Тонкая нить молчания

Дни тянулись долго, будто смола, сочащаяся из надрезанного дерева. Со дня её пребывания здесь прошло около пяти месяцев. Грейнджер уже научилась просыпаться за несколько секунд до дребезжащего звонка. Это было неосознанное усилие — скорее, выработанный рефлекс. Тело поднималось само, будто боясь быть застигнутым врасплох. Она лежала неподвижно, считая дыхание. Один. Два. Три. Где-то рядом кто-то кашлянул, скрипя кроватью, переворачиваясь во сне. Гермиона аккуратно села, опустив ноги на холодный бетонный пол. «Сегодня будет так же», — подумала она, давно приняв это как факт. Завтрак был безвкусным. Она ела медленно — не для того, чтобы растянуть время, а потому что спешка считалась здесь нервозностью, а нервозность — проблемой. Всё, что выходило за рамки нормы, фиксировалось. Она усвоила это ещё на второй неделе. Если кто-то начинал говорить громко или больше обычного — пересаживали. Те, кто начинал плакать, отправлялись на осмотр. Если ты замыкался в себе слишком сильно — тоже. Опасно было всё, кроме спокойного, предсказуемого существования. Она жевала, глядя в тарелку. От еды ощущалась только текстура. Краем глаза она видела надзирательницу. Та почти не смотрела прямо — скорее поверхностно отмечала детали. «Будто мы — строки в отчёте», — подумала она, но быстро отогнала эту мысль. Вкус сожжённого дерева появлялся стабильно каждые шесть дней. Визенгамот сделал так, чтобы этот порошок ей давали в любом случае. Якобы он был жизненно необходим, при этом никто не задавал вопросов о том, зачем ей этот препарат и для чего он нужен. А решение не есть его было не лучшим. Тебя всё равно заставят это сожрать — как бы ты ни сопротивлялся и ни бунтовал. В голове сразу всплывало письмо: не спорь, соблюдай правила. После завтрака было свободное время, в которое Гермиона получила разрешение на чтение. Так что всё это время она проводила в тюремной библиотеке. По ночам, перед сном, Гермиона оттачивала навык очищения сознания от мыслей. Всё равно любая мысль отдавалась болью в груди, так, будто её сердце безжалостно сжимали в руке, выдавливая из него все соки. После обеда и изнурительной работы её мутило. Она сидела на койке, опершись спиной о холодную стену, обнимая руками колени, прижатые к груди. Мысли путались, не давая зацепиться ни за одну из них. После ужина полагался душ. Капли холодной воды били по спине и плечам, стекая по груди. Гермиона ощущала недолгое облегчение — хоть где-то она могла побыть одна, пусть и условно. Выйдя из душа, вытираясь старым полотенцем, она смотрела в зеркало. На исхудавшее тело. Руками она провела по волосам, которые стали сухими, как солома. Ключицы сильно выпирали из-за недостатка веса. Ладонь скользнула ниже ключиц — она замерла. Кожа ощущалась там как-то иначе. Плотнее. Было не больно, но неприятно. В этом месте всё чувствовалось по-другому, будто там было что-то ещё, не предусмотренное анатомией. Гермиона наклонилась ближе к мутному зеркалу. Свет падал неровно. Она чуть повернулась, меняя угол, и увидела это. Не рисунок. Не знак. Скорее — намёк на форму. Асимметричную. Как будто тень чего-то, что не хочет быть увиденным. Она отдёрнула руку. — Прекрати, — сказала она себе шёпотом. Горло сжалось мгновенно, резко. Боль была острой. Гермиона закашлялась, опираясь рукой о стену. Через несколько секунд всё прошло. Остались только слабость и неприятное ощущение. В камере было шумно: Линда и мексиканка Лорес о чём-то громко спорили. За ними наблюдала Амалия Реверо, изредка посмеиваясь над их спором. Гермиона легла на свою койку, отворачиваясь к стене. Её больше не трогали после того надругательства. Лишь пару раз в день перекидывались короткими фразами — не более. Её тело ощущалось тяжёлым, будто переполненным тревогой, в котором не оставалось места для других эмоций. Ниже ключиц больно кольнуло — в том самом месте. Перед глазами всплыло лицо Тео. Не конкретный момент, не разговор, не сцена. Просто ощущение его присутствия. От него исходили уверенность и спокойствие — человека, который не сомневается в правильности своих решений. «Ты же не стал бы…» — подумала про себя Гермиона, но быстро очистила сознание, заставив себя уснуть.

***

Задолго до суда

Он понял это не сразу. Сначала было ощущение — липкое, неприятное. Драко знал, что Тео в Лондоне. Он знал, что Тео задумал что-то плохое. То, ради чего он пойдёт на всё, и ему будет плевать, кого убивать и кого использовать. Малфой усвоил это ещё со школьной скамьи: если перед Ноттом цель — он её добьётся. После школы они остались хорошими друзьями, но не настолько, чтобы Тео доверял ему свои секреты. В отличие от Пэнси — она знала про его жизнь и дальнейшие планы. Что играло Драко на руку.

За три недели до суда

Тео исчез аккуратно, будто собрал все свои вещи и уехал из страны. Драко отметил это на третий день. На седьмой — понял, что отсутствие Нотта приведёт к чему-то плохому. К тому, с чем он бы не хотел, чтобы его связывали. Имя Грейнджер всплыло само. Драко поймал себя на этом, стоя у окна в своей комнате. Он не думал о ней сознательно. Она просто была в его голове — как неизбежная точка пересечения всех линий, когда речь заходила о Тео. — Чёрт, — тихо выдохнул он. Малфой залез в карман, доставая пачку толстых вишнёвых сигарет. Достав одну и прикусив фильтр зубами, он поджёг её от палочки. Малфой открыл окно, наслаждаясь ночной летней прохладой, стоявшей во дворе Малфой-Мэнора. Выпуская дым изо рта, он смотрел на сад. Такой живой, красочный. Нарцисса любила ухаживать за ним сама, не подпускала домовиков, которые отчаянно пытались помочь. Она обожала свой сад. Сейчас же им занимались домовики. После смерти Люциуса Нарцисса уехала во Францию, оставив дом на Малфоя. Через неделю авроры поймали Гермиону Грейнджер. Новость пришла громко. В Ежедневном пророке заголовок гласил: «Умнейшая ведьма столетия была задержана», — и рядом её фотография. Малфой стоял, пока смысл слов не дошёл до костей. Он пробежался глазами по строчкам. «Арест был произведён на территории бывшего поместья семьи Нотт, признанного частично заброшенным после конфискации имущества рода». «Согласно заявлению аврората, в подземных помещениях поместья было обнаружено магическое существо X класса опасности — василиск». «Министерство подчёркивает: независимо от прежних заслуг, подобные действия не могут быть оправданы». «Мотивы её действий остаются неясными». «Представители Министерства отказываются комментировать возможную связь дела с Теодором Ноттом, наследником рода, местонахождение которого на данный момент официально не установлено». — Пиздец, — всё, что смог сказать Малфой. Закинув газету в ящик стола, он сел в бархатное кресло, попутно доставая вишнёвую сигарету из пачки. Прикурив от палочки, он уставился перед собой. Тео. Он знал. Не детали — нет. Но направление. Нотт не действовал импульсивно. Он выстраивал конструкцию. Выбирал жертву. И Грейнджер… Грейнджер была идеальной мишенью. Старая подруга, которая доверяла ему. Слишком умная. Умеющая хранить секреты. Она была слишком неподходящей для этой грязной игры — а значит, удобной. Пэнси пришла через несколько дней. Она выглядела усталой, но собранной. Такой, какой становилась тогда, когда всё плохо, но плакать нельзя. — Суд назначен, — сказала она. — Визенгамот. Всё очень плохо. Он не спросил «за что». Он спросил: — Когда? — Через три дня. Драко кивнул, будто речь шла о деловой встрече, а не о том, что Грейнджер будет стоять перед людьми, которые когда-то судили его. — Тео? — спросил Малфой. — Две недели назад он сказал мне, что уезжает к отцу за границу, — ответила она. — Но я уверена, что это не так. Он не мог оставить больную Асторию одну. Он выдохнул сквозь зубы. Значит, это он. Они не обсуждали дальше — им не нужно было. Пэнси уехала через несколько дней. Последний вечер они провели молча, сидя в одной комнате, каждый со своими мыслями. Когда она улетела, тишина стала окончательной.

День суда

Драко стоял перед камином в гостиной поместья. На нём были чёрные брюки и белая рубашка, поверх — чёрный пиджак. Всё сидело безупречно, до нитки. Взяв немного порошка и зайдя в камин, он рассыпал его, назвав адрес: — Министерство магии. Выйдя из камина, он дошёл до лифтов, отстукивая шаги лакированными ботинками. Он поймал себя на том, что считает вдохи, будто это могло спасти его от чего-то неизбежного. Зал Визенгамота встретил его холодом. И Гермиона. Она стояла ровно. Волосы собраны, лицо спокойное — но это был не покой, а контроль. Драко знал этот взгляд. Он видел его в Хогвартсе, когда она сжимала губы перед тем, как сказать что-то. Её магии не чувствовалось. Это ударило сильнее всего. Он отвёл взгляд прежде, чем она могла его заметить. Не потому что боялся — потому что знал: если она увидит его сейчас, он не выдержит. Суд длился вечность. Каждое слово — как камень. Каждое обвинение — как чужая рука, сжимающая горло. Драко сидел и молчал. Он не имел права говорить. Не имел права вмешиваться. Любая попытка — и он только усугубит. Когда её уводили, он провожал её взглядом, пока двери за ней не закрылись. Суд был окончен. Из зала он вышел последним.

***

Письма с Пэнси стали единственной связью. Она писала сухо, по делу. Он — реже, осторожнее. Они не обсуждали чувства, только слухи и новости. Месяцы тянулись, будто песня, играющая на повторе, которую ты уже выучил наизусть. Драко жил механически. Утром — газеты. Днём — деловые встречи. Ночью — попытки понять, где Тео и какие следы он оставил. И, конечно, бессонница, не оставлявшая его ни на одну ночь. Гермиона приходила в воспоминаниях. Пятый курс. Он помнил, как она впервые посмотрела на него не с презрением, а с интересом. Как стояла в коридоре, крепко прижимая книги к груди, будто это было её оружие. Как однажды на его подколы она ответила: — Малфой, ты хоть иногда можешь не быть таким надоедливым мудаком? Эти воспоминания поселились в нём навсегда. В тюрьме ей было плохо. Он это знал, даже не имея доказательств. Он представлял холод, бетонные стены, отсутствие магии — для неё это было пыткой. Он начал думать, как ей помочь. Сначала — через деньги. Потом — через людей. Потом — через обходные пути. Он искал способы облегчить условия. Сделать так, чтобы таблетки подавляли магию не так жестоко. Чтобы охрана была… мягче. Каждый маленький шаг занимал недели. Пять месяцев. Пять месяцев он жил с мыслью: если бы понял раньше. Если бы остановил Тео. Если бы сказал что-то тогда, в школе, когда она ещё была свободна. Но теперь Гермиона Грейнджер была в тюрьме. А он — в ожидании. И это было наказанием похуже любого суда.