Jedem das Seine

Макс чувствует, как чужая голова ложится на его плечо, и не может не улыбнуться уголками губ: все же, Вальтера сморило сном после работы. Ну, пусть подремлет, все равно Макс ведет машину. С тех пор, как они выбрались из концентрационного лагеря, работали постоянно: сбежать в обмен на вечную преданность им помогли парни из ЦРУ. Вальтер сумел связаться с ними через один из своих старых американских каналов, и в течение месяца разрабатывал план побега вместе с теми из немцев, кто работал на Америку. Хуже всего Штирлицу было потом, после лагеря, после самолета и первых допросов – совершенно цивилизованных – их нанимателями. Он понял: он оставил детей на смерть. Он оставил Генриха, которому дал о б е щ а н и е. Вальтер сумел обмануть его, и этим обманом заставил предать всех тех, кого Макс любил, оставить их в одиночку бороться за свою жизнь и свободу. Вина сводила с ума: он чувствовал себя трусом, променявших жизни своих близких на призрачную надежду на благополучие. И самым страшным было то, что он думал покончить с собой – и не сделал этого. Убеждал себя в том, что теперь это будет бесполезно, никому не нужно и даже вредно, потому что теперь он может продолжить борьбу с фашизмом. Но знал в глубине души: ему п о н р а в и л о с ь жить. Оказалось, что жизнь бывает приятной, бывает красивой и полной счастья, когда ты можешь читать, есть трижды в день и ходить на массаж для восстановления тела. Оказалось, что он действительно хочет жить – достаточно для того, чтобы делать это даже после того, как бросил всех своих близких, после того, как увидел в газетах, что Генрих жив и не простил его – заслуженно, имея полное право на это, ненавидит его. Оказалось, что он действительно трус, променявший человеческие жизни на кусок хлеба – вроде тех заключенных в лагере, которые доносили на других. Четыре месяца и семнадцать дней – Макс точно помнит – он говорил с Вальтером только по работе и называл его исключительно по фамилии. Четыре месяца и семнадцать дней Макс, Всеволод, Максим хотел и не хотел убить себя одновременно. Четыре месяца и семнадцать дней – а потом один единственный разговор. – Я не понимаю. – Хрипяще, сдавленно, сквозь ком в горле. Вальтер сидит на краю кровати, вцепившись в собственные колени, как в спасительный круг. – Я не понимаю! Тебе нравится не быть в концлагере – я вытащил тебя. Я помню, что ты любишь рисовать – у тебя стоит мольберт. Тебе нравится Пастернак – я нашел сборник стихов. Тебе нравится уничтожать нацизм – ты работаешь на ЦРУ, уничтожай хоть кого! Прости, я знаю, что ты хотел еще и в Россию, но мы и так были там, а вернуть Рейх в границы тридцать девятого года я не могу!... И твоя семья, я правда хотел найти их, но у меня не выходит, это совершенно нереальное дело… Я стараюсь! – Вальтер смотрит на него снизу вверх, в уголках глаз блестит влага. – Я правда пытаюсь, Сева, но я не знаю, что тебе нужно, чтобы быть счастливым!.. Макс стоит напротив него, не шевелясь. У него у самого в горле ком. – Мне нужно было, чтобы ты не убивал детей. Это было так сложно? – Он говорит очень-очень тихо. – Да! – Отчаянный стон в ответ. – Сложно! Я не знаю, зачем они тебе, но я видел, что они тебе нравятся, я пытался договориться на перевозку дополнительных людей – мне отказали, я больше не просил, у меня было не так много вещей, которыми я мог торговать! Если бы я решил торговаться еще и за них, я не знаю, чего бы у меня потребовали! У меня такого просто нет, Сева! Пожалуйста… – Почти всхлип. – Я правда стараюсь, но я не в о л ш е б н и к. Вальтер скрючивается, пряча лицо в ладонях, и его плечи всего один раз вздрагивают в наступившей тишине. Он сидит, совершенно одинокий, в спальне их большой, но уютной квартиры, в Вашингтоне, в полной безопасности. И он совершенно несчастен, потому что несчастен Макс. До него два шага – они случаются как-то сами. Макс уже давно устал злиться на него. На смену ненависти приходит горечь утраты, горечь осознания: Вальтер такой. Он купил Максу мольберт, но не смог купить парочку детей в придачу, и не видит разницы – никогда не увидит. Для него существует Макс Отто фон Штирлиц, существует Всеволод Владимиров и Максим Исаев – и на этом все. Он живет в мире, где существует лишь его любимый и рыбки – вроде тех, что были у Мюллера в аквариуме. Красивые и иногда полезные, но на этом все. Макс крепко обнимает Вальтера. Тот тут же сжимает его в ответ, прислонившись щекой к его животу и тихо-тихо дрожа. – Я знаю, что я – не то, чего ты хотел. Если хочешь, я могу… Уйти. Ты заведешь себе ребенка, на улице много беспризорных… Можешь даже черненького, они смешные, или собаку, она будет полезнее и за ней проще ухаживать, или… – Вальтер. – Тот замолкает. Макс крепко берет его лицо в ладони, заставляя поднять голову. – Успокойся. Они молчат – секунду, и две, и больше. Вальтер не шевелится, только моргает покрасневшими глазами. Щеки у него чуточку влажные – больше того, что может себе позволить себе мужчина такого возраста, и намного больше, чем может позволить себе бригадефюрер СС. Наверное, позволить себе такое может только супруг – рядом со своим супругом. Как же это глупо звучит. – Успокойся. – Макс говорит спокойно и сдержанно, и никому не дано понять, чего это ему стоит. – Я верю, что ты сделал все возможное. Чужое лицо искривляется, словно в рыдании, и тут же снова прячется, прижимаясь к его животу – сытому животу с хорошей прослойкой жира, какая подобает человеку в возрасте. – Спасибо. – Вальтер давит сквозь ком в горле. – С п а с и б о. – И еще – зови меня Максом. Потому что Всеволод остался где-то в бараке. Рядом с тем, кто пообещал помнить его. – Вставай, монамур. – Макс улыбается, чуть толкая чужую голову плечом. – Доехали. Вальтер тут же открывает глаза, словно и не дремал вовсе, и улыбается коверканью французского слова на русский манер, и на щеках у него те же ямочки, что были в тридцать лет, только теперь в уголках глаз собираются еще морщинки, которые на английском зовут “птичьими лапками”. Получается, они пятнадцать лет знакомы, из них вместе в общей сложности… десять? Можно сказать десять. Пусть будет так. У них дома пахнет розами: на кухонном столе стоит купленный недавно Вальтером букет нежно-кремовых цветов. Штирлиц в ответе за менее пахучую, но любимую ими обоими герань на подоконнике. Как только они входят в дом, слышно мяуканье. Это их выходит встречать Сажа, найденный ими на улице три года назад серый котенок, сейчас уже вымахавший в большого и ласкового кота. Он души не чает в Вальтере, и это взаимно: к животным тот испытывает все те эмоции, которые не способен испытать к людям. Поэтому Сажа сразу оказывается на чужих руках, словно младенец, и лицо Вальтера озарено улыбкой. – А привет? Привет, большой кот? Ты большой кот?... Ты! Вальтер радостно посмеивается, давая Сажа опуститься на пол и теперь тереться о его ноги. А Штирлиц идет на кухню, по дороге включая электрический свет одним нажатием кнопки. На плите стоит приготовленный экономкой грибной суп-пюре, жаренный по-деревенски картофель и говядина с морковью. Со стола спрыгивает неизменно мрачный и молчаливый Маг: второй их кот, старший из двух. Он – огромное черное облако, подаренное Вальтером Максу еще в их первый год жизни здесь, мейн-кун с какой-то примесью. Немного подумав, он все же делает Максу одолжение и трется о его лодыжки, пока тот моет руки с мылом. – Есть будешь? – Он окликает любимого. – Да! – Крик из их гардеробной. – Не забудь переодеться! Он кивает сам себе, поворачивая туда. Может быть, Всеволод остался в лагере. Но Макс рад мыть руки каждый день.