Свет Пандемониума

                  Ледяной Шпиль. Ужин в гробовой тишине.                   Стол в столовой был сервирован с похоронной безупречностью. Серебро, отполированное до слепящего блеска, хрустальные бокалы, черные скатерти, расшитые серебряными узорами инея, мерцавшими призрачно в тусклом свете. Но атмосфера висела тяжелее арктического панциря, холоднее любого бурана, сокрушающего скалы. Вивьен сидела напротив Инферуса, едва прикасаясь к еде кончиками вилки. Он был непроницаем, как ледяной утес посреди бушующего моря. Его синие глаза упорно избегали ее, устремляясь в темную бездну за окном, в пустоту вечной ночи. Шрамы от ожогов на его руках, обычно скрытые под перчатками из шкуры ледяного зверя, были обнажены — розовые, затягивающиеся полосы, немые свидетели их последней, трагической близости, превратившей нежность в кошмар. Вивьен пыталась пробить эту мертвую тишину. Сначала о погоде (абсурдная тема на Севере, где погода — вечный кошмар). Потом о новой книге в библиотеке, найденном трактате о звездных картах забытых эпох. Ее слова, как птицы с подрезанными крыльями, повисали в ледяном воздухе, встречая лишь короткое, глухое мычание или кивок, холодный и безучастный, как удар ледяной крошки о камень. Боль от его отторжения была острее любого ожога, глубже любой северной пропасти. Она видела его внутреннюю борьбу — напряжение, застывшее в скулах, как в граните, беглый взгляд, скользнувший по ее лицу, впитывающий каждый штрих тревоги, и тут же отведенный в сторону, словно от прикосновения к раскаленному железу. Он боялся. Боялся ее. Боялся того чудовищного тепла, той неконтролируемой силы, которую она пробудила в нем. — Инферус… — начала она снова, голос дрогнул, как струна, натянутая до предела. — О библиотеке… я нашла… — она хотела сказать о звездах, о далеких мирах, где, может быть, нет ни льда, ни страха. Дверь распахнулась с глухим стуком, прервав отчаянную попытку диалога. Вошел низкий демон-слуга, его тень скользила по стенам беззвучно. На подносе из черного обсидиана он нес сверток, завернутый в ткань цвета ночной бездны и скрепленный печатью — личным знаком Люцифера. Всеотца. Знак был похож на застывшую каплю крови. Тишина стала еще громче, звенящей, как натянутая струна перед разрывом. Инферус взял сверток. Его пальцы, длинные и сильные, бесшумно сломали печать, словно ледяную сосульку. Он развернул пергамент, исписанный острым, властным почерком, вонзающимся в бумагу, как кинжал. Его синие глаза пробежали по строчкам. И… сжались до узких щелочек. Ледяной холод, смешанный с первобытной, глухой яростью, волной прокатился по залу, заставив факелы на стенах затрепетать, а пламя — прижаться к факелам, как испуганные зверьки. — Бал, — прошипел он, и это единственное слово звучало как приговор, высеченный на скрижалях вечной мерзлоты. — Восхождение Двух Лун. Чертог вечных сумерек. Наше обязательное присутствие. — он бросил взгляд на Вивьен, острый и режущий, в котором читалось без слов: «Это его рук дело. Твой брат. Ловушка сплетена.» Вивьен прочитала приглашение, протянутое слугой. Сердце екнуло, как птица, ударившаяся о стекло. Столица! Отец! Брат Атрей! Свет, шум, жизнь — все краски, все звуки, все тепло, чего ей так нестерпимо не хватало в ледяной, гробовой тишине Шпиля. Но рядом с радостью, как тень хищника, поднялась волна леденящего страха. Вивалор. Его последняя угроза, висевшая в воздухе после их последней встречи. Ожоги на ее руках, еще не полностью зажившие, розовые и чувствительные под тканью, вдруг заныли. — Мы… мы поедем? — спросила она, стараясь скрыть дрожь в голосе, превратив его в ровный шелк. Ее изумрудные глаза встретились с его. В них была щемящая тоска по дому, смешанная с немой мольбой. Она боялась бала, боялась Вивалора, как огня ада, но не поехать — означало признать поражение, нанести неслыханное оскорбление отцу, вызвать ядовитые подозрения всей адской знати. Инферус смотрел на нее. Видел блеск надежды в ее глазах, похожий на отблеск далекой звезды в полярной ночи. Видел, как тщательно она скрывает тревогу, натягивая маску достоинства. Видел, как ее пальцы, нежные и сильные, бережно, почти с благоговением сжимают злополучный пергамент. Он вспомнил ее смех, звонкий и чистый, когда она говорила с Маммоном. Ее сосредоточенный лоб, склоненный над древними фолиантами в библиотеке. Ее теплый, доверчивый взгляд перед… тем моментом, когда все рухнуло. Вспомнил свой собственный ужас, свою слепую, разрушительную жестокость. И не смог сказать «нет». Не смог лишить ее этого лучика света, этого глотка воздуха, даже если он таил в себе смертельную тьму. — Приготовьтесь, — отрывисто бросил он, резко отводя взгляд в сторону. Это не было согласием. Это был приказ военачальника. Но Вивьен поняла — он едет. Ради нее? Чтобы защитить? Или чтобы выполнить долг перед Всеотцом? Она не знала. Но в его взгляде, мелькнувшем перед тем, как он отвернулся, не было прежней неприступной ледяной стены. Была усталая решимость солдата, идущего на верную гибель. И, возможно, глубокая впадина того самого страха, что двигало им теперь. Он резко встал. Его стул с оглушительным грохотом рухнул на каменный пол, эхо покатилось по залу, как предвестник бури. — Троица! — его рык, низкий и звериный, заставил вздрогнуть демона-слугу. В дверях, будто материализовавшись из теней, возникли Маммон, Азазель и Лотриан. — Бал. Чертог вечных сумерек. Через три дня. Безопасность превыше всего. Малейшая угроза — стирается в пыль. Без предупреждения. Без сожалений. Понятно? — Конечно, господин! — выпалил Маммон, его обычная жизнерадостность сменилась боевой яростью. Он бросил на Вивьен многозначительный, полный обещаний взгляд: «Не трепещи, огонек! Мы — твоя стена!» — Э-это ловушка! — запищал Азазель, его крылья затрепетали, как листья на ветру. — В-вивалор! Он что-то задумал страшное! Я ч-чувствую его змеиное шипение в костях! — Молчать, — рявкнул Инферус, но без настоящей злости — лишь с ледяной констатацией факта. Он знал, что дрожащий Азазель прав. — Готовьтесь. — и он вышел, широким, негнущимся шагом, оставив их в напряженной, звенящей тишине, наполненной предчувствием беды.

***

                  Чертог вечных сумерек. Бал Восхождения Двух Лун.                   Величественный тронный зал преобразился в фантасмагорию власти и роскоши. Гигантские люстры, сплетенные из черного хрусталя и сияющего адамантия, излучали холодный, мерцающий свет, имитирующий призрачное сияние двух восходящих лун. Стены, словно страницы кровавой летописи, украшали гобелены, изображающие вехи славы Пандемониума. Воздух гудел, как улей, от шепота заговоров, фальшивого смеха, звона бокалов с вином, темным как запекшаяся кровь. Собралась вся ядовитая элита Ада. Правители провинций: Бафомет, (он же и член Совета Мудрейших), чей рог отливал маслянистым блеском; Энториан, похожий на сгусток теней; Тарргор, от которого пахло серой и железом. Совет Мудрейших: Вельзевул — бледный призрак с перебинтованной головой и крылом, но присутствующий, его единственный глаз сверкал ядом; Баал, невозмутимый и смертоносный. Знатные архидемоны в парадных облачениях из кожи и драгоценных камней. И в центре этого кипящего котла интриг — они. Вивьен вошла под руку с Инферусом. Она была одета в платье, сотканное из самой ночи, усыпанное мириадами крошечных кристаллов, мерцавших, как далекие звезды в бездне. Длинные перчатки из тончайшей черной кожи, облегающие, как вторая кожа, скрывали руки до локтя. На лице — тщательно отрепетированная, безупречная улыбка принцессы Ада. Но внутри она парила над пропастью. Запах дома — смесь ладана, серы и древнего камня — знакомые, пусть и лживые лица, волнующие ритмы музыки… Все это заставляло ее сердце биться в такт забытому волшебству жизни. Она была дома! Пусть на острие ножа. Пусть в пасти льва, чей голод ощущался кожей. Инферус был воплощением ледяной, сокрушительной мощи и гипертрофированной настороженности. Его парадные доспехи — черные, с синеватым отливом вечной мерзлоты, острые, как клыки разъяренного дракона, — звенели тихо при каждом шаге. Шлем он не надел, но его лицо было непроницаемой маской из вечного льда. Синие глаза, холодные звезды смерти, сканировали зал, отмечая каждый подозрительный взгляд, каждую тень, задержавшуюся на Вивьен. Его Троица рассредоточилась по залу с хищной эффективностью — Лотриан растворился у колонны, став частью декора, Маммон оживленно болтал с группой демонов, но его глаза не отрывались от пары ни на миг, Азазель нервно переминался у входа, его крылья подрагивали, словно улавливая незримые вибрации угрозы. Первым к ним, как магнит, притянулся Люцифер. Всеотец. Его красота была холодной, совершенной и пугающей, как замерзший водопад. Но когда его изумрудные глаза, зеркальные копии глаз дочери, упали на Вивьен, в них мелькнуло что-то живое, человеческое — бездонное облегчение, щемящая тоска, чистая отцовская любовь. — Дочь моя, — его голос, обычно режущий, как северный ветер, смягчился, обрел теплоту забытого очага. Он широко раскрыл объятия, мантия развевалась, как крылья. Вивьен не сдержалась. Маска принцессы треснула, рассыпалась. Она бросилась к нему, как маленькая, потерянная девочка, и он обнял ее крепко, по-настоящему, по-отцовски, защищая всем своим могуществом. Она прижалась к его груди, вдыхая знакомый, властный запах силы и… дома. Слезы предательски навернулись на глаза, но она сжала веки, не давая им упасть, превратившись в алмазную пыль на ресницах. — Инферус, — Люцифер кивнул повелителю Севера поверх головы дочери. Его взгляд снова стал оценивающим, острым, как скальпель. — Благодарю, что привез ее. Она… выглядит цветущей. — но его глаза уже искали, сканировали Вивьен, выискивая малейший намек, подтверждение или опровержение зловещих слухов. Инферус склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне. Поклоне равного — или считающего себя таковым. — Всеотец. Обязанность. — коротко. Без эмоций. Без излишеств. Но его взгляд, ледяной и неотрывный, был прикован к Вивьен в объятиях отца. В его синих глазах читалась не ревность, а гипербдительность хищника. Он видел каждую дрожь ее плеч, каждый взгляд, брошенный в их сторону, каждую тень, сгущавшуюся вокруг. Музыка заиграла торжественней, наполняя зал вибрирующими волнами. Бал начинался. И тут, как черная пантера, вышагивающая на арену, вперед вышел Вивалор. Безупречный в костюме цвета запекшейся крови, с безукоризненной улыбкой наследника, готового принять корону. Его изумрудные глаза светились ложным, обволакивающим теплом, но Вивьен почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки, а сердце сжалось в комок. — Дорогие гости! Драгоценная кровь Пандемониума! — его голос, сильный и властный, заполнил зал, заставив смолкнуть даже самый настойчивый шепот. — Праздник Восхождения Двух Лун — вечный символ единства нашей крови и несокрушимой силы! И кто же лучше олицетворяет чистоту этой крови, как не прямые потомки самого Всеотца? — Он сделал театральную паузу, его взгляд, тяжелый и сладкий, как патока, упал на Вивьен. — Я предлагаю открыть этот бал священной традицией — танцем брата и сестры. Крови Люцифера! В знак нерушимого единства и преемственности власти! Сестра? — он протянул руку Вивьен, изящным жестом, не оставляющим места для отказа. Отказаться — значит нанести несмываемое пятно позора дому Люцифера перед всей адской знатью. Вивьен замерла. Сердце ушло в пятки, кровь отхлынула от лица. Она почувствовала, как рука Инферуса, лежащая у нее на спине, непроизвольно сжалась в стальной кулак. Ледяной холод, исходивший от него, стал ощутимым, осязаемым, как дыхание ледника. Маммон где-то в толпе чуть не выронил бокал с дорогим ядом. Азазель схватился за голову, зашипев. — Вивалор… — начала она, ища спасения взглядом у отца, но Люцифер лишь одобрительно, с легкой улыбкой кивнул — традиция священна, игра должна быть сыграна. — Не заставляй ждать почтенное собрание, сестра, — голос Вивалора был сладок, как нектар, но в нем прозвучала стальная, не терпящая возражений нотка. Его рука, вытянутая, ждала, как капкан. Сердце бешено колотясь, готовое вырваться из груди, Вивьен положила свою руку в его. Прикосновение было как удар электрического угря — холодным, властным, собственническим, отвратительно знакомым. Он повел ее на середину зала, расступившегося перед ними, как море. Музыка зазвучала — медленная, торжественная, полная скрытого напряжения. Для Вивьен она звучала похоронным маршем, заглушаемым грохотом ее собственного сердца. Танец был безупречным внешне. Вивалор вел уверенно, властно, Вивьен следовала, как загипнотизированная жертва. Каждое движение отточенное, но лишенное души. Вблизи его маска сладкого брата спала. Он притянул ее чуть ближе, чем дозволяли приличия, нарушив невидимую границу. Его губы почти коснулись ее уха, дыхание было горячим и сладковато-тошнотворным. — Видишь, как они впиваются взглядами? — прошептал он, голос шипел, как змея в траве. — На тебя. На него. На твои… прелестные перчатки. Скоро, сестричка, очень скоро все увидят истинное лицо твоего «возлюбленного». Истинную цену его «нежности». — Отпусти, — прошептала она в ответ, пытаясь отстраниться, но его хватка на ее руке стала железной, неумолимой. — Никогда, — его шепот был клятвой маньяка. — Ты моя. Скоро это поймут все. Начиная с него. — Он едва заметно кивнул в сторону Инферуса, который стоял неподвижно, как изваяние ледяного бога, но его синие глаза горели холодным, адским пламенем немой ярости, направленным исключительно на Вивалора. Троица сгруппировалась рядом с ним, Лотриан уже держал руку на рукояти меча, спрятанного в складках плаща, Маммон ощетинился, Азазель замер в предчувствии беды. Музыка стихла на высокой ноте. Аплодисменты, громкие, но натянутые. Вивалор отпустил ее с преувеличенной галантностью придворного палача, но не отошел. Он поднял руку, требовательную и властную, добиваясь абсолютной тишины. Его лицо сияло ложным благородством мученика. — Дорогой отец! Достопочтенные владыки Пандемониума! — его голос вновь громыхнул под сводами. — Мы собрались праздновать единство! Но как мы можем ликовать, когда среди нас таится… страдание? Когда драгоценная кровь Люцифера проливается не в честном поединке, а в жестоких, калечащих объятиях того, кто клялся ее беречь?! — он резко, как удар кнута, указал пальцем на Инферуса. Гул изумления и злорадного любопытства прокатился по залу, как волна. — Что ты говоришь, Вивалор? — холодно, но с внезапной тревогой в глубине изумрудных глаз спросил Люцифер, поднимаясь с трона. — Я говорю правду! — воскликнул Вивалор, играя роль разгневанного защитника чести рода. Он резко повернулся к Вивьен и с силой, не оставляющей сомнений, схватил ее за руку — за ту самую, где под перчаткой скрывались злополучные ожоги. — Покажи им, сестра! Покажи всем этим благородным господам, что скрывает этот монстр под маской «супруга»! Сорви покровы! Покажи следы его дьявольской «нежности»! — Нет! — вскрикнула Вивьен, пытаясь вырваться, но его хватка была как тиски из адаманта. Он рванул перчатку вниз с жестокой силой. И случилось нечто, чего не ожидал никто. В тот самый миг, когда нежная, розовая от заживающих ожогов кожа Вивьен должна была предстать перед взорами всего Ада, по ее руке от запястья до локтя пробежали искорки синего, чистого льда. Быстро, как вспышка молнии. Тонкий, прозрачный, но невероятно прочный панцирь сверкающего инея мгновенно покрыл обнаженную кожу, скрыв ожоги под слоем мерцающих, переливающихся в свете люстр кристаллов. Это было не защитой. Это было украшением. Сюрреалистичным, ледяным, ослепительно красивым. Броней из хрустального холода. Зал ахнул. Не от ужаса или отвращения, а от изумления перед неожиданной красотой. Вивалор замер, ошеломленный, его лицо исказила гримаса чистейшего недоумения и ярости. Он ожидал шрамов, боли, слез, публичного унижения. Не… этого сверкающего чуда. Инферус сделал один шаг вперед. Его движение было плавным, смертельно опасным, наполненным такой титанической, сконцентрированной яростью, что воздух вокруг него буквально затрепетал, покрывшись инеем. Его синие глаза, холоднее ядра кометы, были прикованы исключительно к руке Вивалора, держащей Вивьен. В них не было ни страха, ни сомнения. Только смерть. — Ты… — его голос был тише шепота, но он прокатился по залу, замораживая кровь в жилах, — …коснулся моей жены. — Каждое слово падало, как глыба льда. — Отпусти. Или я оторву твою руку и вручу тебе в позолоченной шкатулке. В этот миг, когда напряжение достигло точки абсолютного разрыва, когда Вивалор побледнел от бешенства и растерянности, а Люцифер вскочил с трона, сметая золотую чашу с вином, которая с грохотом покатилась по ступеням, гигантские витражные окна чертога вечных Сумерек взорвались внутрь. Осколки разноцветного стекла, острые, как ангельские клинки, посыпались на гостей смертоносным дождем. И в зияющих проемах, окутанные ослепительным, чистым, священным светом Эдема, парили фигуры в сияющих доспехах небесной стали. Их крылья были не перьями, а лезвиями. Их глаза пылали безжалостным пламенем фанатичной праведности. Микаэль, Архангел Меча, парил в центре бреши, его клинок, пылающий священным огнем, очищающим все нечистое, был направлен прямо на сердце Вивьен. — Орудие Апокалипсиса! — его голос прогремел под сводами, как армагеддон. — Твое существование окончено! Во имя света и спасения мироздания! Хаос, настоящий, кровавый, всепоглощающий хаос, обрушился на бал. Крики ужаса и ярости смешались с ревом магических заклинаний. Ледяные шипы, выросшие из ничего по воле Инферуса, уже летели навстречу ангелам с убийственной скоростью. Яростный рев Вивалора, смешавшийся с властным, сокрушающим приказом Люцифера: «К оружию! Защитить Принцессу!». И Вивьен, стоящая в самом эпицентре этой внезапной бури, ее рука все еще в ледяных, сверкающих оковах, подаренных мужем для защиты, а перед ней — ослепительный клинок ангела, несущий смерть во имя «спасения». Ее собственный свет, проклятый и благословенный, забился внутри нее, как пойманная птица, отвечая на вызов священного пламени Микаэля яркой, болезненной вспышкой под кожей. Бал Восхождения Двух Лун в одно мгновение превратился в поле боя за ее жизнь, ее душу и, возможно, судьбу всех миров.

***

                  Чертог Вечных Сумерек превратился в ад. Не метафорический — самый настоящий. Ослепительный свет ангельских клинков резал демоническую тьму, ледяные шипы Инферуса вздымались из пола и стен, ловя крылатых убийц, огненные взрывы магии Баала смешивались с криками ужаса и ярости. В центре этого хаоса, как маяк для гибели, стояла Вивьен. Лотриан был воплощением безмолвной смерти. Его гигантский двуручный меч, покрытый инеем, описывал смертоносные дуги. Он не защищался — он атаковал. Трое ангелов-невидимок, пытавшихся окружить Вивьен, встретили лезвие, способное рассечь гору. Лотриан двигался с невозмутимой, пугающей точностью, его каменное лицо не выражало ничего, кроме холодной решимости. Каждый удар — ангел, отброшенный с разбитыми крыльями или рассыпавшийся в искрах священного пламени. Он был щитом Вивьен, непроницаемой стеной из плоти и стали. Азазель преобразился. Ни тени прежней истерии. В драконьей броне, выкованной из чешуи древнего черного дракона Севера, с огненным мечом, пылающим адским пламенем в руке, он был вихрем ярости. Его крылья, больше не дергающиеся нервно, а мощные и точные, позволяли ему парить и пикировать. Он выкрикивал не панические вопли, а боевые кличи на забытом демоническом наречии. Его меч прожигал ангельские доспехи, оставляя дымящиеся раны. Он защищал фланг Лотриана, вырезая путь к Вивьен для любого, кто осмеливался приблизиться. Его глаза горели не страхом, а чистой, неистовой преданностью. Защитить Повелителя. Защитить ее. Маммон, обычно болтливый, сосредоточился. Он стоял на возвышении, сокрушенной статуей падшего ангела, его руки двигались в сложных пассах. Из них вылетали не шары света, а снаряды чистейшего холода. Ледяные копья, пронзающие крылья. Взрывающиеся сферы инея, сковывающие ангелов на мгновение — достаточно, чтобы Лотриан или Азазель добили. Метеоритные дожди из черного льда, заставляющие небесных воинов уворачиваться. Его лицо было серьезным, сосредоточенным, без обычной улыбки. Он был артиллерией, точной и безжалостной, прикрывающей своих. Инферус не двигался. Он стоял в нескольких шагах от Вивьен, его руки опущены вдоль тела. Но вокруг него бушевала буря его воли. Он не махал руками, не произносил заклинаний. Его синие глаза метались, и там, куда падал его взгляд, лед вздымался, как послушное оружие. Ангел, занесший меч над Вивьен? — Из пола вырывался шип, пронзающий его снизу вверх. Двое пытаются обойти Лотриана? — Стена льда толщиной в метр вырастала перед ними, а с потолка обрушивались сосульки-кинжалы. Ангел-лучник на балконе натянул тетиву? — Его лук и рука мгновенно сковывались ледяным панцирем, превращаясь в глыбу, которая с грохотом падала вниз. Инферус был дирижером ледяного ада. Холодным, расчетливым, смертоносным. Его взгляд постоянно возвращался к Вивьен, и каждый раз тонкий слой инея обновлялся на ее коже, как дополнительный щит. Его лицо было маской концентрации, но в глубине синих озер бушевал ураган страха и ярости. За нее. Только за нее. Вивалор сражался с экстазом безумия. Его клиноки, цвета свежей крови, выписывали кровавые вензеля. Он не просто убивал ангелов — он истреблял их с наслаждением, видя в каждом помеху на пути к Вивьен. Он кричал, смеялся, его изумрудные глаза горели нечеловеческим светом. Он рвался к ней, но ледяные барьеры Инферуса и яростное сопротивление Лотриана и Азазеля сдерживали его, как скалы сдерживают прибой. Его безумие было направлено и на ангелов, и на незримую стену, отделяющую его от сестры. «Моя!» — его рев заглушал звон стали. Атрей, как тень, метался возле Люцифера. Всеотец стоял у подножия своего трона, его руки раскинуты, глаза закрыты. От него исходило сияние чистой, темной силы. Он восстанавливал щит Пандемониума, древнюю защиту столицы, треснувшую при взрыве витражей. Атрей отбивался от ангелов, пытавшихся прервать ритуал отца. Он использовал не грубую силу, а иллюзии, тени, мгновенные телепортации, сбивая ангелов с толку, отводя удары в последний момент. Его лицо было бледным, сосредоточенным. Он видел безумие Вивалора, видел смертельную опасность для Вивьен, и его сердце сжималось от бессилия. Он должен был защитить отца. Щит — последняя надежда. Микаэль парил в центре зала, как воплощение божественного гнева. Его клинок, «Очистительное Пламя», рассекал демонические атаки, обращая лед в пар, а тени — в ничто. Его глаза, холодные и безжалостные, были прикованы к Вивьен. Он видел, как ее защищают. Видел ледяную мощь Инферуса. Видел безумие Вивалора. И видел… ее собственный свет. Тот самый, что пульсировал под ледяным панцирем, отвечая на близость его священного меча. Угроза была реальной. Орудие Апокалипсиса должно быть уничтожено. — Рафаэль! — его мысленный приказ прорвал хаос битвы. — Очистить путь! Сейчас! Рафаэль, Архангел Исцеления, стоял чуть в стороне. Его лицо было искажено мукой. Он видел не орудие, а испуганную девушку, окруженную смертью. Но приказ был отдан. Пророчество висело дамокловым мечом. Он взмахнул руками. Не для исцеления. Для силы. Волна ослепительно-золотого света хлынула от Рафаэля. Это был не огонь, а чистая, сокрушающая воля. Она ударила по Лотриану, отбросив гиганта, как травинку, в дальнюю стену с оглушительным грохотом. Она сбила с ног Азазеля, погасив его огненный меч и заставив его врезаться в колонну. Она заставила Маммона вскрикнуть и потерять концентрацию, его ледяные снаряды рассыпались в прах. Даже Инферус вздрогнул — волна света обожгла его разум, нарушив на мгновение чудовищную концентрацию. Ледяные барьеры дрогнули. Это мгновение — крошечная брешь в обороне — было всем, что нужно Микаэлю. Он исчез с места и материализовался прямо перед Вивьен. Его клинок, пылающий священным пламенем, был уже занесен. В его глазах не было ненависти. Была холодная необходимость. Исполнение долга во имя спасения всего сущего. — Прости, — пронеслось в его мыслях, но рука не дрогнула. «Очистительное Пламя» с свистом рассекло воздух и… Время остановилось. Для Инферуса. Все звуки — крики, звон стали, рев Вивалора, шипение магии — слились в оглушительный, бессмысленный гул, а затем затихли. Движение ангелов, демонов, падающих осколков — все замерло в призрачной, медленной текучести, как в густом сиропе. Единственное, что двигалось — это клинок Микаэля, погружающийся в грудь Вивьен. Он видел все: как острие встретило ледяной панцирь, подаренный им, и пронзило его, как бумагу; как ткань ее платья, цвета ночи, расступилась; как плоть поддалась под натиском священной стали; как алая кровь — ее кровь! — брызнула, застывая в воздухе каплями, похожими на кристаллы рубина. Широко раскрытые изумрудные глаза Вивьен, в которых смешались шок, невероятная боль и… вопрос. Вопрос к нему? К миру? К судьбе? Ее губы, сложившиеся в беззвучный крик, который он чувствовал всем своим существом, как лезвие в сердце. Он не помнил, как двинулся. Его тело среагировало раньше мысли, раньше души. Он был здесь. Не там, где стоял. Здесь. Рядом с ней. В тот самый миг, когда клинок Микаэля, выполнив свою ужасную миссию, был выдернут из раны. Ослепительная вспышка — и ангелы исчезли, как будто их и не было. Задание выполнено. Угроза «ликвидирована». Но для Инферуса их уже не существовало. Исчезли. Растворились. Не имело значения. Он поймал ее, когда ее тело потеряло опору. Легкое, хрупкое, как сломанная птица. Его мощные руки, способные крушить горы, дрожали, обнимая ее. Он опустился на колени на окровавленный, засыпанный осколками пол. Кровь. Ее кровь. Теплая. Алая. Так много. Она пропитывала его доспехи, его руки, ее звездное платье. Она текла из ужасной раны на груди, над самым сердцем. Священное пламя Микаэля не просто пронзило — оно жгло изнутри, препятствуя заживлению, отравляя демоническую сущность. — Вивьен… — его голос был хрипом, чужим звуком. Он тряс ее, пытаясь вложить в нее свою силу, свою ярость, свою жизнь. — Держись! Держись! Ее глаза, тускнеющие, нашли его лицо. В них не было страха перед ним теперь. Только боль. Бесконечная боль. И что-то еще… сожаление? Ее губы дрогнули, пытаясь что-то сказать. Шепот, слабый, как дыхание умирающей бабочки: — Ты… не… виноват… Лед… красивый… Ее рука, та самая, что он покрыл льдом, чтобы скрыть следы их борьбы и своей неловкой заботы, слабо дернулась, будто пытаясь коснуться его щеки. Но не дотянулась. Пальцы разжались. Глаза, те самые изумрудные озера, которые светились любопытством, страхом, а потом и доверием к нему, потухли. Веки сомкнулись. Голова безвольно упала на его окровавленную руку. Тишина. Не та, что была раньше, отстраненная и ледяная, а гробовая. Всепоглощающая. Мир сузился до точки. До ее тела в его руках. До алой лужи, растекающейся по черному мрамору. До жуткой, зияющей пустоты в его собственной груди, куда больнее любого ожога светом. Он не слышал рева Вивалора, который, увидев падающую сестру, впал в окончательное безумство и бросился к ним, сокрушая все на своем пути. Не видел, как Атрей подхватил ослабевшего, но закончившего ритуал Люцифера, чье лицо было маской нечеловеческого страдания и нарастающей ярости. Не замечал, как Троица — Лотриан, выбравшийся из-под обломков, Азазель, хромающий, и Маммон с лицом, мокрым от невидимых слез — образовала вокруг него и Вивьен защитный круг, отбиваясь от оставшихся ангелов и безумного Вивалора. Инферус сидел на коленях в крови своей жены. Он смотрел на ее бледное, безжизненное лицо. На его руках, в его доспехах — ее кровь. Кровь той, кого он должен был защитить. Кого он… боялся полюбить. Кого оттолкнул из-за своего страха. А теперь… теперь ее не было. Лед. Внутри него что-то сломалось. Не треснуло — рассыпалось. Та самая вечная мерзлота души, его крепость, его защита… она обратилась в прах. И из этого праха, из этой пустоты, хлынуло нечто. Не ярость. Не горе. Нечто первобытное, бескрайнее, темное и жгучее. Боль. Чистая, нечеловеческая боль потери. Боль, от которой не было спасения. Боль, которая была его новым, единственным миром. Он прижал ее тело к своей груди, склонившись над ней, как над самым драгоценным, что у него было, и что он потерял навсегда. Его спина содрогалась в беззвучном рыдании. Вокруг бушевала битва, рушился мир, но для Инферуса, повелителя Ледяных Пиков, рожденного из пепла войны, все уже закончилось. Осталась только тишина, кровь и ледяное эхо ее последнего шепота.