Jealousy
На Бэкджин сидел в одиночестве в своём личном боулинг-клубе — его святилище, тронная комната, оперативный штаб.
Полированные дорожки переливались под мягким золотистым светом, пустые и тихие, если не считать отдалённого гула механизмов и тихих, возвышенных звуков классической музыки, доносящихся из потайных динамиков.
Здесь, среди шелеста вощёных полов и тихого грохота кегель, Бэкджин построил свою империю. Он совершал мелкие преступления и организовывал свои восстания, защищённый толстой бронёй богатства и коррупции.
Кому нужны законы, когда парочка толстых конвертов могут превратить закон в марионетку? Полиция, школа, город - все играли по правилам На Бэкджина.
В безупречно отглаженной бежевой школьной форме с золотыми пуговицами, отражавшими свет, Бэкджин выглядел как образцовый сын, которого мечтает воспитать каждая мать.
Волосы идеально уложены, без единой выбивающейся пряди.
Ботинки, начищенные до зеркального блеска, стукнули по деревянному полу, прежде чем снова затихнуть.
Он сидел идеально ровно за маленьким письменным столом у стены, рядом на телефоне отсчитывал время таймер, и всё его внимание было сосредоточено на кипе листов с заданиями по математике.
Его последняя битва: безупречно решить все задания менее чем за пять минут.
Маленький, личный вызов, призванный подпитать вечно бурлящий двигатель совершенства внутри него.
Он наслаждался давлением, стремлением победить не других, а самого себя.
Мир снаружи мог сгореть дотла, но Бэкджин не поднял бы глаз, пока не справился с поставленной задачей.
Или так он думал.
Вибрация гаджета нарушила хрупкую тишину.
По лакированному дереву пробежал легкий гул, почти извиняясь, и рука Бэкджина непроизвольно дернулась к телефону.
Без раздумий он разблокировал экран.
Сообщение.
Фотография от Ким Сондже.
У Бэкджина перехватило дыхание.
На фото ярко улыбающийся Пак Хумин с глазами-полумесяцами.
Его рука непринужденно обнимает какого-то незнакомца: неприятный парень стоял слишком близко по мнению Бэкджина.
Готак там тоже был, друг, с которым Хумин познакомился три года назад— уже безобидный персонаж — но именно от двух новых лиц кровь Бэкджина застыла.
Он неосознанно наклонился вперед, сощурив глаза, внимательно изучая изображение.
Хумин выглядел живым и беспечным, таким до боли счастливым — не та версия, которую Бэкджин хранил в свих воспоминаниях — более свободная, далёкая.
Бэкджин даже не заметил, как прошло пять минут, и таймер на столе пронзительно заверещал в знак протеста.
Он вздрогнул, выключив его одним движением, но было поздно.
Драгоценный момент контроля и совершенства — испорчен.
И всё из-за него.
Бэкджин обратил внимание на невысокого мальчика, стоявшего сбоку Хумина.
Незнакомец был мелким, едва доставал Хумину до груди, с мягкими, обезоруживающими чертами лица, словно из детской книжки: щенячьи глаза, румяные щеки, робкая, бесхитростная улыбка, которая заставляла его светиться ослепительной, почти невыносимой невинностью.
Бэкджин почувствовал, как под кожей медленно разгорается отвратительный пожар.
Насколько ангельски выглядел тот парень, отвратительно.
Такой милый, такой очаровательный, аж блевать хочется.
Он слегка повернул голову, поймав своё отражение в зеркале у стола. На секунду что-то внутри него дрогнуло.
Ничего мягкого не было в На Бэкджине.
Ни в холодном взгляде узких кошачьих глаз, достаточно острых, чтобы разрезать ложь насквозь.
Ни в в точеных, симметричных чертах лица, говоривших об аристократическом происхождении.
Ни в безжалостной линии губ или высоком росте, делающим его похожим на клинок, смертоносный в своей точности.
Он был не из тех парней, которые притягивают к себе любовь, как мотыльков к лампе.
Он был самим огнём — прекрасный издалека, смертельный вблизи.
Бэкджин выглядел как злодей из сказки, где этот самый мальчик с пухлыми щеками и блестящими глазами был бы любимым героем.
Он сжал челюсть.
Даже рост — обычно признак достоинства — превратился в насмешку над ним.
Он был выше Хумина на пару сантиметров, но если широкое атлетическое телосложение последнего создавало впечатление теплоты и защищённости, то стройное, почти изящное тело Бэкджина лишь подчеркивало его резкость.
Клинок и щит. Лёд и пламя.
Он ненавидел это.
Ненавидел то, что замечал.
Ненавидел, что сколько бы наград ни получил, сколько правил ни нарушил, сколько систем ни покорил — он никогда не станет достаточно маленьким, мягким и милым, чтобы поместиться в объятиях Хумина, как это сделал незнакомый мальчик.
Классическая музыка продолжала играть, только теперь звучала глухо, насмешливо и отстранённо.
Бэкджин с глухим стуком бросил телефон на стол, образ лучезарной улыбки Хумина врезался в его сознание, словно шрам, который невозможно залечить.
Он ненавидел, что ему было не все равно.
Но больше всего он ненавидел тихий, подкрадывающийся страх, что, возможно, Хумин уже нашел кого-нибудь получше. Настроение было испорчено.
Жгучий азарт соперничества, проверка себя на время с клинической точностью — утонули в потоке отвратительных эмоций, которые он был не готов назвать.
Совершенство ускользало из рук — и Бэкджин, гордившийся тем, что никогда не терял контроль, вдруг почувстовал знакомый, ползучий зуд под кожей.
Он отбросил листы в сторону, больше не глядя на них, схватил со стула сшитое на заказ чёрное пальто и вышел из зала, крепко сжимая в руке телефон.
Начищенные ботинки застучали по кафелю с холодной решимостью.
Проходя мимо мужчин у входа — грубых, послушных типов, которым щедро платили за идеальную работу заведения — он рявкнул короткие, отрывистые приказы.
"Клиенты будут через пятнадцать минут. Никаких ошибок", — голос низкий и острый, как лезвие.
"Чтобы всё было в порядке. Без проишествий".
Мужчины инстинктивно выпрямились и кивнули, не смея встретиться с ним взглядом.
Они знали, что лучше не злить Принца На, когда у него такое выражение лица — сдерживаемая ярость, едва скрытая под покровом льда.
Бэкджин не ждал от них ответа.
Он распахнул тяжелые двери и вдохнул свежий вечерний воздух, коснувшийся разгоряченной кожи. В голове гудело; беспокойство, злость, потребность — в чём-то.
И, сами того не осознавая, ноги понесли его через весь город в единственное место, где логика покидала его: к Хумину.
—
На другом конце города, на открытой, почти пустынной площадке, спрятанной за полуразрушенным спортзалом, Пак Хумин вёл свою собственную безнадёжную битву.
Высокий парень стоял в центре потрескавшегося бетонного корта: в руке был зажат баскетбольный мяч, всё тело мокрое от пота.
Белая майка прилипла к широкой груди, глубокий вырез позволял видеть, как часто он дышит.
Чёрные волосы мокрые, упрямо прилипшие ко лбу и вискам.
Он был в отчаянии — хотя никогда не сказал бы об этом вслух — и пытался утопить свой гнев в механическом ритме движений.
Цель была проста:
Сто бросков.
Пять минут.
Середина площадки.
Без перерывов. Без оправданий.
Резкий звук дешевых электронных часов прорезал влажный воздух — 19:06 — таймер вынес свой безжалостный приговор: время вышло.
Хумин согнулся, упершись ладонями в колени, сердце стучало о ребра.
87.
Лишь 87 бросков.
Он выругался себе под нос, разочарование хлынуло из него подобно пару.
С диким рычанием он швырнул мяч черед всю площадку, и тот с громким, глухим стуком отскочил от ржавой ограды.
Звук отозвался эхом, словно смех.
Затем он рухнул навзничь на потрескавшуюся землю, широко раскинув руки, словно пал на поле боя.
Пустое пространство площадки обволакивало его, далекие огни города расплывались на фоне темнеющего неба.
Его грудь вздымалась и опадала от тяжелых, неровных вздохов.
Он здесь уже почти 3 часа, врёт себе что тренируется, когда на самом деле лишь пытается скрыть правду:
Всё это не имело значения.
Ни талант, который когда-то выделял его из толпы.
Ни награды, пылящиеся в шкафу.
Ни мечты, за которые он цеплялся, как за спасательный круг.
Талант ничего не значил, если у тебя не было денег, чтобы оплатить регистрационные взносы, проезд, грёбаную аренду униформы.
Деньги всё решали
Деньги говорили сами за себя.
И Хумин замолчал.
У него не было ни отца, который мог бы решить проблемы, выписав чек на круглую сумму.
Ни матери, которая собирала бы тренировочную сумку и поддерживала со стороны.
Только он один.
Его поношенные кроссовки.
И будущее, ускользавшее всё дальше и дальше, как бы он ни старался его вернуть.
Его дыхание, наконец, стало замедляться.
Мышцы ныли тяжелой, приятной болью, говорившей о том, что он опять довел себя до предела.
На несколько секунд наступила тишина — лишь холодный бетон за спиной и далекий стрекот сверчков.
Пока холод не скользнул вниз по его груди.
Одно-единственное острое ощущение, заставившее тело резко выпрямиться, а инстинкты включиться.
Промокшая майка плотно облегала его тело, и внезапная прохлада пробилась сквозь жар от физической нагрузки.
Он моргнул, переводя дыхание, поднял взгляд —
И застыл.
В двух метрах от него в обрамлении тусклого света уличных фонарей и неприкрытого голода ночи — стоял На Бэкджин.
Черное пальто Бэкджина слегка развевалось на ветру, резко контрастируя с бледно-золотой школьной формой.
Его проницательные кошачьи глаза блестели в полумраке, нечитаемые, в уголках губ едва заметная ухмылка — но в ней не было ничего доброго.
Он был похож на ураган, заключенный в человеческий облик, готовый разбушеваться.
На мгновение никто из них не двигался.
Сердце Хумина болезненно стукнулось в клетке рёбер, сбитое с толку и настороженное.
Ведь Хумин чётко понимал одну вещь —
когда На Бэкджин появлялся без приглашения, значит, он что-то хотел забрать.
И это никогда не было чем-то, что Хумин готов потерять.
Бэкджин не сказал ни слова.
Он лишь шагнул вперед, возвышаясь над Хумином, и без колебаний опрокинул бутылку холодной воды на его разгорячённый торс.
Вода ударила, как пощёчина.
Хумин отшатнулся, слегка вздрогнул и резко вдохнул, шок от резкого холода прорезал его усталость.
Он не протестовал.
Даже не взглянул на него.
Лишь слегка отстранился, дрожа под промокшей тканью, которая плотнее облепила тело.
Потому что драться с На Бэкджином было последним, на что у Пак Хумина хватало сил сегодня.
Стиснув зубы, Хумин с трудом поднялся и, пошатываясь, пересёк площадку, подбирая баскетбольный мяч, который швырнул в гневе.
Каждое движение было вялым, тело протестовало, но он не мог позволить себе потерять еще что-либо — даже старый мяч, который он уже дважды латал.
Оттуда он поплёлся в дальний конец площадки, где в углу у металлической сетки лежала его сумка.
Он опустился на землю, скрестив ноги, прижавшись спиной к холодному металлу.
Из потрёпанной школьной сумки вытащил завернутый в сморщенный пластик кусок сдобного хлеба, стоивший чуть меньше доллара.
Немного, но достаточно, чтобы поднять уровень сахара в крови, прежде чем мир окончательно уйдёт из-под ног.
Он машинально откусывал маленькие кусочки, желая унять головокружение.
И он ждал.
Ждал, что Бэкджин потеряет интерес, ему наскучат его тупые игры, и он уйдет.
С глаз долой, из сердца вон. Такое ведь было правило?
Но Бэкджин не уходил.
Хумин закрыл глаза, откинул голову на сетку и погрузился в оцепенение.
На площадке воцарилась тишина, нарушаемая только отдалённым шумом транспорта и поскрипыванием цепей на ветру.
Пока он не почувствовал как что-то — мягкое — нежно прижалось ко лбу.
От испуга веки Хумина дрогнули.
Бэкджин присел перед ним на корточки и с раздражающе спокойным выражением лица вытирал пот со лба Хумина тонким, чистым полотенцем.
Без ухмылки.
Без издевательской усмешки.
Только сводящая с ума тихая сосредоточенность.
Не говоря ни слова, Бэкджин потянулся к изящной сумке, лежавшей рядом — явно дорогого бренда — и достал энергетик и свежую, запечатанную бутылку воды.
Небрежным движением руки он бросил их Хумину, который поймал их негнущимися руками.
Затем Бэкджин прислонился к забору совсем рядом с ним, почти полностью повторяя позу Хумина, будто они были просто двумя уставшими мальчишками, отдыхавшими после долгого дня.
Но всё было не так.
И никогда не будет так.
В Хумине закипал гнев, острый и горький.
Он вскрыл банку энергетика, но не сделал и глотка, поставив дрожащими пальцами её рядом с собой.
"Ты думаешь, я тебе друг?" спросил он грубым низким голосом, вырывающимся из глубины груди.
Бэкджин слегка наклонил голову, словно обдумывая вопрос, прежде чем ответил с безумной уверенностью,
"Да."
Короткая пауза, и затем добавил настолько тихо, что Хумин едва не пропустил мимо ушей:
"Всегда был. Всегда есть. Всегда будешь..."
Он понизил голос до шепота, предназначенного для него самого:
"Больше, чем друг".
Хумин не услышал последнюю часть.
Или сделал вид, что не услышал.
Он снова закрыл глаза, тяжело выдыхая.
"Уйди," сказал он, не глядя
Но Бэкджин не пошевелился.
Он молчал.
Он остался, не сводя глаз с лица Хумина — обводя знакомые черты, сильную челюсть, полные губы, сжатые в линию, ресницы, подрагивающие на разгорячённом лице.
На мгновение Бэкджин забылся.
Его тело двинулось ближе, прежде чем он осознал силу притяжения, с которой не смог бороться.
Ещё ближе, пока слабое теплое дыхание Хумина не коснулось его кожи, а их лица разделяла лишь тончайшая полоска воздуха.
Хумин медленно приоткрыл глаза, почувствовав изменение атмосферы.
Их взгляды встретились — резкое столкновение жара, смятения и чего-то более серьёзного, чего ни один из них не осмеливался назвать.
Бэкджин замер.
Пойман с поличным.
Он судорожно втянул воздух, собираясь отстраниться, отступить за свою крепость высокомерия —
Но прежде чем он успел пошевелиться, сильные пальцы сомкнулись вокруг его затылка, с ужасающей легкостью удерживая на месте.
Рука Хумина.
Твердая. Неумолимая.
Держит его.
Зрачки Бэкджина расширились от шока, сердце бешено заколотилось в груди.
Голос Хумина, низкий, близкий, опасный, коснулся его губ.
"Чего ты хочешь?"
Вопрос не был мягким.
Не был игривым.
Он был болезненным, пронизанным усталостью и подозрительностью — и чем-то гораздно, гораздо более опасным.
И Бэкджин — впервые за долгое время — не знал, что ответить.
По крайнем мере в словесной форме.
Ведь то, что он хотел...
Всегда хотел...
Было прямо перед ним.
И ему было страшно дотянуться, горло сжалось от боли.
Слова пытались сорваться с языка, но никак не выходили.
Всё, что он мог, — это беспомощно смотреть на Хумина широко открытыми глазами, когда тот слегка наклонил голову, уголки губ скривились в медленной, почти жестокой ухмылке.
Это была не обычная дразнящая ухмылка, привычная для Бэкджина — эта была острой, более знающей, в ней сквозило что-то грубое.
Прежде чем Бэкджин успел среагировать, пальцы Хумина небрежно запутались в мягких прядях его волос, упавших на лоб, с раздражающей нежностью откинув их назад.
Его движения были медленными, обдуманными, почти ленивыми — но каждое прикосновение пальцев ощущалось электрическим разрядом на коже Бэкджина.
Затем Хумин наклонился ближе, пока горячее дыхание не коснулось чувствительной мочки уха.
"Думаешь, я не замечаю, что ты всё время рядом маячишь?" пробормотал он, понизив голос до угрожающего мурлыканья.
Бэкджин вздрогнул.
Тело предало его, сильная дрожь пробежала по спине от едва ощутимого прикосновения — легкого, насмешливого касания к нежному изгибу уха.
Это даже прикосновением нельзя было назвать, но оно зажгло что-то дикое и отчаянное внутри Бэкджина.
Хумин слегка отстранился, чтобы как следует рассмотреть его, и увиденное едва не заставило его рассмеяться.
Бэкджин, идеальный принц, неприкасаемый золотой мальчик — бледный, со сбитым дыханием, с рассыпавшимся на мелкие кусочки самообладанием, которое он уже не надеялся собрать обратно.
И всё же на щеках Бэкджина не было очаровательного румянца, как у невинного мальчика. Нет, Бэкджин не
*Краснел*.
Наоборот, жар, разлившийся по его коже, делал резкие черты лица еще резче, а чёрные глаза заблестели опасным, почти лихорадочным светом.
Хумин усмехнулся себе под нос —
Он наклонился и взял руку Бэкджина, подняв её между ними.
На некогда нежной руке — бледной и тонкой, пригодной лишь для перелистывания страниц и решения бесконечных уравнений — теперь виднелись едва заметные шрамы и грубые мозоли.
Следы того, кто дрался, бил, пускал кровь и ставил синяки.
Хумин медленно провел большим пальцем по шероховатым участкам, словно запоминая их.
Его голос был тихим, но в нём была тяжесть, которая давила на грудь Бэкджина.
"Эти хрупкие руки," говорил Хумин, не сводя глаз с дрожащих пальцев Бэкджина, "годились только для учёбы... такие нежные, их так легко сломать."
Он поднял глаза, приковав Бэкджина к месту своим устойчивым, пристальным взглядом.
"Это я сделал их сильными."
Он провел большим пальцем по шраму на костяшке Бэкджина.
"Я научил тебя сжимать кулак."
Рука Хумина на мгновение сжала руку Бэкджина, обжигая прикосновением.
Его голос упал ещё тише, почти до шёпота.
"Я просто никогда не думал... что ты захочешь использовать его Против Меня И Моих Близких"
Слова с тяжестью повисли в воздухе между ними.
Бэкджин мог лишь смотреть, его горло судорожно сжималось, в груди боролись тысячи эмоций — вина, гнев, тоска, отчаяние.
Но Хумин ещё не закончил.
От отпустил руку Бэкджина, от внезапного отсутствия прикосновений кожа Бэкджина стала холодной.
Хумин медленно поднялся, отряхиваясь с безразличием, которое ранило сильнее, чем любая пощёчина.
Он наклонился и небрежно взял энергетик, предложенный ранее — как будто это вообще ничего не значило — и сделал неторопливый глоток.
Затем он отвернулся и отошёл на несколько шагов, оставив Бэкджина застывшим и опустошённым.
Но едва он собирался исчезнуть вдали, Бэкджин обрёл голос — тихий, надломленный, полный отчаяния.
"Твоих близких?"
Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить, дрожали в воздухе, словно случайно раскрытый секрет.
Хумин застыл на месте.
Он не обернулся.
Вместо этого он слегка наклонил голову, и на его губах заиграла саркастическая, горькая улыбка — Бэкджин не мог её видеть, но мог *почувствовать*
"Ага," холодно ответил Хумин, голос твердый и непреклонный.
"И Ты Не Один Из Них."
Это было жестоко.
Это был конец.
Бэкджин молча стоял и смотрел, как парень, вокруг которого он построил весь свой мир, уходит, не оглянувшись ни на секунду.
Дешевый сдобный хлеб, нетронутая бутылка с водой — всё это было разбросано вокруг, не имея теперь никакого смысла.
Ночь поглотила фигуру Хумина, оставив Бэкджина одного под холодными, равнодушными звёздами.
Впервые в жизни Бэкджин осознал, что ни власть, ни деньги, ни отличные результаты тестов не смогут купить единственное, чего он так хотел:
Сердце Пак Хумина.
─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ───
