Восемьдесят шестая

— Я кинулся прочь, — произносит Италия, отрешённым взглядом глядя мимо всех. Я же с трудом сосредотачиваюсь на реальности, растерянно моргая и понимая, что из-за собственных мыслей пропустила момент, когда он успел перехватить роль рассказчика. Италия замолкает, подбирая слова. Его голос становится всё тише, и в какой-то момент мне уже кажется, что я не слушаю рассказ, а вижу всё его глазами…

***

Голова соображала плохо, а мысли отказывались складываться во что-то осознанное. На выходе из подвала монстр меня не догнал и, кажется, даже не преследовал. Коридоры дома были пусты и необычайно тихи. Светлые стены, тусклый свет, падавший из окон, — всё это странно контрастировало с тем, что произошло здесь совсем недавно. Будто во сне я кое-как доплёлся до выходной двери, посмотрел на неё и… прошёл мимо. Стыд от того, что я ослушался Германию, лишь на секунду заставил меня сомневаться, но… как я мог покинуть дом один? Без… вас всех? Ноги сами принесли меня в библиотеку на первом этаже. Ключ от неё оказался в кармане, а я уже не помнил, кто и зачем мне его оставил. На автомате запер дверь, хотя прекрасно знал, что от монстра меня это не спасёт. Забился в самый дальний угол, подальше от входа, и без сил опустился на пол. Корешки книг смотрели на меня сверху вниз, как немые свидетели моего бессилия. Не помню, сколько я так просидел. Я понимал, что должен что-то делать, но тело будто перестало меня слушаться. А потом тишину разорвал резкий, сухой, оглушительный звук, словно выстрел из револьвера Америки. В паре метров от меня, посреди пустого прохода между шкафами, упала коричневая книга. Я вяло удивился тому, что в этом месте, возможно, ещё и призраки водятся, но сил бояться уже не осталось. Впрочем, как и идей, что делать дальше. Поэтому я поднялся, подошёл к книге и раскрыл её на первых страницах. Чужой ровный почерк, написанный слегка ломаным английским, растекался по строчкам ежедневника: «Мне сразу не понравился этот особняк, да и путь сюда был неблизкий. Как вообще Такеши умудрился узнать о нём? Да ещё и меня притащил с ребятами. Пусть место и огромное, я был против разделения, но этот недальновидный идиот легкомысленно убежал вперёд, оставив меня в компании Саоры и…» Я пролистал дальше, выхватывая слова и обрывки предложений; почерк с каждой страницей становился всё более пляшущим. Кое-где текст срывался на японский, но большая часть всё же была на английском. На одной из страниц темнели капли крови. Среди текста жирно, в несколько обводок, выделялась фраза: «Айруко мертва». Дальше попадались ещё такие записи — только с другими именами. Если бы я был способен, то, наверное, посочувствовал бы судьбе своего предшественника. Но кто посочувствует мне? В самом конце записей огромным, рваным почерком, занявшим целых две страницы, было выведено: «Я остался один». — Я тоже, — слова вырвались сами собой, разрывая обнимавшую меня тишину. — Я тоже… Следующий разворот оказался написан неожиданно аккуратно и ровно, и это заставило меня сосредоточиться. Рюдзю но Ко — так, оказывается, звали моего предшественника — писал, что совершил… сделку. Сделку со Штукой. Со Штукой, которая оказалась не просто смертельно опасной, не просто, как выяснилось, разумной, но ещё и, судя по всему, невероятно могущественной. Рюдзю писал, что она ненавидит проигрывать и обожает, так сказать, веселиться. А ещё… Если хоть кто-то из пришедших покинет территорию особняка, можно считать, что она проиграла. Рюдзю сдаваться не собирался. Он собирался выбраться отсюда вместе со всеми своими друзьями. Значит, и я не могу сдаться. Значит, я должен заставить её проиграть. Молясь всем святым, я тихо выскользнул из библиотеки в опасно пустой коридор. Несчастные двадцать метров до выходной двери показались мне вечностью. Я преодолел их на цыпочках, почти не дыша и беспрестанно оглядываясь по сторонам. Ключ подошёл, и я выскользнул на улицу. Свежий воздух ворвался в лёгкие, принеся с собой запах зелёного леса и ощущение, что вот-вот разразится дождь. Всё небо было затянуто тяжёлыми тучами. Возможно, оно вместе со мной оплакивало вас. Я заставил себя сделать один шаг вперёд. Второй. Третий. Даже отходить от особняка, от вас, было испытанием. Десятки шагов дались с трудом. Уходить было так неправильно. Но позади хлопнула дверь, с силой ударившись о стену, и тогда я рванул вперёд изо всех сил. Ворота стремительно приближались, а за спиной всё ближе грохотали тяжёлые шаги монстра. Когда до выхода оставался всего один шаг, я резко развернулся, скользя по мокрой траве, и заорал, приказывая Штуке остановиться. Серая тварь застыла, уставившись на меня огромными тёмными глазами, в которых не было ни ярости, ни страха, ни любопытства. Только мёртвое равнодушие. И всё же мне казалось, что она просчитывает, что я сделаю дальше. — Я победил, да?! Ты не смогла меня поймать! Если я выйду за пределы этой территории, — я указал на забор, окружавший дом, — ты проиграешь! Она не двигалась. В случае чего мне достаточно было лишь шагнуть назад и стать победителем. Но я не хотел выигрывать в одиночку. — И как только я выйду, всё изменится, знаешь ли! — страх, что она не воспримет меня всерьёз и просто позволит уйти, заставил перейти к угрозам. — Как страна, я сотру это место с лица земли. Я сотру тебя. Я не знал, можно ли уничтожить то, что, кажется, вообще не принадлежит обычному миру. Но произнёс это так, будто мог. Монстр бездействовал. Это пугало ещё сильнее. — Это что, тебя совсем не расстраивает, а?! Я ведь всё-таки твой последний трофей! Ты проиграла тому, кто только и умеет, что прятаться и бегать! Я замолчал, судорожно вдыхая воздух. Даже не заметил, как по щекам потекли слёзы. Взмахнул дневником, показывая его монстру. — …Обратно… Я хочу… — голос сорвался, но я с трудом вернул ему твёрдость. — Здесь что-то не так со временем! Ты можешь им управлять, не так ли? Так почему бы тебе не сожрать меня первым? Если сможешь поймать, конечно. Я попытался усмехнуться, но из горла вышло что-то жалкое и рваное. Штука не реагировала. Будто ей было всё равно. Это бесило. — Верни их! — взорвался я, вкладывая в крик всю накопившуюся злость. — Верни их всех назад! Верни их сию секунду, или я выйду отсюда… и тогда ты больше никого не получишь! Дневник дёрнулся, будто живой, и я от неожиданности чуть не выронил его на траву. Перехватил крепче, но он с неизвестной мне силой распахнулся на последней странице. Только вместо обычного листа передо мной оказался золотой, довольно дьявольского вида договор, написанный витиеватым, изящным почерком на моём родном языке. Рядом, словно отражение, лежал точно такой же договор Рюдзю, которого я раньше не заметил. Там текст был на японском. Как я вообще умудрился прочитать условия — ума не приложу. Но главное в них было одно: время можно повернуть вспять. Можно вернуть вас. Если мы все сумеем выиграть, то получим право покинуть дом вместе. Если нет — будем сожраны. Но главной целью становлюсь я. Не соображая ничего из-за одного лишь желания увидеть вас снова живыми, я размашисто поставил подпись в нужном месте.

***

— Дальше, кажется, — Италия спотыкается на словах и с усилием трёт висок, — я проснулся в конференц-зале от того, что меня тормошил за плечо Япония. До сих пор помню, как повис на нём, хе-хе… Смешок выходит слабым и тут же гаснет. Италия несколько раз моргает, будто вспоминая, где находится и кто сидит рядом. — А спал я, как потом заметил, на этом самом дневнике, — он обессиленно откидывается на подушки. — Простите, но я больше не могу рассказывать. Я… так устал. — Конечно, отдыхай, — мягко произносит Франция. Он пытается ободряюще улыбнуться, но у него не получается. — То есть ты… — голос Германии звучит ровно и сухо. — Заключил сделку с этим чудовищем. И сделал себя его главной целью. Он сидит очень прямо. Не смотрит на Италию: взгляд упирается куда-то поверх его макушки. Ладони сцеплены так крепко, что костяшки пальцев белеют. — Прости, — тихо произносит Италия. — Я просто хотел вас всех… Тебя… вернуть… Несколько секунд никто не говорит. — Идиот ты, — зло выдыхает Южный и рывком поднимается. Испания, ещё во время рассказа успевший пересесть ближе, убирает ладонь с его плеча раньше, чем её успевают грубо сбросить. — Совсем идиот… Он быстрым шагом уходит на кухню, что-то бормоча себе под нос на родном. Италия чуть сдвигается, прижимаясь ко мне боком. Я рефлекторно прижимаюсь в ответ. — Я думаю, он не это имел в виду, — быстро говорю я. — А то… — Я знаю, — Италия пытается усмехнуться, но выходит слабо. По его лицу всё равно видно, что действия Южного его задели. Я слегка сжимаю его локоть в немой поддержке. — Всё же он… мой брат. Англия первым нарушает повисшую тяжесть. — Вопросов у меня всё ещё неприлично много, — произносит он, поднимаясь. — Но, думаю, сейчас нам всем нужно время, чтобы уложить это в голове. Он коротко кивает Италии и, чуть отведя взгляд, добавляет: — И… спасибо. За то, что вернулся. Канада уходит вслед за ним, напоследок посмотрев на Италию с тихой, глубокой благодарностью. Франция тоже поднимается, задерживается на мгновение, будто хочет что-то сказать, но потом молча следует за остальными. — Знаешь… это было по-настоящему геройски, — произносит Америка, и это звучит почти неловко. Непривычно тихо и серьёзно. Я остаюсь ещё на пару секунд. Италия дышит ровнее, хотя пальцы всё ещё сжимают край одеяла. Я осторожно отпускаю его локоть и выбираюсь из-под его бока. Япония сразу занимает моё место, будто всё это время ждал разрешения приблизиться. Значит, настало мое время их оставить. Я выскальзываю вслед за остальными. Когда ухожу, в меня чуть не врезается сердитый и раздраженный Южный, который возвращается уже назад, к Венециано. Подхожу к столу, стараясь ни на кого не смотреть. Сажусь на самое дальнее от кроватей место, подальше от обеспокоенных стран и от попыток принять услышанное. Рассказ о первой петле я передала только в общих чертах. Многое всё равно выпало из памяти. Ошибок там было сделано слишком много. Италия иногда дополнял со своей стороны, но помнил, кажется, ещё хуже. Вспоминать первую петлю, такую же неправильную, как и третью, такую же ужасную, как и… — Латвия, ты, как я понял, в сделке не участвовала, — прерывает мои мысли Англия. — Почему ты-то всё помнишь? Я поднимаю на него взгляд и тут же жалею об этом. Вокруг меня успели сгрудиться почти все страны. Я не пытаюсь разглядеть их лица и снова смотрю в стол, будто деревянная поверхность действительно может чем-то помочь. — Мы сошлись на версии, что мне помогли «Мыслеотражения», — медленно говорю я. Раньше у меня была версия, что я помню всё потому, что меня вообще не должно было здесь быть. На саммит я не должна была приходить. У Англии же раньше была другая версия: дело в моём нестабильном магическом ядре, так и не принадлежащем мне окончательно. Пока я так, взяла попользоваться чужими силами. Говорить это при всех не хотелось. — Мне всё ещё интересно, а как ты магичить-то научилась, — беззлобно спрашивает Америка, глядя на меня с искренним интересом. Видимо, лимит на чтение атмосферы Америка сегодня исчерпал. Я нервно улыбаюсь, понимая, что просто так от темы уже не уйду. Как бы не хотела, придется пояснять. — Я полезла не в те книги. Не потому что что-то искала, нет, — аккуратно произношу я. — Я не делала этого целенаправленно. Просто… ну… кто вообще мог подумать, что книга с красивой пентаграммой окажется рабочей? Я решила, что это качественная ручная работа какого-то любителя… — И ты нарисовала эту пентаграмму? — предполагает Пруссия, косясь в сторону кроватей. Он явно собирался спросить громче и с усмешкой, но всё же понижает голос. — Хотела защититься от Drude? Ну, ночного духа. Или чего-то вроде того? — Я начертила её, потому что была уверена, что она не сработает, — говорю я и не выдаю всей правды, потому что правда ещё абсурднее и стыднее. — Кто же знал, что дух действительно появится и начнёт мне угрожать? Он сказал: или сделка, или смерть. Я испугалась. И сказала: хочу магию. Первое, что в голову пришло. Вот. Магичу. — Сделку, — повторяет Англия уже тише, а потом присматривается ко мне внимательнее магическим зрением, будто бы до этого меня не сканировал пару раз. — Сегодня у нас, видимо, день сделок с сомнительными сущностями. То, что ядро у меня слабое — не сказал. — Бесплатно, что ли, получила? — удивляется Америка. — Нет. — Нет? — ровно уточняет Россия. Даже в одном слове слышится: «И какую именно сделку ты совершила?» — Да. Не бесплатно, — говорю я как можно твёрже, всем своим видом показывая, что подробностями делиться не собираюсь. Надеюсь, я не выгляжу при этом, как испуганная мышь. Ведь испуганные мыши не могут выглядеть уверенно. — Тогда, возможно, твоя память связана с этим духом, — Англия, благодаря несвоевременно заданному вопросу Америки, быстро приходит к нужному выводу. — Полностью это ничего не объясняет, но есть хотя бы предположительная версия. — Получается, информацией владеешь ты, Италия и, судя по всему, частично Романо, — медленно произносит Германия. — Ты в состоянии делиться информацией? Мне приходится все-таки оглядеть всех собравшихся. Романо среди них нет. — Да, — коротко киваю я, изо всех сил пытаясь выглядеть уверенной и собранной. Германия несколько секунд смотрит на меня так, будто собирает в голове слишком большой список вопросов и пытается выбрать хотя бы один. — Тогда… что нам нужно знать в первую очередь? — Знать? — я сбиваюсь, потому что ответ мгновенно распадается на десятки вариантов. Всё надо знать. Где ключи, какие комнаты ещё закрыты, где может появиться Штука, почему нельзя ходить по двое, почему нельзя геройствовать, почему нельзя скрывать раны, почему нельзя думать, что «ещё чуть-чуть» и «я справлюсь сам» хоть раз заканчиваются хорошо… Ох. Стоп. Главное. — Первое, — начинаю я и тут же сжимаю пальцы на краю стола, чтобы они не дрожали так заметно. — Пожалуйста, не ходите маленькими группами. Лучше всего выживают… Я запинаюсь. На мне сходятся взгляды: внимательные, холодные, встревоженные. И только теперь до меня доходит, как ужасно буднично это прозвучало. — То есть… — я быстро сглатываю и опускаю взгляд на деревянную поверхность. — В прошлых петлях лучше держались группы по шесть-семь человек. Группы по двое-трое часто… Я прерываю себя. Не нужно разжёвывать. Они сами понимают. — Второе: силы нужно распределять равномерно. Если кто-то ранен, устал, у него кружится голова или ослаб бинт, об этом надо говорить сразу. Не потом, не когда станет совсем плохо. Сразу. Одна незамеченная рана может сорвать всё. Я чувствую, что начинаю тараторить, и заставляю себя остановиться хотя бы на вдох. Мельком поднимаю взгляд — Франция смотрит в стол, кажется, почти не слыша меня. Германия, который сам задал вопрос, не смог удержать на мне внимание, конечно, из-за беспокойства за Италию, и смотрит куда-то сквозь меня. Англия хмурится чему-то своему. Я останавливаюсь на пару секунд, но те, кто меня не слушают, не поворачиваются в мою сторону. — Эй, — слабо говорю я резко осипшим голосом. — А можно вы все… ну… посмотрите на меня?.. Стоять становится совсем тяжело, и я опираюсь руками на стол. Канада, стоявший ближе к Франции, аккуратно касается его локтя и жестом показывает на меня. Япония кладёт руку на плечо Германии и слегка сжимает, привлекая внимание. Америка без зазрения совести толкает Англию локтем, за что тут же получает злое шипение. — Прости, — первым соображает Франция. Потом осматривается, будто пытается понять, где именно успел потеряться, перешагивает через скамейку и садится. — Я не хотел не слушать. — Я… — Германия тоже понимает, что сам не слушал ответ на собственный вопрос. С силой трёт лицо. — Латвия, тогда почему Италия не сказал всё сразу? Почему вы не… Он осёкся так резко, будто сам услышал, как это прозвучало. Сжал челюсть. Я чувствую, как из меня будто выбивают воздух. Здравствуйте, я Латвия: меньше века независимости — да и то какое там «независимости», — от нее-то вообще, по факту, лет сорок, дрожащие руки и комната, полная стран, которые успели быть королевствами, империями, колониями, орденами и чужими историческими травмами задолго до моего первого дня независимости. Часть слушает. Другая часть нет. Я знаю, что это нормально и так всегда было. Но хочется просто сесть, замолчать и больше ничего не произносить. Пускай проснётся Италия. Пускай Романо возьмёт слово на себя. Кто угодно. Только не я. Но я обещала Италии взять его роль на себя. И они должны меня слушать. Все, без исключений. Иначе всё будет напрасно. — Неужели вы не придумали проверочной фразы, которая доказала бы, что мы здесь не впервые? — продолжает Германия, уже тише, но всё ещё цепляясь за логику. — Эй, Север, я думаю… — пытается остановить его Пруссия. Я медленно поднимаю руку, и он замолкает. — Мы придумали, — ровно говорю я. Германия наконец смотрит на меня. — Мы отправляемся к дому каждый раз разным составом. Каж… — Как — «разным»? — перебивает Америка, явно не пытаясь спорить, а просто не выдержав. — Мы же во временной петле! Я снова прерываюсь посреди предложения. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю, вцепляясь в край стола. Стоять становится всё тяжелее. — Может, мы всё-таки послушаем правила, по которым собираемся здесь выжить? — прорывается елейный голос России. — Или сначала обсудим всё, что сейчас не поможет? Если бы он знал, как я неимоверно благодарна ему за эти слова. — Да ладно тебе, я просто спросил!.. — отзывается Америка, все еще не имея ничего плохого ввиду. — Я поддерживаю. Мы должны сначала выслушать… — начинает Китай. — Мне жаль, но это тяжело просто взять и принять… — тихо говорит Франция. Господи, временами я забываю, почему Италия не хочет им ничего рассказывать. Сердце колотится сильнее, чем, кажется, способно выдержать моё тело, а шум голосов захлёстывает. Накричать на них? Ударить по столу? А смысл? — Поэтому и не рассказываем, — отвечаю я в пустоту. Тихо. Спокойно. — Вы нас не слушаете. Думаете, что мы приукрашиваем. Что просто боимся… Мне кажется, я нервничаю так сильно, что мозг отказывается воспринимать звуки. Голоса я начинаю слышать хуже, и, кажется, они долетают до меня с трудом. — Что вы знаете лучше. Вас много. Вы разные, — продолжаю я, без тени эмоций в голосе, ведь я понимаю, что просто произношу факты. — Доказать… Доказать, когда всё становится опаснее, куда проще, чем говорить то, что вы всё равно не услышите. Я заканчиво. И понимаю, что в ушах — тишина. Открываю глаза. На этот раз все смотрят на меня. Больше взгляд я не опускаю. Но говорю ещё тише, чтобы им приходилось прислушиваться ко мне. — Повторяю. Первое: большие группы. Шесть-семь человек минимум. Второе: вы не смеете замалчивать боль, усталость и, простите, слабость. Скроете — разговор повторится ещё сотни раз. Правда, может, и нет, если Италия не выдержит и сойдёт с ума. Или я. Или все. Третье: мы не спешим. Никто не действует в одиночку. Всё согласованно. Одна группа выходит, другая отдыхает. Никто не бегает по дому и не умирает в одиночку по разным углам. Я… Я понимаю, что так сильно пыталась не опустить взгляд, что он у меня расплылся, погружая всё в мутное марево. Но слёз не было. Моргаю. Всё становится чётким. Просто расфокусировался взгляд. Молчание. — Вы все меня услышали? — спрашиваю я тише. Постепенно я получаю молчаливый кивок от каждого. Перевожу дыхание и только теперь понимаю, что меня всю мелко трясёт. — Та-а-ак, а почему группы разные?.. — спрашивает Америка, но на этот раз куда тише. И смотрит он на меня уже иначе. Внимательно. Я передёргиваю плечами. — Усложнение сложности, видимо. Дебафф от монстра. Чтобы каждый раз был разный сценарий. Тяжело быть готовым ко всему, когда нас то две группы, то три. Одна — никогда. Угадать, с кем пойдёшь в следующий раз, невозможно. Другого ответа у меня нет. — Ладно, с правилами разобрались, — берёт слово Пруссия. Правила он, конечно, уважает примерно никак. Но ради брата, видимо, пока готов сделать исключение. — А делать-то что? — У нас есть металлический осколок, — говорю я, цепляясь за более понятную часть плана. — Он открывает, вы не поверите… Я тяжело вздыхаю. — Очередную секретную дверь. Пруссия фыркает. Канада тоже слегка улыбается — осторожно, почти незаметно. Америка улыбается куда увереннее, будто моя неловкая шутка действительно вышла удачной. — Только нужна вторая часть, — продолжаю я. — Ты об этом? — спрашивает Германия. На этот раз он меня слушает. Он достаёт из кармана металлическую деталь, кладёт её ближе к середине стола и придвигает так, чтобы все могли рассмотреть. — Нашёл раньше. Не знал, куда применить. — Да, — я невольно подаюсь вперёд. — Это она. Вторую надо забрать у Италии. И тогда… Я замолкаю. Открыть ту дверь, значит, прийти к загадке с цифрами на полу. Пройти её, значит, добраться до следующего ключа. А дальше… Мы слишком близко. — Латвия-сан, — мягко окликает меня Япония. Я вздрагиваю и перевожу на него, наверное, совершенно ошалелый взгляд. — Где находится проход? — Четвёртый этаж. Комната с красным креслом, — механически отвечаю я. — За шкафом справа от кресла. — О, — Япония слегка хмурится. — Кажется, я понимаю, о каком месте вы говорите. Если это тот самый шкаф, то в проёме, вероятно, застряло существо, похожее на мочи. Тогда оно показалось мне безобидным, и я не придал этому значения. Он на мгновение опускает голову. — Вероятно, стоило упомянуть раньше. Прошу прощения. — М-мочи?.. — я спотыкаюсь на слове. — Значит, теперь он решил застрять там? Его не вытащить, да? — Я пытался. Оно застряло крепко. Сдвинуть не получилось, — Япония качает головой. Конечно, мы не можем просто взять и просто выйти. — Плохо, — я тру переносицу. — Он любит доставлять неприятности. Не думаю, что со зла, но от этого легче не становится. Иногда утаскивал ключи, и его приходилось искать. Хорошо хоть не проглатывал. Иногда забивался в проёмы. Иногда вообще не попадался на глаза. Довольно часто не попадался. Я замолкаю, пытаясь быстро перебрать в голове все варианты. — Ита уснул, — сообщает Испания, подходя к столу и протискиваясь между Францией и Пруссией. — Что порешали? — Что нам нужен осколок, который хранится в кармане Италии, который спит, — расстроенно говорю я и снова тру переносицу. — Вероятно, он в нагрудном кармане. Я… я не хочу по ним шарить и будить его. — Согласен. Будить его сейчас — верное решение, — мягко произносит Франция. — Может, мы можем заняться чем-то другим? Тем, что не требует прямо сейчас вытаскивать его обратно в этот кошмар. На этот раз никто не протестует. — Латвия, а какой раз мы здесь? — аккуратно спрашивает Канада, прямо глядя мне в глаза. — Восемьдесят шестой, — говорю я без предупреждения. — Мы с Италией… всё ещё не смогли. Хорошо, что многие уже сидят за столом и не принимают эту цифру стоя. Тишина становится плотной. Кто-то тихо выдыхает. Кажется, Франция. Германия медленно переводит взгляд в сторону кроватей, туда, где спит Италия. Лицо у него не меняется, но пальцы сжимаются на краю стола так сильно, будто он собирается продавить дерево насквозь. Пруссия открывает рот — наверное, чтобы сказать что-нибудь резкое или бодрое, — но ничего не произносит. Америка хмурится. По его лицу видно, что он ещё пытается не прочувствовать, а посчитать: восемьдесят шесть раз, пять дней… А потом счёт, кажется, всё-таки догоняет смысл, и он перестаёт хмуриться. Просто смотрит на меня уже без прежней уверенности. Дальше я опускаю взгляд вниз. Я думаю, они хотят спросить ещё. Сколько раз? Кто умирал первым? Кто последним? Сколько выживало за петли? Сколько раз мы рассказывали правду — и даже правда не работала? Я всё равно не смогу ответить честно. Я не помню всех смертей. И, наверное, это единственное, благодаря чему я ещё могу сидеть здесь и говорить. Я сжимаю пальцы на краю стола. — Ага, значит, «вы с Италией не смогли». А мы же все здесь бесполезные котята, которых надо спасать, — первым произносит Англия. Голос у него выходит сухим, почти злым. Он встряхивается, будто физически сбрасывает с себя услышанное, и оглядывает кухню. — Слишком много чести. Всё, хватит молоть языками. Раз никуда сейчас не идём, я за то, чтобы приготовить еду, а не сидеть просто так. Я видел, что… Эта фраза бодрит комнату похлеще нашатыря. Все быстро вскидываются на Англию — даже те, кто, кажется, ещё секунду назад был не в состоянии реагировать. — Англия-сан, прошу прощения, — опережает остальных Япония. Он говорит всё так же ровно, но его лицо слишком нейтральное, даже для него. — Возможно, сначала стоит проверить, сможете ли вы вытащить то загадочное существо из проёма? Оно явно не похоже на немагическое. Япония довольно быстро соображает. — Но еда… — хмурится Англия и косится на кухню. Англия, как я смогла заметить, очень любил готовку. Только вот готовка не любила его. — Я могу заняться готовкой, — спокойно вызывается Китай. Он кидает выразительный взгляд на Францию. Тот, пусть и был сильно выбит из-за всей ситуации, собирается с силами и кивает. — Я тоже, — Франция пытается улыбнуться Англии, но у него плохо получается. — Англия, мне кажется, ты лучше сможешь понять, что делать с неизвестным существом. Каждый раз, когда Англия добирался до кухни, еда неизвестно каким магическим образом умудрялась выйти то пересоленной так, что после одного куска приходилось выпивать литр воды, то настолько безвкусной, что по ощущениям ешь полиэтилен, то открывала такие спектры новых ощущений вкусовых рецепторов, которые лучше бы вообще не открывались. Я часто была единственной, кто пробовал его еду чисто из исследовательского интереса. Вторым временами выступал Америка. Больше добровольцев не было. — Латвия, ты можешь с существом разобраться? — привлекает меня маг. Я выныриваю из наплывших воспоминаний о готовке Англии — видимо, мозг отчаянно решил, что думать о бесконечно плохом хватит с него, — и перевожу взгляд на него. — Не знаю, — честно произношу я. — Чтобы его извлечь, приходится каждый раз проявлять чудеса изобретательности. А я в своих сейчас крайне не уверена. Простите. — Ясно, — слегка раздосадованно произносит Англия. Он уже будто собирается возразить, но вдруг замирает. Взгляд становится резче. — Нам… Нам обязательно сейчас этим заниматься? В подвале, за решёткой, была коробка. Когда Италия нас запер, мне было не до осмотра, но… Он замечает мой потерянный взгляд и поясняет: — Чтобы заманить нас внутрь, Италия сказал, что внутри спрятана «надежда». Хотя после того, как запер дверь, добавил, что коробка пуста. Но мне кажется, от неё исходило эхо моей магии. — …«Надежда» в коробке?.. — я взлохмачиваю волосы, но память ничего не подсказывает. — Я… Я такого не помню. Её кто делал? Италия или вы?.. Не знаю. Иногда я не могу точно сказать, что может оказаться в ваших тайниках, если вы устраиваете их без меня. — Я думал, ты всё знаешь, — произносит Америка. Он не вкладывает в это ничего плохого. Просто говорит первое, что приходит в голову. Но после этой фразы в комнате снова что-то неприятно натягивается. Канада резко поворачивает к нему голову. Англия морщится. Франция тихо произносит: — Америка… — Я… Я не могу знать, если я, ну… — я запинаюсь и почему-то смотрю не на Америку, а на край стола. — Если нахожусь с другой группой или… погибаю. Америка сбивается, за секунду принимая максимально неуверенный вид: — Я, э-э… — Не хотел, я знаю, — быстро говорю я, сама не понимая, кого сейчас успокаиваю: его или себя. — В это тяжело поверить. — В таком случае предлагаю вновь отправиться в подвал, — Германия встаёт и смотрит на металлическую деталь, лежащую на столе. — Латвия, её с собой брать или оставить? — Я думаю, после вылазки нам лучше всего вернуться сюда. Даже если все пройдет хорошо, небольшая пауза не повредит, — отвечаю я. — Пусть лежит здесь. Всё равно без второй детали она бесполезна. — Тогда я пойду с вами! — тут же вызывается Америка. — Так, Германия, Англия, я… Он косится на меня, явно вспоминая про группы, и я киваю. — Латвия, — заканчивает он уже увереннее. — Я тоже, — спокойно говорит Канада. — Если вы не возражаете, я присоединюсь, — добавляет Япония. — Я иду, — произносит Россия. Германия коротко оглядывает собравшихся, будто мысленно проверяет состав отряда. — Значит, в подвал идут Англия, Америка, Канада, Япония, Россия, Латвия и я. Остальные остаются здесь. — Я бы, конечно, пошёл, — Пруссия все ещё сидит на скамейке с таким видом, будто сама мысль о бездействии оскорбляет его личность, — но моя нога, видимо, решила временно саботировать мою боевую славу. — То есть ты остаёшься, — сухо уточняет Германия. — Буду стратегически сохранять силу. — Ты остаёшься, — повторяет Германия. — Север, я же говорю… Испания, сдержанно перенесший информацию о петлях, поднимает руку в примирительном жесте. — Я тогда пригляжу за Италиями, — говорит он мягко, но без той лёгкости, которая обычно звучала у него в голосе. — И заодно прослежу, чтобы Рома не пошёл «стратегически тратить силу» следом за вами. Перед отходом всё равно приходится немного задержаться. Страны быстро перекидываются с «поварами» идеями, что можно приготовить, а мы с Канадой распределяем между всеми часть запасов бинтов, обезболивающих и кровоостанавливающих. Так, на всякий случай. Канада делает это молча и аккуратно, будто делает это не впервые. Не суетится, не привлекает внимание, просто вкладывает каждому в руки то, что может пригодиться. Когда Америка пытается взять сразу слишком много, он спокойно забирает у него половину и протягивает Германии. — У него тоже есть карманы, — тихо поясняет Канада. — Эй, я просто был готов взять ответственность на себя! — Ответственность не обязана лежать только в твоём кармане, — отзывается Англия, пряча полученный бинт во внутреннем кармане. Также условились: если что-то произойдёт и наша команда вдруг окажется разбита на несколько маленьких групп, то все, кто сможет, сразу отправляются в убежище. После всех приготовлений мы наконец выдвигаемся в подвал. Я, не желая ни секунды лишней торчать в коридорах, ускоряю шаг, выбирая курс на нужную комнату. Только на пролёте на первый этаж понимаю, что несусь впереди всех, и оборачиваюсь проверить, где остальные. Правда, увидев за спиной полноценную команду из высоких стран, послушно следующих за мной и чуть ли не наступающих мне на пятки, я непроизвольно пугаюсь этой волны силы и ускоряюсь ещё сильнее. — Латвия, да мы же не кусаемся! — окликает меня Америка. Я торможу и, снова обернувшись, вижу, что он кое-как успевает поймать почти закрывшуюся дверь в подвал. За пару огромных шагов он догоняет меня на середине лестницы вниз и осторожно хлопает по плечу, на этот раз почти не вкладывая силы. — Фух, какая же ты юркая! — Простите, — я дожидаюсь, пока за моей спиной снова соберётся вся толпа, и только тогда делаю шаг вперёд. — Лучше не отрываться, — произносит Япония. В голосе не звучит упрека, скорее, просьба. — Особенно от такой толпы бесполезных котят, — бурчит Англия где-то сзади. Америка тихо фыркает. А я почему-то впервые за последние несколько минут могу вдохнуть чуть свободнее. И только спустя пару секунд понимаю, что слегка улыбаюсь уголками губ от фразы Англии. Америка продолжает вышагивать рядом. Я с недоумением на него кошусь, пытаясь понять, что он хочет, но лишь через пару секунд вспоминаю, что он любит идти первым. Я замедляюсь на полшага, позволяя себе стать позади. Он, кажется, не замечает. Или делает вид, что не замечает. Но идти становится легче. Под предводительством Америки мы без проблем добираемся до нужной комнаты. Как только заходим внутрь, я просачиваюсь к двери и закрываю её на замок. — Я бы ещё для надёжности зашла за во-от эту решётку, к ящику, — качаю я головой на искомый предмет, — и закрылась там. Ключ от нее все ещё со мной. С другой стороны — можно просто зайти внутрь, не закрывая ее. Это секундное дело. Но я не знаю, согласитесь ли… — Я согласен, — просто произносит всё ещё мрачный Германия. — Лучше безопасность, чем очередной… Хм. — Перезапуск, — помогаю я. Он коротко кивает. Никто не спорит. Мы втискиваемся внутрь, притаскиваем ящик поближе к двери, чтобы в случае чего закрыть её одним рывком, и сгружаемся вокруг. Я с некоторым удивлением осматриваю находку: обычный деревянный ящик размером сантиметров семьдесят на семьдесят. Мы в таком когда-то помидоры с Италией заказывали сюда доставкой. — И правда, следы моей магии, — Англия присматривается к ящику и заинтригованно хмыкает. — Красивая структура. Он довольно ухмыляется, и я тоже скольжу взглядом по четырёхуровневой печати. Та сияет и переливается перламутровым белым, медленно вращая слоями в разные стороны. — Отличная, я бы сказал, — добавляет Англия уже с явным профессиональным самодовольством. — Мне понадобится время, чтобы её снять. Повисает тишина. Не то чтобы в такой тесноте она может быть спокойной. Семь стран, запертая решётка, деревянный ящик с чужой магией и общее понимание, что если сейчас что-то пойдёт не так, нам даже разбежаться будет негде. — Если вы с Италией погибали одновременно, петля всё равно продолжалась? — негромко спрашивает Германия. Вопрос звучит сухо, но кулаки он сжимает слишком крепко. А меня все равно мелко перетряхивает. — Германия… — неуверенно начинает Канада, кинув на меня обеспокоенный взгляд. — Нет, — так же тихо отвечает Германия, не отводя взгляда от меня. — Это нужно знать. — В-всё нормально, — с трудом сглатываю я и перевожу взгляд вниз, на ящик. — В смысле… да. Это надо знать. Бывало так, что погибали мы оба. Тогда… тогда главным по памяти и решениям становился господин Англия. Англия на секунду замирает над печатью. Совсем ненадолго. Так, будто слово ударяет по нему, но рукам он всё равно не позволяет дрогнуть. — Если же погибали мы трое, то… — Готово, — резко произносит Англия. Пятая структура внедряется в четырёхъярусную печать, и та рассыпается тонкой белой пылью. Внутри коробки что-то глухо падает. — О! Что там? — Америка тут же поворачивается к ящику. То ли действительно переключается, то ли решает срочно сменить тему. — Ладно, я официально голосую за мороженое! — Мороженое есть в холодильнике. В убежище, — медленно произношу я, глядя, как ящик подталкивают к России и просят открыть. — Вернёмся — покажу, где лежит. — Там есть мороженое? — восхищается Америка. — А что ты сразу не сказала? — И с этим я ещё обсуждаю серьёзные вопросы мирового масштаба каждый месяц, — произносит Россия. Он хватается за крышку ящика, сжимает основание ногами и лёгким рывком с жалким треском отрывает её. — Сам ты «этот»!.. — Можете помолчать? — хором прерывают их Англия с Германией. В повисшей тишине мы слышим, как из коробки доносятся какие-то звуки, перебиваемые помехами. — Посмотрите, — негромко привлекает внимание до этого молчавший Япония и указывает в сторону. Мы поворачиваемся и замечаем рябящее изображение фигуры, повисшее в воздухе, будто бледную, прозрачную голограмму из какого-нибудь фантастического фильма. Англии из прошлого досталось. Одежда порвана на боку, плече и бедре. На бедре, сквозь порванную одежду, виднеется стянутый бугристый шрам, но сама рана, судя по всему, почти полностью залечена магией. Бок затянут тёмно-красной коркой. Значит, вероятно, туда он тоже успел влить силы. А вот плечо всё ещё кровоточит. Взгляд у него усталый, но холодно-решительный. — Англия?.. — тихо удивляется Канада. — О… проектор? — слабо удивленно вырывается у меня. Голограмма открывает рот, но звук до нас не долетает. Только помехи. Я расстроенно исправляюсь: — Поломанный проектор. Голограмма ещё пару секунд трещит. — …дущий я, который смотрит это, — неожиданно произносит дерганая запись. — Долго объяснять нет времени. Если вдруг случится, что Италия и Латвия умрут, найди дневник Италии. Взамен ты получишь воспоминания, так же, как и мою жизнь. И обязательно вернись. Вернись назад во времени. Скажи… Италии… Дальше изображение идёт рябью и резко пропадает. — Э?.. — Англия смотрит в пустоту, где только что висела голограмма. — И на этом всё? — Если бы мы с Италией вам ничего не рассказали, эта информация была бы очень полезна, — я дёргаю себя за прядь волос и горько вздыхаю. — Интересно, что Италии надо сказать?.. — Дневник всегда у Италии? — Германия хмурится. — И он необходим для возвращения во времени? — А, точно, он же вам про него рассказал, но не показал, — вспоминаю я и указываю себе на левую верхнюю часть груди. — Во внутреннем кармане. Там подробная инструкция. И записи предыдущего владельца. Они тоже могут помочь. — А твой дневник? — спрашивает Россия. Я качаю головой. — Он работает на привязке к живому носителю. Нет меня — нет доступа к информации. Видимо, его создатель очень любил конфиденциальность. — Значит, эту запись я оставил на случай, если вы с Италией продолжали молчать, — делает вывод Англия. Я отвожу взгляд. — В последних петлях Италия всё чаще не хотел рассказывать вам всё заново. Это занимает слишком много времени. И не всегда все, понимаете, успевают дожить до момента, когда можно говорить. Тяжело это. Я нервно тру запястье. — Обычно я придерживаюсь его решений. Но сейчас… он слишком измотан, чтобы я могла продолжать просто придерживаться. Простите. На пару секунд становится тихо. Не знаю, за что именно я извиняюсь. За то, что нарушаю его план. За то, что держусь до сих пор, когда он — нет. Или за то, что всё равно говорю слишком поздно. Англия смотрит на место, где только что висела голограмма, и коротко выдыхает. — Значит, теперь у нас хотя бы есть запасной порядок действий. — Порядок действий лучше, чем его отсутствие, — сухо произносит Германия. — О, а тут ещё что-то есть! — Америка залезает в ящик и извлекает оттуда очередные тикающие часы и конверт. Вертит последний в руках. — Адресата нет. — Можно я?.. — Япония протягивает руку к конверту, и Америка без пререканий отдаёт его. Япония открывает конверт, вытаскивает лист и бегло пробегается по строчкам. — О. Это адресовано Италии. Я передам, хорошо? — Хорошо, — вздыхает Германия, а потом переводит взгляд на часы в руках Америки. Америка держит их так, будто ему в ладонь положили не механизм, а что-то живое и неприятное. — А с ними что будем делать? — спрашивает Германия. — Это всего лишь предложение, но… как насчёт того, чтобы разбить их? — произносит Япония. Америка дёргается и крепче сжимает часы. — Что?! З-зачем? — он с ужасом смотрит на Японию. — Я думаю, Англия-сан из прошлого не просто так положил их в ящик, — спокойно отвечает японец. — Верно, — тут же подхватывает маг. — На них похожая печать. Такая же была на часах перед коридором с верёвочной лестницей. На меня косятся страны, присутствовавшие тогда. — Я не знаю, что там, — вставляю я на всякий случай. — Я предпочёл бы обойтись без этого, — медленно произносит Япония. — Но у меня бывают воспоминания, которые помогают избежать ошибок. Несколько раз я видел… — он тяжело сглатывает, — неудачные попытки. И в настоящем уже мог поступить иначе. — Странно всё это, — хмурится Германия, а потом поворачивается ко мне: — Я все ещё не видел ни одного подобного воспоминания. — Это тоже очередная загадка, — с сожалением качаю головой я. — Мы почему-то все по-разному реагируем на возвращение памяти и прыжки во времени. Так, только прошу, секунду… Я отхожу на пару шагов и всё же захлопываю дверь решётки. Раз теперь могу не скрываться, то открываю свой дневник на нужной странице и быстро мысленно диктую туда текущий состав: кто пошёл со мной, кто остался в убежище, что все живы и всё пока хорошо. Непроизвольно задерживаюсь на проявившихся именах — наша группа в полном составе, в убежище плюс ещё двое, — и всё же возвращаюсь на место. Кто знает, что мне сейчас впихнет петля. — Клади. Разбивать будем, — произносит Англия и кивает Америке на ящик. — Нам всё равно нужно восстановить время. — Ох… Н-но я… — взгляд Америки начинает бегать, и часы он отдавать явно не горит желанием. — Америка, — произносит Англия с той сухой настойчивостью, которая не оставляет пространства для возражений. — Я бы тоже хотела выйти из комнаты, — тихо произношу я. — Но, к сожалению, это слишком опасно. И вашими жизнями я тоже рисковать не могу. — Да я понимаю, — кисло отзывается Америка. Он всё же заставляет себя положить часы на край ящика. Хмурится сильнее, чем до этого. Канада просто встаёт рядом с ним, прижимается плечом к его плечу, не говоря ни слова. Америка не отстраняется. Я обнимаю себя за талию и глубоко вздыхаю. Хочется, конечно, просто лечь на пол и закрыть глаза, но… Всё же… чего я там в прошлом не видела, да? Мысль, которую я пытаюсь сделать успокаивающей, — что я справлялась тогда, справлюсь и сейчас, — не помогает. Замечаю, что Япония тоже перемещается поближе к Германии. Тот кладёт ему руку на плечо и коротко сжимает. Англия, будто сам того не замечая, слегка смещается в сторону Канады. … может, мне к стене сместиться?.. — Все наконец готовы? — спрашивает Англия, получает кивки, даже от меня, хотя я совершенно не готова. — Отлично. Выносить всё равно горько. Канада протягивает руку к Англии, успевает взять его за локоть и крепко сжать. Часы разбиваются. Моё плечо сжимают — не сильно, но достаточно крепко, и я вздрагиваю от неожиданного прикосновения. — Успокойся, — голос России холоден и ровен, а слова похожи на приказ. Я успеваю поражённо вскинуть голову, но он даже не смотрит в мою сторону. Моргаю. И открываю глаза уже в другом месте. Даже если это не поддержка, мне этого достаточно. Петля.