Jedem das Seine

День сегодня был отличный – стоило смотреть на вещи трезво. Правда, отличный: сегодня Генрих успешно сдал последние экзамены на курсах, и Штейнглиц похвалил его. Сегодня Генрих официально вступил в ряды контрразведки. Закат был ярко-алый, в цвет коленок бегающих по улице мальчишек, пинающих мяч на небольшой площадке: напротив их здания стоит лицей. Воздух пах подступающим летом, последними числами мая: дожди, скошенная трава, асфальтовый жар и тина ближайшего пруда. Воздух пах пугающей свободой, в душе тянуло мучительное беспокойство и ныл старый , давно зарубцевавшийся шрам воспоминаний. Очередная годовщина. Генрих достал из кармана пиджака пачку сигарет и закурил, делая редкие и глубокие затяжки. Он смотрел на мальчишек и вспоминал, как сам был их ровесником. Им не о чем волноваться, кроме школьных экзаменов и подруг. Он, будучи четырнадцатилетним парнем, впервые спас свою семью. Оставляя их умирать, отец с Максом не учли одного: тайная полиция не везде одинакова. И есть разница между маньяками из Берлина и маленьким отделом в восточной глубинке. Генрих, если бы захотел, наверняка сумел бы даже убедить их в том, что ни о чем не знает. Но – не захотел. Если бы его отцов – а у него было два отца, это глупо уже отрицать – поймали, если бы они случайно попались, он бы сделал все возможное для того, чтобы если не обелить их, то хотя бы не сделать ситуацию хуже. Но они бросили его. Родной отец бросил его. Макс, о б е щ а в ш и й ему быть рядом, бросил его. И бросил, думая, что обрекает на смерть. Генрих придумал общую легенду и объяснил матери и братьям, что говорить. Когда мать решила заявить что-то умное о том, что он свихнулся, Генрих впервые в жизни замахнулся на нее. Потом, конечно, быстро совладал с собой и вышел с ней в соседнюю комнату. Там он очень тихо и очень подробно объяснил ей, ч т о конкретно сделали эти ублюдки и почему следование его плану спасет им жизнь. На допросе он расплакался и все рассказал в точности так, как планировал: отец был домашним тираном. Он избивал свою жену и его, Генриха, чтобы они молчали. Угрожал, что если посмеют сказать что-то, его снова оправдают, а они загремят в лагерь следующими, и их тел не найдут. Но этого не было достаточно. Это оправдывало в той или иной мере семью, это благодаря адвокату гарантировало им жизнь и свободу: они молчали под угрозой смерти. Однако, это никак не могло помешать отцу и Максу. И для этого существовала вторая часть истории. Генрих сказал матери, чтобы она рассказала, что он в детстве иногда отказывался сидеть на стульях без подушек даже в те дни, когда не получал ремня, и говорил, что ему больно сидеть. Она успешно ввела это, как бы к слову, жалуясь на то, что он у них рос избалованным. А сам Генрих рассказал, что, начиная с семи лет, отец иногда брал его сзади, связав за спиной руки и заткнув рот – такие подробности нужны были для того, чтобы его, как участника гомосексуального акта, оправдали, чтобы точно знали, что он не предлагал себя добровольно. Помимо этого, Генрих рассказал, что потом к отцу начал иногда присоединяться Макс. Эта история, прогремевшая на всю страну – скандал не хуже Рёмовского – стала гарантией того, что об этих двоих услышали за границей. К сожалению, преступление было совершено на территории страны, так что интерпол не сумел объявить этих двоих в розыск. Но у них, Генрих надеется, появилась определенная р е п у т а ц и я . Пусть это, наверное, и не усложнило им жизнь слишком сильно – главным было то, что Генрих смог на прощание заявить им: он не простил. Он отомстил тем единственным способом, которым может отомстить обманутый и оставленный умирать мальчик двум взрослым мужчинам. Но с тех пор он стал старшим мужчиной в семье. И, видит бог, это не было просто… Настолько, что, когда он закончил школу, мать не выдержала и отправила его подальше от их дома: в Германию. Здесь его ждала элитная академия СС, откуда он сумел поступить на курсы подготовки разведки. Он добился всего сам. Он пережил все, случившееся с ним, он справился, он сумел пробиться в элитные войска и в разведку после того, как остался один – с семьей на шее и с ответственностью главы семьи в четырнадцать лет. И теперь он стоит, и мир открыт перед ним. И снова ноет в груди: Штирлиц обещал ему, а Генрих верил и любил. По-настоящему любил этого человека, куда больше, чем любил родного отца. И тот оставил его, обрекая на смерть. На плечо ложится тяжелая ладонь, Генрих оборачивается. Штейнглиц мягко и тепло, чуть грустно улыбается, глядя на него. – О чем грустишь, друг мой? Генрих никогда не думал, что сумеет довериться кому-то после того, что с ним случилось – думал, что это было ошибкой, которую он никогда больше не повторит. Однако, в его жизни появился Штейнглиц. Мужчина пятидесяти с небольшим лет, он для Генриха стал Наставником. Учителем с большой буквы и самым близким человеком из всех, живущих на земле – единственным близким. – Я хочу убить своего отца. – Генрих выплевывает это из себя и жадно затягивается. – И его ебыря. Штейнглиц только вздыхает и чуть заметно кивает, сжав губы в тонкую линию. Достает портсигар и растерянно хлопает себя по карманам: забыл зажигалку, как это часто с ним случается. Генрих дает прикурить из рук, глядя сверху вниз на наклонившегося к огоньку Учителя, мягко и крепко сжимающего губами свою сигарету. На британском английском сигарета – fag. Так же, как “педик”. Смешно. И очень красиво: вот так, сверху вниз… – Я понимаю, мой мальчик. Правда, понимаю. – Штейнглиц выпрямляется и расправляет плечи. – После того, что с тобой случилось, нельзя желать иного этим страшным людям. Но думай о том, как ужасно им было бы знать, что ты преданно служишь делу национал-социализма. Они ведь коммунисты: это ужасно мучало бы их. И когда мы одержим победу в холодной войне, ты будешь знать, что являешься частью той силы, что стерла их с лица земли. – Да. И это все, что мне дозволено. – А что, хочешь убить их лично? – Штейнглиц усмехается. – Ну попробуй. Облети весь мир, осмотри каждого человека, вычисли среди миллиардов в Китае или Индии – только пусть погоня за призраками не мешает тебе делать того, что принесет твоей родине настоящую пользу. Тогда-пожалуйста. Генрих ежится, несмотря на теплый весенний ветер. Ему пусто и мерзко, несмотря на сданные экзамены. – Мне холодно, Штейнглиц. Что сможет согреть меня? Тот только вздыхает, приобнимая его за плечо. – Пойдем в Инстанцию, дружок. Выпьем. Они идут и пьют там, и алкоголь согревает их. А потом они едут к Штейнглицу. И там согревают друг друга снова – в последний раз перед отъездом Генриха из Берлина.