьен осталась одна. За стеной ледяных шипов, в призрачном сиянии магических светильников, вмороженных в потолок. Ее световой щит давно погас, оставив лишь холод и пустоту. На лбу, где секунду назад легли его холодные губы, теперь пылало, как от клейма ангела. Слезы замерзали на щеках, оставляя ледяные дорожки. Она медленно сползла по ледяной колонне на леденящий каменный пол, обхватив колени руками, в которых еще дрожали остатки силы, теперь ненужной. Она прижалась лбом к коленям, пытаясь заглушить вой боли и непонимания в груди. Он назвал ее доверие, ее попытку подарить ему частичку тепла — слабостью. Ее чувства — ядом, ведущим к гибели. Он оттолкнул ее не из-за отсутствия ответа. Из-за панического страха перед тем, что его собственная демоническая сущность, его ледяное безумие, уничтожит это хрупкое тепло… и ее вместе с ним. Тишина в зале была гробовой, звенящей. Только где-то высоко, в вентиляционной решетке, послышалось шуршание и приглушенный, всхлипывающий шепот Азазеля: «О-он ее отверг! Он в ярости! Мы все погибнем!», а затем резкий, шипящий окрик Маммона: «Тише, болван! Он услышит и превратит нас в вечные сосульки! Ох, какая трагедия… какая величественная, душераздирающая катастрофа…». Даже Лотриан молчал где-то в тени, его каменное лицо, возможно, впервые выражало нечто, отдаленно напоминающее человеческую скорбь. Вивьен прижала ладони к лицу. Там, где его губы коснулись лба, все еще горело невидимое клеймо. А в груди зияла пустота, холоднее самых глубоких льдов Северного Полюса. Он научил ее сдерживать пламя света внутри. Но кто научит его растопить лед в душе, прежде чем он заморозит насмерть их обоих и все ростки доверия между ними?

***

                  Дни слились в монотонную реку ледяной тоски. Покои Вивьен превратились в склеп. Она не выходила. Даже мысль о библиотеке, некогда убежище, вызывала острый приступ стыда и боли — слишком свежи были воспоминания о тепле, доверии и последовавшем за ним ледяном кошмаре отречения. Вид из окна на бескрайнюю, безжизненную белизну Северных Пустошей лишь усиливал холод, сковывавший ее изнутри. Она перебирала страницы книг о звездах, но слова скользили по сознанию, как снежинки по стеклу. Ее взгляд постоянно возвращался к заживающим ожогам на руках — немым свидетельствам его жертвы и… его бегства. Он не появлялся. Не присылал даже безмолвного Лотриана с каменным взглядом. Только гнетущая тишина цитадели да завывание ветра, скребущегося в щели, как тоскующая душа. Казалось, после его оглушительного рыка «Не смей приближаться!» сам ледяной Шпиль втянул голову в плечи, замер в осуждении или тревожном ожидании. «Он назвал это слабостью», — гвоздем сидело в сознании. — «Нашу близость. Мои чувства. Свои собственные». Мысль жгла изнутри сильнее любого неконтролируемого выброса света. Она сжимала подушку, пытаясь подавить комок отчаяния в горле. «Он боится… боится себя. Боится, что сломает меня. А я… я боюсь, что он уже сломал что-то внутри меня, что больше не восстановить.» Стук в дверь прозвучал так неожиданно и жизнерадостно, что Вивьен вздрогнула, как дикий кролик, застигнутый волком. Не резкий, рубящий стук Лотриана и не нервный перестук Азазеля. Настойчивый, ритмичный, почти пляшущий. — Ваше высочество? Принцесса Льда и… э-э-э… нынешних Снежных Слез? Осмелюсь войти? Несу гостинец! Гарантированно невзрывоопасный! На сей раз! Клянусь всеми запасами сахара на Юге! Маммон. Вивьен хотела крикнуть «Уйдите!», но слова застряли в пересохшем горле. Одиночество стало невыносимой пыткой. Она кивнула в пустоту и слабо пискнула: — Войдите. Дверь распахнулась, и в мраморную гробницу комнаты ворвался Маммон, словно яркий, крикливый райский цветок, проросший сквозь вечную мерзлоту. Он нес поднос, на котором дымились две огромные фарфоровые чашки, источающие божественный, густой аромат горячего шоколада — темного, как ночь Пандемониума, но пахнущего ванилью, корицей и чем-то экзотически пряным. Рядом красовалась изящная шкатулка из черного дерева с перламутровыми вставками, приоткрытая, демонстрируя конфеты невероятных форм: алые сердца, золотые звезды, серебристые слезинки, усыпанные съедобным золотом и искрящимся, безопасным инеем. — Во-о-от! — торжественно возвестил Маммон, водружая поднос на столик рядом с ее глубоким креслом у мертвого камина. — Эликсир забвения печалей! Или, по крайней мере, их временного приглушения! «Радости в хашке», рецепт лично от главного кондитера дворца Всеотца! И конфетки «Слезы Суккубус» — сладкая оболочка скрывает ядреную кислинку! Идеально под настроение после… ну, вы понимаете! — он подмигнул с преувеличенной жизнерадостностью, но его глаза, обычно беспечные, сейчас смотрели на нее с неподдельной, хоть и замаскированной тревогой. Вивьен смотрела на него, на дымящиеся чашки, на сверкающие конфеты. Она хотела отвернуться, пробормотать что-то о нежелании есть. Но аромат… он был таким живым, таким густым, таким чуждым ледяному отчаянию, заполнявшему ее, что предательские слезы снова выступили на глазах. — Ой-ой-ой, не начинаем водопад! — засуетился Маммон, видя слезинки. Он выхватил невероятно яркий, в оранжево-фиолетовый горошек, платок и неуклюже протянул, не решаясь коснуться ее лица. — Слезы — это прекрасно, драматично, но на морозе замерзают, превращаясь в бриллианты! Красиво, но щиплет! Шоколад! Срочно! Он — внутренний камин для души! Или… или хотя бы сделает грусть чуть более… шоколадной! Его абсурдность, его искренняя, пусть и нелепая, забота, как луч света, пробили толщу ее отчаяния. Уголок губ Вивьен дрогнул. Слабо. Почти неуловимо. Но Маммон, как опытный ловец настроений, уловил этот миг. — Ага! Видите! Искра! Пусть крошечная, как угольки в очаге после бури, но она есть! — он пододвинул ей ближайшую чашку. — Пейте, Ваше Высочество. Пока не остыл. Расскажите старому грешнику Маммону, что гложет? Или… просто помолчим и устроим пир горой? Я, честно, всегда выбираю второе, но потом горько жалею, что не выбрал первое! — швырнул себе в рот конфету в форме слезы и зажмурился, гримасничая. — М-м-м! Кислятина! Прямо как горькая правда! Но потом… о-о-о, какая сла-а-адость! Вивьен взяла чашку. Тепло обожгло ладони, но это было приятное жжение, напоминание о жизни. Она сделала осторожный глоток. Богатый, бархатистый вкус элитного шоколада, тепло пряностей… он разлился внутри, как маленькое, согревающее солнце. Она вздохнула. Не рыдание, а глубокий, облегченный выдох. — Спасибо, Маммон, — прошептала она, голос чуть окреп. — Это… действительно помогает. — Видите! Я же оракул в вопросах утешения! — демон плюхнулся на пуфик напротив, ухватив свою чашку. — Шоколад и искренняя болтовня — лучшие лекари души! Ну, почти лучшие. Есть кое-что эффективнее, но это требует участия другого субъекта, который в данный момент ведет себя как… гм… как разъяренный йети с ледяной дубиной и похмельем. — он многозначительно кивнул в сторону двери, за которой подразумевался Инферус. Вивьен потупилась, пальцы крепче сжали теплый фарфор. — Он… он ненавидит меня теперь? — вырвалось у нее, тихо и горько, как осадок на дне чашки. Маммон фыркнул так громко, что чуть не опрокинул шоколад. — Ненавидит? Боги Пандемониума! Он смотрит в сторону ваших покоев с такой интенсивностью, что Лотриану приходится физически отворачивать его голову, чтобы стены не пошли трещинами от напряжения! Он бродит по цитадели, как неприкаянный дух, и шипит на любого, кто осмелится кашлянуть или уронить ложку! Азазель уже третью неделю не вылезает из чулана с запасными вениками, уверенный, что «о-он сейчааас р-рванет и з-заморозит все живое!». — Маммон наклонился конспираторно, понизив голос до шепота. — Он боится. Не вас. Себя. И того… ну… этого. — Маммон сложил губы бантиком и чмокнул воздух. — Для него это страшнее армии архангелов с хором поющих мечей. — Но почему? — Вивьен смотрела на Маммона с искренним, щемящим недоумением и болью. — Я же не просила… не требовала… Я просто… — голос сорвался. — Он не умеет, дорогая моя, — вздохнул Маммон, внезапно став необычайно серьезным. Его шутовской блеск в глазах померк, сменившись редкой, глубокой искренностью. — Он не знает, что делать с тем, что нельзя заморозить, разбить в лепешку или завоевать стратегическим маневром. С… чувствами. Своими. И тем более — чужими. Для него это минное поле, где каждый шаг грозит катастрофой. Потому что… — Маммон помолчал, подбирая слова с необычной для него тщательностью. — Потому что он всю свою долгую, мрачную жизнь знал только один язык общения с миром: выживание. А чувства… они делают уязвимым. А уязвимость для него — синоним смерти. Настоящей или смерти души. Он отпил шоколада, его взгляд стал далеким, уносясь в прошлое. — Вы знаете, как мы встретились? Я и Его Ледяное Величие? Вивьен покачала головой, заинтригованная, несмотря на горечь. — О, это был спектакль! — Маммон снова оживился, но без прежней буффонады, с горьковатой ноткой. — Я был… скажем так, артистом свободного жанра на Юге. Очень свободного. Достаточно, чтобы меня поймали с поличным при попытке всучить самому Тарргору (Владыке Южных пылающих равнин) «эксклюзивную» карту несметных сокровищ ледяных Пустошей. Сокровища существовали, карта была… творческой интерпретацией. — Маммон усмехнулся без веселья. — Тарргор, надо отдать ему должное, обладал изысканной жестокостью. Он решил заморозить меня заживо в монолите чистейшего льда и выставить на главной площади своей столицы как «назидательный арт-объект для мошенников». Веселенько, а? Вивьен содрогнулась, представив эту жуткую картину: веселого Маммона, застывшего в вечной улыбке ледяной глыбы. — Я уже мысленно прощался с миром, сочиняя последнюю ложь для стражников, что в моем сапоге спрятан алмаз размером с кулак, чтобы они задергались и дали мне лишние секунды, как вдруг… — Маммон сделал драматическую паузу. — В столицу ворвался Он. Инферус. Не ради меня, конечно. Он вел переговоры с Тарргором о спорных рубежах. Шел по площади… и увидел. Увидел меня, уже наполовину превратившегося в ледяную статую с идиотски застывшей на лице улыбкой. Я пытался уйти красиво, понимаете. И знаете, что он сделал? Вивьен замерла, забыв дышать. — Он остановился. — Маммон произнес это с благоговейным трепетом. — Никто не останавливался. Все проходили мимо, тыкали пальцами, плевали в мой почти ледяной саркофаг. А он… остановился. Вгляделся. Его синие глаза… они были не злыми. Пустыми. Как поверхность мертвого озера. И он спросил у Тарргора, стоявшего рядом с самодовольной ухмылкой: «За что?». Тот рассказал. Инферус помолчал. Потом произнес всего два слова: «Глупо. Недостойно». И добавил: «Отдай его мне». — Маммон покачал головой, до сих пор не веря. — Тарргор остолбенел! Но спорить с Повелителем Севера? Он лишь буркнул: «Зачем тебе этот сор? Он уже почти труп». А Инферус… он посмотрел на меня, сквозь толщу льда, на мою дурацкую, замерзающую улыбку, и сказал: «Он умеет… оживлять камни словами. И не боится улыбаться в пасти смерти. Это… ресурс». И он заплатил. Отдал Тарргору подлинную карту богатых залежей адамантия на границе их владений за мою жалкую, замерзающую жизнь! Маммон замолчал, глотая комок в горле. Его обычная клоунская маска исчезла, обнажив глубокую, старую рану и безмерную благодарность. — Он вытащил меня изо льда. Своими руками. Не сказав больше ни слова. Просто… дал шанс. Когда я оттаял, дрожа и синея, и приполз к его ногам, бормоча клятвы вечной верности, он лишь окинул меня ледяным взглядом и бросил: «Убери хаос в арсенале. И… улыбайся реже. Режет глаз». — Маммон усмехнулся, и в этой усмешке была горечь и нежность. — И вот я здесь. Улыбаюсь. Раздражаю. Живу. Потому что он протянул руку. Единственный. Во всей этой ледяной пустыне его души… он нашел крупицу чего-то, что не позволило ему пройти мимо. Может, это был расчет? Может, каприз? Но я видел его глаза в тот миг, когда он смотрел на меня в ледяной ловушке. Пустота в них дрогнула. Было… признание. Признание того, что даже вор и лгун может быть полезен. Что даже самый никчемный камешек может найти свое место в мозаике. — Маммон посмотрел на Вивьен, его взгляд был необычайно проницательным и серьезным. — Он не умеет говорить о чувствах, принцесса. Он боится их, как огня ада. Потому что они делают его уязвимым. Потому что он верит, что все, к чему он прикоснется с нежностью… он разрушит. Как разрушал крепости? Как ломал судьбы? Но он не разрушил меня. Он дал мне дом. И… — Маммон понизил голос до шепота, полного тайны, — я вижу, как он смотрит на вас. Не как на трофей или обузу по обету. Как на… чудо. Чудо, которое он боится осквернить своим прикосновением. Чудо, которое осмелилось прикоснуться к нему в ответ. Это пугает его до глубины его ледяного сердца. Вивьен слушала, завороженная, забыв о чашке в руках. История Маммона была как луч чистого, теплого света, пробивший толщу ее ледяного отчаяния. Она увидела Инферуса не только как грозного владыку или испуганного зверя, но и как того, кто спас жизнь, когда мог просто пройти мимо. Кто увидел искру ценности в том, что другие считали мусором. — Он… он спас тебя, — прошептала она, осознавая масштаб этого поступка в мире Пандемониума. — Да, — кивнул Маммон, и в его глазах стояли непрошеные слезы. — И теперь я спасаю его. Как умею. Шоколадом, трепотней и… верой. В него. И в вас. — он встал, его обычная жизнерадостность вернулась, но теперь она казалась закаленной, мудрой. — Не отступайте, принцесса. Его лед тает. Медленно. Мучительно. Со скрежетом и ледяными обвалами в душе. Но он тает. И ваш свет… он нужен ему. Чтобы не замерзнуть насмерть в собственной неприступной крепости. Дайте ему время. И… не забывайте про конфетки. Особенно «Слезы Суккубус». Потому что после самой жгучей кислинки всегда приходит сладость. Как в самой лучшей, самой трудной жизни. Ну, почти всегда. Он поклонился с преувеличенным, почти цирковым почтением и направился к двери. На пороге обернулся, его глаза снова блестели привычным озорством, но теперь с теплой искоркой внутри. — А если Его Ледяное Величество опять начнет реветь и строить ледяные баррикады вокруг сердца… зовите. У меня есть стратегический запас «Пламени Радости» и совершенно дурацких, но правдивых историй. До победы! Или хотя бы до следующей порции утешения! Маммон исчез, оставив после себя насыщенный аромат шоколада, согретый воздух комнаты и… тлеющую искру надежды. Вивьен взяла конфету «Слеза Суккубус» — алую, сверкающую. Кислый удар по вкусовым рецепторам заставил ее поморщиться, но затем накатила волна глубокой, успокаивающей сладости. Она подошла к огромному, ледяному окну, взирая на бескрайний, безмолвный Север. «Он спас Маммона. Он терпит боль ради меня. Он боится… но он не пустота.» — она коснулась пальцами лба, где оставался призрачный отпечаток его мимолетного, холодного поцелуя. — «Назвал меня чудом.» Тишина в покоях была уже не гнетущей. Она была… терпеливой. Ожидающей. Вивьен допила теплый, живительный шоколад. Где-то там, в лабиринтах льда, камня и страха, был он. Замороженный собственной тенью. Но теперь она знала — под толщей векового льда бьется сердце. Сердце, способное на спасение и на милосердие. — Спасибо, Маммон, — шепнула она в тишину комнаты, и на ее губах расцвела слабая, но уже более уверенная улыбка. — За шоколад. И за… свет в тоннеле. Она знала, что путь предстоит долгий. Ледяные стены в его душе были крепче и толще, чем у цитадели. Но теперь у нее было оружие: понимание, безграничное терпение и… стратегические запасы адски хорошего шоколада от лучшего болтуна Пандемониума. И вера. Вера в то, что даже самый непробиваемый лед рано или поздно встречает свою весну. Пусть даже весна в этих проклятых льдах была понятием более мифическим, чем единорог. Но шанс… шанс был. И Маммон только что доказал, что чудеса иногда случаются. Даже на ледяном Шпиле.