Свет Пандемониума

                  Воздух в личных покоях Вельзевула, Повелителя Мух и члена Совета Мудрейших, был густым, как смола, пропитанной ароматами редких, дурманящих благовоний и скрытых интриг. Стены, сделанные архитектурными сложными мозаиками из тысяч мерцающих, переливающихся всеми оттенками тьмы крыльев насекомых, казалось, шептались сами по себе, шелестя незримыми фасетками. Сам Вельзевул, его многоглазая, изможденная физиономия, похожая на высохший корень под луной, была склонена над столом из полированного черного обсидиана. Не игральные карты лежали перед ним. Кости Таро Пандемониума. Вырезанные из осколков падших звезд и омытые слезами вечно кающихся грешников, они источали зловещий, тусклый свет изнутри, отбрасывая дрожащие тени на фрески-шептуны. Расклад был сложным, тревожным, как предгрозовая тишина. В центре — «Повелитель Льда», его изображение, вырезанное из сияющего голубого кристалла, казалось закованным в ледяную броню. Его окружали карты: «Запертое Сердце», «Жертвенный Огонь» и… «Нежданный Союз». Последняя карта, изображающая две руки — одну из сияющего, прозрачного льда, другую из чистого, золотистого света, сплетенные вместе в немыслимом объятии, — лежала рядом с «Плачущей Принцессой», чье хрустальное лицо было застыло в печали, но в глазах светилась искра. Вельзевул ворчал, его многочисленные глаза бегали по символам, пытаясь уловить нить. Где-то рядом маячила тень «Предательства Крови», но она ускользала, как дым… Дверь в его покои не открылась — она взорвалась. Могучие дубовые створки, усиленные стальными шипами, с оглушительным грохотом вылетели из петель, едва не сбив с ног двух стражников, застывших на пороге в немом ужасе. В проеме, окутанный аурой ярости и темной, сгустившейся энергии, стоял Вивалор. Он не просто вошел. Он ворвался, как сгусток адского шторма. Его плащ цвета запекшейся крови развевался, хотя в застывшем воздухе коридора не было ни дуновения. Изумрудные глаза, наследство самого Люцифера, пылали не холодным интеллектом, а безумием. Безумием ревности, подпитанной только что полученным донесением шпиона с проклятого Севера — о вспышках света, о совместных тренировках, о чем-то, что было невыносимее любой угрозы. — Говори! — его голос был низким, как гул землетрясения под океаном, но каждое слово обжигало, как каленое железо, впиваясь в Вельзевула. — Что шепчут твои мерзкие карты о моей сестре и этом… ледяном трупе?! Шпион твердит о свете! О вспышках в его цитадели! Что это?! Что он с ней творит?! Выжимает из нее силу?! Вельзевул невольно отпрянул, опрокинув тяжелый стул с грохотом. Его многочисленные глаза забегали, как испуганные жуки, пытаясь прочитать не карты, а саму бездну безумия и боли в глазах наследника. — В-ваше высочество! Я… я как раз… — он заикаясь, трясущейся рукой указал на расклад. — Карты… они туманны, как дым Геенны… Сила… какая-то сила пробудилась в принцессе… мощная… и… Вивалор был у стола за одно мгновение, оставив за собой шлейф ледяной ярости. Его взгляд, как рапира, скользнул по картам. Увидел «Повелителя Льда». Увидел «Плачущую Принцессу». Увидел «Нежданный Союз». И… увидел ту самую карту «Союз» с переплетенными руками льда и света. Его лицо исказилось нечеловеческой гримасой — смесью ярости, невыносимой боли и патологической ревности. Казалось, трещины пошли по самой его коже. — Союз?! — его крик потряс комнату, заставив задрожать тысячи крылатых фресок на стенах. Он схватил последнюю карту, его пальцы, в перчатках из шкуры тенедракона, впились в мерцающий материал так, что трещины, как черные молнии, побежали по изображению сплетенных рук. — Какой союз?! С кем?! С эти бесчувственным осколком льда?! — он швырнул карту в лицо Вельзевулу. Острый угол врезался в его щеку, оставив порез, из которого сочилась синяя, густая кровь. — Она моя! Моя кровь! Моя плоть! Моя душа! Она не может… не посмеет… Он задыхался, его тело сотрясалось от неконтролируемой ярости, как лист в урагане. Вельзевул, прижимаясь к стене, покрытой шевелящимися крыльями, бормотал, синея от страха: — К-карты не лгут, высочество… Энергии… они сплетаются… Лед и Свет… странная, невозможная гармония… возможно, чувства зарожда… — Чувства?! — это слово стало последней каплей, сорвавшей все тормоза. Ярость Вивалора перешла в слепую, разрушительную мощь первобытного демона. Он не просто ударил Вельзевула. Он набросился на него, как демон-берсерк, позабывший о разуме. Кулаки, сжатые в драконьей шкуре, обрушивались на старшего демона градом сокрушительных ударов. Слышался жуткий хруст костей, чавкающие звуки ударов по плоти, хриплые стоны Вельзевула, смешанные с треском ломающихся хитиновых крыльев. — Лжец! Тварь! Гадалка вонючая! — Вивалор рычал, избивая советника, его слова сливались в поток первобытной ненависти. — Никаких чувств! Он держит ее в ледяной клетке! Мучает! Видишь?! — он тыкал окровавленным пальцем в воздух, будто видел образ Вивьен, запертой и страдающей. — Она плачет! Она изранена! Она зовет меня! Она моя! Моя! Моя! Удары становились все сильнее, все беспощаднее. Вельзевул, Повелитель Мух, один из Мудрейших, был бессилен перед этой слепой яростью крови Люцифера. Он сполз по стене, превращаясь в кровавое, трясущееся месиво. Несколько его многочисленных глаз закрылись навсегда, другие смотрели в пустоту с немым, животным ужасом. Его роскошные крылья были изломаны, как сухие ветки. Он не пытался защищаться. Он понял — карты показали правду, которую наследник не мог переварить. И эта правда стала его смертным приговором. Стражи у дверей замерли, парализованные страхом, как статуи из соли. Поднять руку на наследника престола? Это было равнозначно самоубийству. И вдруг… все остановилось. Так же резко, как началось. Вивалор замер над избитым телом Вельзевула, его кулак, окровавленный синей кровью, был занесен для последнего, сокрушительного удара в висок. Дыхание его было тяжелым, раскаленным, грудь вздымалась. На его лице, камзоле, руках — брызги и потеки синей крови Вельзевула. Но в его изумрудных глазах… безумие отступило. Не исчезло. Оно сжалось, кристаллизовалось во что-то гораздо более страшное — в ледяной, расчетливый ужас и беспредельную ненависть. Он медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, опустил руку. Взгляд упал на кровавую карту «Союз», валявшуюся рядом. Трещина на ней, пересекающая сплетенные руки льда и света, казалась теперь зияющей раной на самой реальности. Он поднял ее. Рассмотрел треснувший символ ненавистного единения. И улыбнулся. Улыбка была хуже любой гримасы ярости. Холодной. Бесчеловечной. Лишенной всякой теплоты. Полной осознания кошмарной истины и рождения дьявольского плана. — Чувства… — прошептал он, и в его голосе не было ни капли прежнего бешенства. Только ледяная, пронзительная ясность. — Да. Возможно. Но… какой ценой? — его взгляд скользнул по изуродованному лицу Вельзевула, по его сломанным крыльям, по луже синей крови на черном обсидиане. — Он причиняет ей боль. Физическую. Шпион видел… ожоги. На ее нежных руках. Следы его «заботы». Его «чувств». — Он произнес последние слова с леденящей душой насмешкой. Идея, зловещая и совершенная в своей коварности, оформилась в его голове мгновенно. Ярость нашла выход не в слепом разрушении, а в искусной ловушке. Он аккуратно, почти с мрачным почтением, положил треснувшую, окровавленную карту «Союз» на грудь полумертвому Вельзевулу, прямо над едва бьющимся сердцем. — Жаль, старый червь. Карты не солгали. — он выпрямился во весь рост, его осанка вновь стала безупречной, королевской. Лишь брызги синей крови на щеке и безумный, но теперь контролируемый блеск в глазах выдавали недавнюю бурю. — Ты послужишь… последний раз. Молчи. Если хочешь дожить до утра. Или… расскажи всем, как наследник престола наказал лжеца, посмевшего клеветать на его сестру. Он повернулся к стражам. Его взгляд, холодный, как космическая пустота, и властный, как приказ самого Люцифера, заставил их содрогнуться и вжаться в дверной проем. — Советник… поскользнулся. Неудачно. Очень неудачно. — Вивалор произнес это с ледяной невозмутимостью. — Отнесите его к лекарям. И помните — молчание. Или разделите его участь. До мельчайшей косточки. Стражи, бледные как лунный свет на снегу, бросились выполнять приказ, поднимая окровавленное, бесформенное тело Вельзевула с почти священным ужасом. Вивалор не смотрел им вслед. Он подошел к огромному зеркалу из полированной обсидиановой плиты, вмонтированной в стену. Спокойными, точными движениями он снял перчатки, вытер платком с лица капли синей крови Вельзевула, поправил складку на воротнике темно-бордового камзола. Безумие в глазах угасло, сменившись ледяной, неумолимой целеустремленностью. Маска наследника престола, умного, амбициозного, слегка высокомерного, была надета безупречно. Ни тени волнения. Только холодная решимость. Он знал, куда идти. К единственному, чье слово было законом даже для Ледяного Палача. К тому, чья скрытая слабость к дочери была его единственной уязвимостью. К Всеотцу.                   Тронный зал чертога Вечных Сумерек.                   Люцифер восседал на троне, высеченном из самой вечной ночи. Его присутствие наполняло гигантский зал безмолвной, давящей мощью, заставляя тени сжиматься по углам. Он просматривал свиток с отчетом о стычках на границах Эдема, но его изумрудные глаза, такие же, как у Вивалора, Атрея и Вивьен, казалось, видели что-то далекое. Беспокойство? За дочь, затерянную на ледяном краю мира? За непредсказуемого зятя? Вивалор вошел с безупречным, глубоким поклоном. Ни тени недавней бури, только почтительная озабоченность и легкая, сыновняя усталость. — Отец. — Сын, — Люцифер отложил свиток. Его взгляд, проницательный и тяжелый, изучал Вивалора. Он всегда чувствовал бурю в первенце, даже когда она была скрыта под маской. — Что привело тебя? Вести с Восточных рубежей? — Вести… о семье, отец, — Вивалор сделал небольшую паузу, изображая деликатную неловкость. — Скоро праздник Восхождения Двух Лун. Вековая традиция. Бал единения высших домов Пандемониума… — он посмотрел Люциферу прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю сыновнюю заботу и тревогу. — Вивьен… она должна быть здесь. Это ее дом. Ее кровь. Разве не время напомнить ей об этом? Напомнить ему? — легкое, но отчетливое презрение скользнуло в последнем слове, как лезвие под шелком. Люцифер замер. Мысль о Вивьен, сияющей в их зале под светом двух лун, а не запертой в суровой ледяной крепости Севера, явно тронула его. В его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти человеческое. Но осторожность Верховного Правителя взяла верх. — Инферус… он может отказаться. Ссылаясь на безопасность границ. На… ее нестабильность. — Люцифер произнес последнее слово с легким усилием. Вивалор внутренне усмехнулся. Отец клюнул. Он сделал шаг ближе, его голос стал тише, доверительнее, но с ноткой тревоги, тщательно выверенной: — Именно поэтому, отец. Ее нестабильность… — он сделал многозначительную паузу, позволяя слову повиснуть в воздухе. — Ходят слухи… донесения с Севера… не подтвержденные окончательно, конечно… но говорят о… несчастных случаях. О ее силе, которая вырывается наружу. Бесконтрольно. О… ожогах. — произнес это слово с леденящей душой «заботой», делая акцент, как на открытой ране. — Разве не лучше, чтобы она была здесь? Под нашим присмотром? Где лучшие лекари Пандемониума? Где ее семья, ее кровь? Мы могли бы… оценить ситуацию. Убедиться, что Инферус… справляется. Что ей не причиняют вреда под видом заботы. — он склонил голову в почтительном жесте. — Бал… идеальный повод. Официальный. Почетный. Он не посмеет отказаться от приглашения Всеотца. А мы… мы увидим правду своими глазами. Увидим, что осталось от нашей Вивьен в его ледяных объятиях. Люцифер смотрел на сына. В его изумрудных глазах, обычно незыблемых, как скала, бушевала внутренняя буря: отцовская любовь, глубокая тревога за дочь, политическая расчетливость и… страх. Страх перед возможной правдой этих слухов. Предлог был безупречен: вековая традиция, забота о безопасности дочери, благо семьи. И возможность увидеть Вивьен. Увидеть ее состояние. Мысль о возможных ожогах на ее нежной коже… она жгла его отцовское сердце сильнее любого ангельского пламени. — Ожоги… — прошептал Люцифер, и его голос потерял часть своей привычной, стальной твердости. Он представлял хрупкую кожу дочери, обожженную… чем? Ее собственной, неуправляемой силой? Холодной небрежностью Инферуса? Или чем-то более зловещим? Вивалор видел, что попал в самую цель. Он оставался в почтительной позе, но внутри ликовал. Ловушка захлопнулась. — Праздник восхождения Двух Лун, — произнес Люцифер наконец, его голос вновь обрел властную мощь, но в нем слышалась неумолимая решимость, закаленная отцовской тревогой. — Бал состоится в полном блеске. Приглашения будут разосланы немедленно. Всем правителям домов. Всем членам Совета Мудрейших. Инферусу и Вивьен. Особое, персональное приглашение. Они обязаны присутствовать. Ради традиции. Ради единства. И… ради ее блага. — Мудрое решение, отец, — склонил голову Вивалор, прямая ледяная улыбка триумфа скрывалась в тени поклона. — Во имя семьи. Во имя крови. Которую нужно защитить. Он отступил, чтобы удалиться, его шаги были бесшумными, уверенными, как шаги хищника, знающего, что добыча уже в капкане. План был запущен. Инферус не посмеет ослушаться прямого приказа Всеотца. Вивьен появится здесь. На балу. Перед всем высшим светом Пандемониума, под светом Двух Лун. И тогда… тогда он, Вивалор, сорвет маски. Он покажет всем эти следы «любви» ее ледяного мужа на ее хрупких запястьях. Выставит Инферуса жестоким монстром, а себя — единственным истинным защитником, спасителем. А отец… отец, увидев боль дочери собственными глазами, отдаст ее ему. Куда же еще? Ведь только кровь может по-настоящему защитить кровь. Только он, Вивалор, наследник Люцифера, достоин обладать ею. До последней капли ее сущности. Вельзевул, истекающий синей жизнью где-то в сумрачных покоях лекарей, был забыт. Треснувшая карта «Союз» была лишь зловещим предзнаменованием, которое Вивалор обратил в свое оружие. Он шел творить свою собственную, жестокую судьбу. И бал под Двумя Лунами станет его сценой, где он сорвет маски, заявит свои права и возьмет то, что принадлежит ему по праву крови. Свою Вивьен.

***

                  Атрей, средний отпрыск Люцифера, был не просто тенью по натуре — он ею был. Плотью и духом воплощенной полутьмы. Не от робости, но по призванию глубинному. Где Вивалор извергал яростную мощь, подобную извержению вулкана, а Вивьен источала хрупкий свет ночной светлячки, Атрей являлся самой тишиной, звенящей меж раскатом грома и слепящей вспышкой молнии. Он предпочитал растворение. Впитывание. Проницающий анализ. Его глаза, изумрудные, как и у всех чад Падшего, видели не лощеную поверхность мира, а трещины, зияющие под ней, червоточины сомнений и скрытых намерений. Сейчас он стоял, недвижимый, за исполинским гобеленом, чьи нити сплели кровавую сагу о низвержении Первого Ангела. И слушал. Слушал голоса, доносившиеся из тронного зала — отца и старшего брата, звучавшие как гул подземного толчка. «О… ожогах. — Вивалор произнес это слово с леденящей душой «заботой», делая акцент, как на открытой ране. — Разве не лучше, чтобы она была здесь? Под нашим присмотром? Где лучшие лекари Пандемониума? Где ее семья, ее кровь? Мы могли бы… оценить ситуацию. Убедиться, что Инферус… справляется. Что ей не причиняют вреда под видом заботы.» Атрей сжал кулаки до хруста в костяшках. Ложь. Каждое слово — отточенная сталь лжи, блестящая и смертоносная. Он знал Вивалора. Знавал его алчный взор, обращенный на Вивьен. То не было братской заботой. То был голод хищника, скрытый под личиной кровного родства, голод, переходящий в безумие обладания. Атрей видел, как Вивалор взирал на сестру еще до ее свадьбы — не с нежностью, а с чувством собственника, граничащим с одержимостью. И теперь эти пресловутые «ожоги»… Они были не поводом для трепетной тревоги, но оружием, отточенным и готовым в руках Вивалора. Приказ отца о бале прозвучал не как приглашение, а как приговор, высеченный на скрижалях судьбы. «Они обязаны присутствовать.» Атрей ощутил, как ледяная змейка проползла по его позвоночнику. Вивалор что-то замыслил. Нечто чудовищное для Вивьен. И, возможно, для хрупкого перемирия, натянутого над бездной Пандемониума. Когда Вивалор покинул тронный зал, поступь его была легка, почти воздушна, словно он парил над землей. Триумф. Атрей, незримый, как сама предгрозовая тревога, увязался за ним по сумрачным лабиринтам боковых галерей, минуя пышные парадные чертоги. Он видел, как брат замер у гигантского витража, взирая на столицу, купающуюся в призрачном сиянии серных факелов. На его лице играла та самая улыбка — холодная, бездушная, лишенная искры человечности, — которую Атрей улавливал мельком прежде и которая всегда вселяла в него первобытный ужас. — Хватит прятаться, Атрей, — голос Вивалора рассек тишину внезапно и спокойно. Он не глядел в сторону укрытия брата, но знал. Всегда знал. — Твоя тень длиннее, чем ты полагаешь. Она падает на самые неожиданные стены. Атрей застыл на миг, подобно изваянию, затем шагнул из ниши. Лицо его было маской бесстрастия, но глаза, те же изумрудные бездны, пылали холодным пламенем. — Что ты задумал, Вивалор? — вопрос прозвучал прямо, как клинок, обнаженный без предупреждения. — Этот бал… он не о Вивьен. Он о тебе. О твоей ненасытной жажде. Вивалор медленно, с театральной грацией, обернулся. Улыбка его растеклась шире, теплее, но глаза оставались застывшими озерами подледной мерзлоты. — Братец мой, вечно подозревающий змею в каждом кусте, — покачал он головой с напускной скорбью. — Разве не дозволено мне печься о сестре нашей? Видеть ее страждущей в когтях того северного вурдалака? Отец встревожен. И я тоже. Неужели сие — преступление? — «Страдающей»? — Атрей сделал шаг вперед, пространство между ними наэлектризовалось. — Или ты просто не в силах снести, что она принадлежит не тебе? Твой взор на нее… он не братский, Вивалор. Он прогнил насквозь, как мертвое дерево. Молния ярости сверкнула в глубине глаз Вивалора — ослепительная, опасная, готовая испепелить. Но он подавил ее с чудовищным усилием. Маска заботливого наследника, идеально отполированная, вернулась на место в мгновение ока. — Ревность? — усмехнулся он, но звук был фальшивым, как позолота на дешевой подделке. — К кому же? К чудовищу, что держит ее в ледяном склепе и, судя по шепоту ветров, опаляет плоть ее? — он вонзил, будто клинок, в слово. — Я жажду узреть ее. Удостовериться, что она цела. Что ее свет не обратился оружием против нас в ручищах Инферуса. Разве не долг сей — долг старшего брата? Или ты изволишь, дабы она тлела на Севере? Ложь была виртуозна. Она сплетала нити правды (ожоги, пробудившуюся мощь Вивьен) с паутиной лжи (мнимую заботу, мнимую угрозу Пандемониуму). Атрей чуял подвох острым нюхом, но не мог отыскать слабины в броне аргументов. Вивалор играл на струнах отцовской любви и всеобщих, дремучих страхах перед неизведанным. — Ты лжешь, — прошептал Атрей, и шепот его был тише скольжения тени по камню. — Но пока не ведаю, зачем. Но узнаю. Вивалор сократил расстояние в один мощный шаг. Его рост, его мощь, аура первородного права — все давило, как глыба адаманта. — Не забавляйся в шпионы, — его шепот был холоднее вечной мерзлоты Севера. — Не твоя стихия. Твоя — тишина и мрак. Оставайся в них. Ради твоей же пользы. И ради… Вивьен. — он возложил тяжелую, как гиря, длань на плечо Атрея. Жест мог сойти за братский, но давление костяшек было откровенной угрозой. — Поверь. Все, что свершаю — для семьи. Для крови. Для ее… спасения. От него. Или… от нее самой. Он сжал плечо, заставив Атрея стиснуть зубы от боли, затем отступил. Улыбка вернулась, сияющая и пустая. — Узримся на балу, братец. Он бещает быть… захватывающим. Вивалор удалился, его шаги гулко отдавались в пустынном коридоре, как удары молота по наковальне судьбы. Атрей остался стоять, растирая онемевшее, пронзенное болью плечо. В глазах Вивалора, в последних его словах, он не узрел ни искорки лжи. Узрел лишь фанатичную убежденность. Убежденность изувера, свято верящего в свое право вершить ужас. И это леденило душу пуще всего. «Спасение, обернувшееся пыткой…» — промелькнуло в сознании Атрея, пока он вглядывался в пустоту коридора. Он не поверил ни единому слогу. Но как остановить Вивалора, когда тот прикрывается мантией отцовской воли и щитом «братской» заботы?

***

                  Эдем. Святилище Вечного Света.                   Контраст был не просто разительным — он был ослепляющим, почти кощунственным. Если чертог Вечных Сумерек был величественной симфонией теней и приглушенного сияния, то Святилище Вечного Света обрушивалось на чувства какофонией чистого, неумолимого сияния. Стены, выточенные из слепящего золота и белейшего мрамора, купола, расписанные фресками небесных битв, где сияние лилось из самих красок, — все здесь излучало собственный, нестерпимый свет. Воздух был густ, словно нектар, от ароматов неувядающих цветов и священных курений. Но мирной благодати не было и в помине. Воздух вибрировал от тревоги, густой и сладковато-приторной, как запах гниющей лилии. Микаэль, Архангел Меча, Несокрушимый предводитель воинства небесного, возвышался перед круглым столом из живого, пульсирующего светом кристалла. Его крылья, ослепительной белизны, были слегка распахнуты, золотые латы сияли, как второе солнце. Лик его, прекрасный и неумолимый, как лик карающего божества, был обращен к сонму высших серафимов. Среди них выделялся Рафаэль, Архангел Исцеления, чьи крылья цвета первой весенней зелени казались поникшими, а во взгляде читалась мучительная тревога. — Данные неоспоримы, — громоподобный голос Микаэля прокатился по Святилищу, как удар колокола Апокалипсиса. — Вспышка на северных рубежах Пандемониума. Свет чистейший, незамутненный, первородный. Ангельской природы. Мощь… невообразимая. — Но источник… — осторожно, словно ступая по тонкому льду, начал Рафаэль. — Наши зоркие очи указывают на… демоническую суть носителя. Принцессу Вивьен, дочь Падшего Светоносца. — Дочь Люцифера, сосуд света небесного? — другой серафим, Уриил, Хранитель Древних Скрижалей, поднял ветхий свиток, испещренный письменами, что светились внутренним огнем. — Сходится. Пророчество древних звезд: «Когда кровь Падшего породит свет небес, восстанет орудие окончательной гибели. Свет, что испепелит миры, дабы очистить их от скверны». — он обвел взором собравшихся, голос его звучал с мрачной торжественностью жреца, возвещающего конец времен. — Она — то самое Орудие. Вскормленное во чреве Бездны. Ее свет — не дар, то — проклятие. Вестник Всесожжения. — Немыслимо! — воскликнул Рафаэль, но в голосе его уже звучала тень сомнения. — Она может быть невольной вместилищем! Силу сей можно… постичь! Направить ко благу! Исцелить ее душу… — Исцелить? — Микаэль перебил его, голос стал острее ангельского клинка. — Ты предлагаешь исцелить бомбу, чей роковой счетчик тикает в самом сердце вражеского стана? Пророчество недвусмысленно: «Испепелит Миры». Сей свет ей не подвластен! Он вырвался однажды — что удержит его впредь? Усиленный демонической сущностью? Обузданный ледяной яростью Инферуса? — он ударил закованным в золото кулаком по кристальному столу. Звон, чистый и леденящий, прокатился по залу, как погребальный звон. — Вообразите! Ледяная хватка Пандемониума, несущая аннигилирующий свет Эдема! То не будет битвой. То будет финальным аккордом! Конец Эдема! Конец Пандемониума! Конец всего Сущего! Тишина повисла, тяжелая, как саван, сотканный из звёздной пыли и отчаяния. Даже Рафаэль поник, сраженный чудовищностью картины, нарисованной Микаэлем. Пророчество… оно звучало как приговор, высеченный на стенах вечности. — Что же ты предлагаешь, Микаэль? — спросил Уриил, голос его был лишен жизни. Микаэль выпрямился во весь свой исполинский рост. Крылья его распахнулись во всю необъятную мощь, изливая ослепительный, беспощадный свет Судии. Глаза пылали холодным праведным огнем тотального уничтожения. — Уничтожить угрозу. В самом зародыше. Пока она не осознала свою гибельную мощь. Пока Инферус не сковал ее в оружие. Уничтожить Вивьен. Стереть сей аномальный сосуд из Книги Бытия. Ради спасения всего Творения. Ради света, коий мы призваны хранить. — Умертвить… дитя? — прошептал Рафаэль, но в голосе его уже не было силы былых возражений. Железная логика Микаэля и неумолимость пророчества душили последние ростки милосердия. — Не дитя, — отчеканил Микаэль ледяным тоном. — Орудие Апокалипсиса. То не убийство, братья мои, то — акт высшего милосердия и акт спасения мироздания. Мы освободим ее душу от проклятия быть искрой вселенского пожара. И спасем миры от пламени ее неконтролируемой мощи. — его взор, не терпящий возражений, обжег каждого серафима. — Гласуйте. Руки, облаченные в сияющие латы, начали подниматься. Медленно. Неохотно. Будто движимые не волей, но неотвратимостью рока. Одна за другой. Рафаэль колебался дольше всех, его взор был полон немой агонии. Он видел не орудие, а испуганную девушку с глазами цвета весенней листвы, сжигаемую изнутри силой, которой она не искала. Но видение Микаэля, подкрепленное древним и грозным пророчеством, было столь чудовищно, что не оставляло места сомнению. Рука его, дрожа, словно под тяжестью небес, поднялась в немом согласии. Приговор был вынесен. Единогласно. Неотвратимо. — Операция «Чистое Небо» вступает в силу, — возвестил Микаэль, и голос его был подобен гулу похоронного колокола над миром. — Цель: Вивьен, дочь Падшего Света. Место: бал в чертогах Пандемониума под восхождением Двух Лун. Метод: полное и окончательное изглаживание. Никаких свидетелей. Никаких следов. Да погаснет ее свет навеки, прежде чем он поглотит миры в ослепительном хаосе небытия.