Восемьдесят шестая

Петля под номером я-не-помню-какая. Секунду лежу, крепко зажмурившись и чувствуя, как теплые солнечные лучи пробиваются сквозь веки и вырывают меня из обволакивающей холодной тьмы. Открываю глаза, смотрю на до боли знакомый серый замшевый потолок машины, а потом медленно сажусь на заднем сиденье и тру затекшую шею. Похоже, в этот раз я спала дольше обычного. Италия опять перезапустил петлю. Жалко, что на этот раз ему пришлось делать это одному. Рука автоматически ныряет в небольшую дамскую сумочку, лежащую рядом, и нащупывает записную книжку, которая уже больше года служит мне и дневником, и календарем моего камерного ада. Быстро пролистываю страницы, испещренные ровным почерком, и нахожу последнюю запись. Ага, понятно. Значит, пишем. Петля номер восемьдесят шесть. Кажется, в прошлой петле я прожила… на всякий случай пробегаюсь по предыдущим страницам, выхватываю взглядом фразу про одну спокойную ночь… два дня. Раз так, то… Пусть сегодня будет день четыреста восемнадцатый. Кидаю быстрый взгляд на экран телефона и понимаю, что свободного времени у меня до очередного похода от силы минут десять-пятнадцать, учитывая то, что время выхода первой группы я проспала. Закидываю дневник и сотовый в сумку, удлиняю ремешок до максимума и перекидываю его через плечо. Надо проверить, не иссякла ли моя заначка бинтов и медицинских жгутов. Свешиваюсь вниз, шарю в глубине под передним сиденьем и нащупываю шелестящий пакет. Один вытаскиваю, исследую дальше и на ощупь нахожу еще три-четыре пакета, так что о пополнении запасов можно пока не париться. Тем более под вторым сиденьем тоже должна быть заначка, но лезть туда сейчас смысла нет. Интересно, обнаружит ли когда-нибудь Россия мой склад бинтов под его сиденьями или нет? Если да, то было бы забавно посмотреть на его реакцию. А еще лучше будет дожить до того момента, когда это хотя бы теоретически сможет случиться. На этот раз сразу разрушаю печать сохранения Англии на пакете, чтобы не сталкиваться с волной вопросов от мага в самом начале по типу того, откуда это у меня такие вещи со следами его магии. Убираю пакет в сумку и уваливаюсь обратно на сиденье, желая немного полежать перед далекой дорогой. Вспоминать о том, что мы с Италией успели сделать в прошлой петле, смысла мало — кто знает, что они там без меня понаворотили. Часы тикали-тикали и натикали, что настал момент выдвигаться: время подошло к десяти тридцати, и вторая группа вот-вот должна появиться. Неспешно выхожу из машины, закрываю ее на ключ и встаю, опираясь спиной на теплую, нагретую солнцем дверь. Опускаю голову и прикрываю глаза, пытаясь поменьше думать и побольше чувствовать приятный ветерок на коже. Даже если сейчас Италии или России в группе не будет, придется идти. Есть, конечно, вариант, что нас будет три группы, но рисковать и проверять не хочется… Добираться в одиночестве до особняка совсем не хочется. Легкий шелест ветра в зеленых листьях деревьев расслабляет, как и далекое пение птиц. — Латвия, — слышу голос России и вздрагиваю, резко распахивая глаза. Я что, умудрилась стоя отрубиться? Усиленно смотрю в асфальт, еще ниже опускаю голову и пытаюсь побыстрее прийти в себя. Мысли медленные, как мошки, а тело отказывается слушаться, отзываясь ленивой истомой. — Нам Америка рассказал, что где-то в этом лесу есть заброшенный дом, — тем временем продолжает Россия. — Мы хотим сходить и посмотреть, где он и какой. Ты с нами. Не вопрос — утверждение. — Хорошо, господин Россия, — с великим трудом умудряюсь изобразить дрожь в голосе и сделать речь тихой и робкой. Подавляю желание зевнуть и изо всех сил удерживаюсь от того, чтобы потереть глаза. Спать хочется дико. На улицу постепенно выходят другие страны. На них я уже поднимаю взгляд и здороваюсь. Китай, Америка, Канада, Англия, Франция. Большая у нас в этот раз группа. Такой состав отзывается в груди странной спазматической болью и сожалением, так что на секунду я теряюсь, не понимая, что вообще случилось. Рука автоматически тянется к дневнику, но я вовремя себя останавливаю и только тогда вспоминаю, что не так. Первый же поход в дом был в таком же составе. Я же часто натыкаюсь на эти имена, когда открываю страницы про первую петлю. Столько раз читала те записи, а все равно вспоминаю с трудом. Моя память — решето. Ни меня, ни Россию, как всегда, не спрашивают, какого черта я тут забыла. Пруссия же на собрании присутствует? Присутствует. Пришел за компанию с Германией, может, и я пришла. Тактичные какие. Мы с Россией замыкаем колонну, и я возвращаю ему ключи, исподтишка рассматривая его и прикидывая, какую тактику выбрать в этот раз. В прошлой… В прошлой петле я выложилась на все сто, делая вид, что ничего не знаю и ничего не умею, используя весь свой скудный актерский талант. Даже умудрилась сражаться неумело, да так, что у России не появилось вопросов, с чего это я вдруг какая-то «не такая». Италия тоже отыгрывал сносно, только вот хватило его на куда меньшее время, чем меня. Сейчас его в группе нет, и тогда… Что делать-то? Страны, как всегда, болтают. Мне нет нужды особенно следить за их диалогом: я и так знаю общую картину, примерный порядок тем. В первый час они обычно обсуждают что-нибудь рабочее — кризисы, выборы, международные дела, — потом разговор постепенно сползает к природе, погоде и какой-нибудь житейской ерунде, а к третьему часу на передний план выходит усталость, раздражение и высказывания о том, а точно ли мы верно идем. Но я все равно пару минут прислушиваюсь в слепой надежде, что хоть в этот раз услышу что-то новое, а потом быстро бросаю эту затею. Все как всегда. Под ногами хрустят веточки, трава щекочет щиколотки, будто мы просто выбрались на лесную прогулку, а не идем в пасть очередному кошмару. Я механически переставляю ноги, огибаю коряги и перешагиваю ямки и потому без труда ловлю Канаду, когда он, как по расписанию, спотыкается о хитро замаскированную листвой кочку. Подхватываю его за локоть, возвращаю в устойчивое положение. Происходит это, кажется, уже раз двадцатый. Поддерживать кого-нибудь именно здесь стало странным ритуалом. — Будьте осторожнее, господин Канада. И, как всегда, у него радостно загораются глаза. А буквально вчера, и за пять дней, и еще за десять, и за месяцы до этого — там, в доме, — он становился одним из самых наблюдательных в группе: отмечал важные детали, задавал правильные вопросы, поддерживал остальных и был незаменимым членом команды. А пока… Пока ему вновь достаточно того, что его просто назвали по имени. — Ох, спасибо, — улыбается Канада, поправляя очки, чуть съехавшие на кончик носа. — Как ты ловко среагировала. Было бы неловко упасть в самом начале. — Путь довольно-таки дремучий, — отвечаю я. Кожей чувствую, как Россия сверлит мой затылок непонимающим взглядом: во-первых, я куда-то нагло свинтила от него, а во-вторых, ловлю воздух. Почему-то он почти никогда не замечает Канаду в начале пути. Ближе к особняку начинает хоть как-то слышать его и воспринимать где-то на краю сознания, а внутри уже может более-менее нормально взаимодействовать. — Мне господин Россия сказал, что господин Америка узнал о каком-то загадочном доме посреди леса, да? — начинаю я, чтобы чем-то занять себя и дать Канаде возможность поговорить. — Что вы об этом думаете? — Ох, не знаю, где Америка постоянно находит байки про что-то потустороннее, но да, — оживляется страна, кинув взгляд вперед, на идущих рядом Англию и Францию. — Хотя… может, это и правда неплохой способ развеяться. Спасибо пяти тысячам временных петель: теперь я могу расположить к себе страну за пару предложений. По крайней мере, милого канадца. Спроси мнение, поинтересуйся чем-нибудь безобидным, вовремя кивни и все готово. Мы продолжаем идти вместе до самого дома, негромко переговариваясь. Прогулка в приятной компании отвлекает от постоянных тревожных мыслей, да и от Канады можно услышать много интересного, если не трогать тему Америки. Несколько раз я уже слушала поток обиды о том, как тяжело быть рядом с ним, как его не замечают, как брат умудряется одним своим существованием затмить его. Такие разговоры действительно сближают, но вгоняют меня в тоску еще до того, как мы дойдем до дома. А тоски у меня и без того в избытке. Сегодня я осторожно увожу разговор в сторону старых легенд и народного творчества. Канада, как оказалось, и на эту тему знает очень много и довольно долго увлеченно рассказывает мне то про местные поверья, то про старые страшилки, то про полузабытые истории прошлого века. Я киваю в нужных местах, иногда задаю вопросы, иногда даже заинтересованно слушаю. Время идет, и мы идем. Три часа пути пролетают незаметно, хотя временами я все равно непроизвольно замедляюсь так, что остальным приходится чуть сбавлять шаг, чтобы меня подождать. Перед нами снова вырастает желтый многоэтажный особняк, который уже вызывает у меня почти физическое отвращение. Он неприветливо встречает нас провалами окон, затянутых металлическими решетками на всех уровнях, и вместе с этим накатывает знакомое ощущение опасности. Я невольно приглядываюсь к окнам. Вдруг внутри мелькнет тень, силуэт, хоть что-то, но ничего. До сих пор жаль, что идея с болгаркой когда-то не сработала. Мы останавливаемся напротив проклятой двери. Было бы неплохо, если бы на дом упал метеорит и разнес его в щепки. Но по какой-то причине падать они не желали. Я убираю руки за спину, нервно раскачиваюсь с пятки на носок и чувствую, как ладони начинают потеть. Не хочу туда заходить. Не хочу снова бегать по комнатам, сражаться, терять кого-то, на последнем издыхании тащить чужие тяжелые тела на своих хрупких руках, пачкая одежду и пальцы в красном. Не хочу снова слышать крики, хрипы, дробь шагов за спиной и этот липкий, животный ужас, когда понимаешь, что сейчас не успеешь. Или успеешь, но не за всеми. — Получается, все же не выдумка, — замечает Китай и оглядывает дом цепким взглядом. — Он и вправду существует. А лучше бы не существовал. — Я тоже думал, что это лишь непроверенные слухи, — недовольно произносит Англия, косясь на Америку, сияющего не хуже начищенной монеты. — Но он тут. И домой у нас уйти не получится, да-да. Держу в курсе. От мысли «домой» память тут же, без всякого разрешения, подсовывает мне расплывчатые, но болезненно родные образы: мой домик, сад, кухня, диван, мягкая кровать, холодильник, в котором меня ждали вецриги, картошка с рыбой… Я торопливо сглатываю. Еще чуть-чуть — и захлебнусь слюной. Или слезами. Или всем сразу. Хочу домой. Хочу вкусную еду. Хочу, чтобы никто не умирал. Но я с усилием возвращаю себя в реальность. — Я не думаю, что в нем есть что-то интересное, — тихо говорит Канада. Я киваю, всем видом показывая, что согласна. Было бы, конечно, идеально еще изобразить именно страх, а не смертельную усталость, но и так, кажется, выходит неплохо. Глаза у меня и без того блестят слишком уж правдоподобно. — Я согласна, — негромко, но четко произношу я, чтобы меня услышали. — М-может, лучше пойдем обратно? Жалко, конечно, что так долго шли, н-но… — С чем ты согласна? — перебивает меня Америка. Смотрит сверху вниз и улыбается легко, будто мои опасения — милая глупость, не стоящая внимания. Щурится, пытаясь вспомнить, кто я вообще такая, но потом решает, что сейчас это не настолько важно, и отворачивается. Мне в который раз хочется его несильно стукнуть. Хотя бы за Канаду. Тот на заднем плане разочарованно вздыхает. — Впрочем, уходить отсюда просто так, когда мы проделали трехчасовой путь, я не собираюсь, — заканчивает Америка. — Да, почему бы нам не заглянуть внутрь на пару минут, а потом пойти назад? — поддерживает его Россия и подходит ко мне почти неслышно. Его ладонь тяжело опускается мне на плечо. Не больно, но неприятно, и приходится напрягаться, чтобы стоять ровно. Вечно он не рассчитывает, сколько силы вкладывает даже в самые обычные жесты. Или есть вариант, что он не хочет, чтобы я сбежала в лес. — Думаю, мы успеем вернуться до того, как стемнеет, — спокойно добавляет он. Вернуться. Если бы мы действительно могли просто вернуться, хоть в любое время, это уже было бы раем. — Я бы тоже не хотел здесь задерживаться, — хмурится Англия. Почему-то вспоминается одна из самых первых петель. Тогда, в ужасе от происходящего, я почти обвиняюще спросила Англию, почему он не проверил ауру этого места. Ведь в магическом плане здесь фонит похлеще урана, а он — лучший маг в мире. Это его задело. Уязвленная гордость и злость вспыхнули у него в глазах так быстро, что я не сразу поняла, что сказала что-то не то. — Конечно, надо было проверить ауру, — холодно ответил он тогда. — Еще бы выдала мне памятку с напоминанием: «Не забывай, ты все еще маг». Ну уж извини. В следующей жизни вспомню. Наверное, не стоило спрашивать это прилюдно. При всех. Особенно после смерти Германии. Позже, уже рядом с чьим-то бездыханным телом — не помню, чьим именно, — я поняла настоящую причину. Прямо он этого не сказал, но между строк читалось ясно: заклинание проверки ауры слишком простое, начального уровня обучения. Он давно перестал на него размениваться, полагаясь на интуицию и опыт. В мире много страшных мест — и дома с призраками, и кладбища, и поля сражений, — но от этого дома исходила аура скорее загадочности, чем угрозы. Он не стал перепроверять: привык доверять себе. На этот раз чутье его подвело. — Если только ненадолго, — соглашается тем временем Китай. — Тогда чего мы ждем? — первым направляется к двери Франция, и остальные, конечно же, следуют за ним. Россия хлопает меня по плечу, и я чуть не заваливаюсь на бок то ли от слабости, то ли от нерассчитанной силы, то ли все сразу. Он уходит вперед, видимо решив, что теперь мне в лес убегать можно… Трясу головой, отбрасывая странные мысли, но взгляд сам уходит за спину. Может, и правда, пока будет идти новая петля, я того… успею до дома добраться? Хоть на пару часов, просто на территорию, послушать латышский язык на улицах. Боже, как давно я его не слышала. Все английский и английский, а на родные языки страны переходят только в секунды опасности, страха или боли. Я так скучаю по ощущению безопасности, по спокойствию, по свободе… — Латвия! — окликает меня Россия, и я, дернувшись, оборачиваюсь к нему, ожидающему меня в приоткрытой двери. На секунду зажмуриваюсь, пытаясь подавить желание сесть и остаться здесь сидеть, прямо тут, у порога. Нет, в этой петле играть прежнюю себя у меня долго не получится. Бросаю прощальный взгляд на голубое небо с легкими облаками и вдыхаю полные легкие свежего воздуха, будто пытаюсь запастись им впрок. Потом ускоряюсь, проскальзываю в дверной проем и крепко прижимаю ладони к неистово бьющемуся сердцу. Ну, начали.