Будущее без проклятий (Как беззаботно) (нет)

Комната Фурины, два часа спустя после семи «стук» — Ваш ход, господин Фусигуро. — Благодарю, госпожа Фурина. Сидя напротив Фурины перед шахматной доской, Мэгуми подпирает подбородок ладонью. Обдумав следующий ход, он проводит ладью через доску и снимает одного из её коней. Её улыбка чуть ширится при этом ходе; она берёт слона и ставит его у его половины доски. — Шах! И как же вы спасётесь от этой смертельной опасности? — Она картинно взмахивает руками в шутливом устрашении. Мэгуми изучает доску — взгляд движется спокойно — и ставит ферзя в трёх клетках от её слона. Легонько вздохнув, Мэгуми оглядывает роскошную комнату. Если звание Архонта обеспечивает такой образ жизни, нетрудно представить, что находятся малоприятные личности, покушающиеся на её жизнь в попытке узурпировать власть. Мысли о покушении, которое он сорвал некоторое время назад, напоминают ему слова Фремине. Хочется надеяться, что Фатуи приняли его отказ достойно и не выместили недовольство ни на ком из троих. Пусть сейчас он и не их поклонник, это не значит, что он желает им смерти. Фурина, как и ожидалось, забирает его ферзя слоном. Мэгуми отвечает конём и выставляет её фигуру в ряд к остальным трофеям. Его мысли покидают партию и уплывают к тому рискованному моменту в переулке. Северо-западный угол столицы Фонтейна, квартал местных лавок, флешбэк За Мэгуми следят. Ускользать от жандармов и Фатуи — нервное занятие, но он продержался до сих пор. Полный решимости, он ускоряет шаг и ныряет в тенистый переулок между лавками. От звука горожан, спешащих прижаться к обочинам, у него ощущение, будто он идёт по канату. Жандармы, должно быть, близко. Подавшись вперёд с твёрдым намерением кануть в тень, Мэгуми входит в переулок и ныряет в тень деревянного ящика. Жандармы, впрочем, дышат ему в затылок: они появляются следом спустя считаные секунды. Безмолвный и собранный, Мэгуми сохраняет спокойствие. Его техника не позволяет прятаться в собственной тени долго — кончится воздух. Но он может пользоваться тенями других людей, предметов или сикигами. Пока тень ящика укрывает его, он в безопасности. Жандармы шумят вокруг: переворачивают мусор и вежливо просят горожан, выходящих через задние двери, оставаться внутри. Наконец один из жандармов подходит к ящикам возле Мэгуми. Из тени он сужает глаза на жандарма; руки замерли на уровне груди в его лучшей борцовской стойке — он готов рвануть вперёд, если жандарм сдвинет ящик слишком далеко. Но тот просто возвращается к сослуживцам, и трое, посовещавшись вполголоса, решают, что либо что-то не так поняли, либо упустили след. Когда жандармы покидают переулок, Мэгуми выжидает ещё минуту, опасаясь засады. В эту игру он уже играл. Услышав шаги, он выглядывает из теней, чтобы оценить обстановку. В задний переулок вползает длинная тень знакомой фигуры, и, узнав её, Мэгуми ныряет обратно. Королева драмы. Самонадеянная обвинительница. Женщина-не-Годзё. Гидро Архонт. Фурина де Фонтейн. Вот только на её лице нет привычного самодовольного веселья. В её взгляде — тревога, страх и толика отчаяния. Наблюдая, как она осматривает задворки, Мэгуми чувствует, как его настороженное внимание сменяется недоумением. Зачем она пошла следом за военными в настоящей облаве на подозреваемого? Что привело её прямиком к нему? Озадаченный, Мэгуми смотрит, как она притопывает ногой; её дыхание учащается, пока она не хватается за голову с тихим стоном. Фурина оседает на ближайший ящик, вцепившись в волосы, и испускает глубокий вздох. А потом начинает говорить вслух — и Мэгуми запутывается окончательно. — Мэгуми Фусигуро! Если вы меня слышите — прошу, просто выслушайте! — Голос Фурины раскалывает тишину; её слова — наполовину приказ, наполовину исповедь, дрожащие от настойчивости и едва заметной кромки страха. — Вы помните ту ночь в «Эпиклезе»? Когда я — Фурина, Гидро Архонт — пригласила вас в свою ложу, надеясь, что чай и пирожные смогут хоть как-то оплатить долг перед вами — перед тем, кто рискнул всем, чтобы спасти меня? Вы согласились — так, будто простая трапеза могла стереть опасность, что до сих пор нависает над нами обоими. Но я не могу забыть — ни на одно мгновение наяву! Так, давайте с начала: почему она всегда так разговаривает? Он знал, на что идёт, когда помогал ей; он лишь думал, что нападавший — проклятый маг, а не член гигантской организации. И почему людям обязательно нужно отплачивать за помощь, когда им говорят, что это не нужно? Мэгуми никак этого не поймёт. — Тень Фатуи душит каждый уголок Тейвата, и теперь их месть охотится за вами — из-за меня. Из-за того, что вы решили встать у них на пути ради меня. Я не в силах нести эту тяжесть — не тогда, когда каждое эхо их угрозы словно смыкается на моём собственном горле. Что ж, это недалеко от правды. Вот только разница между Фатуи и тем дерьмом, через которое он прошёл, в том, что они не стирали с лица земли целые города просто так. Они плохие — но им далеко до того, какими плохими бывают. — Поэтому я умоляю вас — позвольте мне вернуть долг! Как вы спасли меня той ночью, так позвольте мне теперь встать между вами и бурей. Я Фурина, Гидро Архонт, — но мне ещё и страшно: за вас, за себя, за то, что может случиться, если я не сделаю ничего. Прошу — позвольте мне стать вашим щитом, хотя бы раз. … Он не говорит ничего. Мэгуми молчал, чтобы его не обнаружили, но теперь он лишился дара речи по-настоящему. Стать его щитом? Спасти его? Она же должна понимать, что Фатуи уже однажды приходили за ней. Зачем ей добровольно лезть туда, где в поисках него бродят как минимум девять агентов? Заметь они её одну — глядишь, сменили бы цель и снова взялись бы за неё. Ей должно быть что-то нужно. Никто не заходит так далеко просто ради того, чтобы вернуть услугу. Он наблюдает, как выражение Фурины смягчается в грустную улыбку. Она выпрямляется и покидает переулок. Мэгуми беззвучно поднимается из тени ящика и выглядывает из-за угла, провожая её взглядом. … «…пока она меня ищет, она в опасности. Приклеиваться к ней я не обязан, но… помочь могу… на расстоянии». Кур-де-Фонтейн, открытый парк, полтора часа спустя День у Фурины выдался небогатым на плоды. Неуловимое мастерство господина Фусигуро всё ещё ей не по зубам — впрочем, этого следовало ожидать: он продолжает ускользать и от жандармов, и от Фатуи. (Она отказывается верить, что Фатуи уже его схватили.) Присев на скамейку, Фурина вспоминает ночь, когда впервые увидела его самого. Измождённый и долговязый — первой её мыслью было, что перед ней бездомный, не евший неделями. Всё её внимание было приковано к кошке, так что он оставался на заднем плане — пока не перестал. Подняв взгляд, Фурина признаёт, что пора сворачиваться: солнце садится. Она встаёт и направляется к лифтовому узлу, примыкающему к парку. По пути на самом краю слуха мелькает слабое цоканье — слишком незначительное, чтобы обратить внимание. Перед самым входом в вестибюль лифтового узла что-то тыкается ей в ногу, заставив подпрыгнуть. Опустив взгляд, Фурина чувствует, как у неё замирает сердце. У её ног, задрав мордочку, на неё смотрит пушистый кролик с алыми глазами-бусинками. Живо припомнив, чем закончилось её прошлое знакомство с кроликами подобной наружности, Фурина берёт себя в руки и опускается на колени, протягивая к нему руку. — Ты ведь один из его? Где твой хозяин, малыш? Поняв и её вопросы, и её намерение его погладить, кролик поднимает лапки, пытается ухватить один из её пальцев и тянет. Фурина понимает намёк и поднимается на ноги. Едва она выпрямляется во весь рост, кролик разворачивается и семенит в сторону северо-восточных улиц торгового квартала Фонтейна. Следуя за кроликом, Фурина замечает, как упорно он избегает жандармов. Она держит взгляд поднятым, а кролика — на краю зрения, надеясь, что так жандармы ничего не заподозрят. Пока она спускается за ним по лестнице на нижний уровень столицы, начинает опускаться ночь. Миновав местную кузницу, Фурина следует за кроликом к опущенному пандусу, ведущему к двустворчатым дверям; камень, подложенный в проём, не даёт им закрыться. Она смотрит, как кролик на мгновение оборачивается к ней — и тут же протискивается в крошечную щель двери. Фурина не глупа. Она прекрасно видит, насколько всё это подозрительно. Но её желание вернуть долг господину Фусигуро пересиливает колебания. Подойдя к двери, Фурина на мгновение касается её ладонью и оборачивается — убедиться, что за ней никто не наблюдает. Скри-и-ип Зловещий звук открывающейся двери едва ли не физически отталкивает Фурину. Она распахивает дверь шире и впускает внутрь свет ближайшего фонаря. Длинная полоса света дотягивается до дальнего конца входа в водную систему; поперёк неё ложится её собственная тень. Прежде чем она успевает заставить себя войти, к ней начинают приближаться шорох и звук шагов. Топ, топ, топ Фурина отступает на шаг от того, что к ней приближается; её сожаления заявляют о себе с удвоенной силой. Она уже готова развернуться и бежать в ужасе — но тут на свет выходит знакомая фигура с тем самым кроликом на руках. Перед Фуриной предстаёт настороженный Мэгуми Фусигуро. Оба молчат, не зная, что хотят сказать и что надеются донести. Наконец Мэгуми начинает первым. — …Там, в переулке… ты серьёзно говорила, что хочешь мне помочь? — Моргнув на его вопрос, Фурина расцветает своей привычной улыбкой. Снова комната Фурины — Должна сказать, нечасто мне доводится играть в шахматы с кем-то, кроме Клоринды или Нёвиллета. Ваше участие в партии стало приятной переменой, господин Фусигуро. — Спасибо, госпожа Фурина; с вами тоже интересно состязаться. Но хотел бы спросить: где вы планируете разместить меня на ночь? Сомневаюсь, что юдекс позволил бы мне остаться здесь по доброй воле. — Фурина на мгновение замирает, но отмахивается. — Нёвиллету знать не обязательно. Я сказала, что открою вам двери на ночь, если у вас нет недостойных намерений. Впрочем, в таком случае я обязана спросить: есть ли у вас недостойные намерения, господин Фусигуро? — Она опускает глаза до уровня его взгляда, и Мэгуми почти уверен: она пытается выглядеть устрашающе. И, надо отдать должное, обычного человека это наверняка напугало бы. Но не его. — Я готов поклясться связывающим обетом, что и пальцем тебя не трону в благодарность за ночлег, если это тебя успокоит. — Фурина моргает на его формулировку. — Связывающим обетом? — Мэгуми отвечает ей таким же взглядом — и мысленно хлопает себя по лбу. Здесь, похоже, никто не знает о магии, а значит, никто понятия не имеет и о связывающих обетах. — Точно. Связывающий обет — это нерушимое обещание, которое даётся между двумя сторонами или самому себе. Залогом служат тела заключивших: обет нельзя нарушить, пока он не исполнен. — Фурина прокручивает описание в голове, пытаясь вспомнить, встречались ли ей когда-нибудь силы, похожие на то, что описывает Мэгуми. — И вы согласились бы на такое по собственной воле? — Если твоя часть соглашения будет исполнена — конечно. — Фурина едва не подскакивает с места, выпрямляется и с готовностью протягивает руку через стол к Мэгуми. — Тогда позвольте нам заключить этот договор вместе! В последнее время я нередко ловлю себя на открытости новым идеям. — Не желая рисковать ночлегом в столь безопасной комнате, Мэгуми вкладывает свою ладонь в её. — Хорошо. Готова? — Более чем! — Мэгуми обращается к своей проклятой энергии и начинает говорить. — Я, Мэгуми Фусигуро, клянусь со своей стороны этого договора воздерживаться от любых недостойных действий против Фурины де Фонтейн в течение следующих двадцати четырёх часов. Если этот обет будет нарушен, пусть расплатой послужит моё тело. — Его проклятая энергия обвивается вокруг его руки прямо под кожей, знаменуя, что обет лёг на него. Он кивает Фурине, и она подхватывает следом. — Э-э… Я, Фурина де Фонтейн, клянусь со своей стороны этого договора… предоставить Мэгуми Фусигуро безопасную крышу для ночлега на следующие двадцать четыре часа. — Запнувшись перед следующей частью, Фурина собирается с духом. Она уже увязла по уши — так почему бы не довести до конца? — Если этот обет будет нарушен, пусть расплатой послужит моё тело! — В её ладони, что держит Мэгуми, извивается чужеродное ощущение — будто под кожей ожили змеи, обвивая кости цепью. Когда ощущение стихает, Фурина отнимает руку и смотрит на своё предплечье, одёргивая рукав, — почти ожидая увидеть, как под кожей копошится выпуклость живого существа. — Странное чувство, правда? — Фурина поднимает взгляд на Мэгуми и в ответ неловко посмеивается. Он замечает это и пытается развеять её тревогу. — Скоро пройдёт; потом ты и не заметишь. — Вернувшись к шахматной доске, он берёт пешку и продолжает партию. Фурина делает то же самое, и игра продолжается в тишине. Время идёт, и последний солнечный свет тонет за горизонтом. Партия подходит к концу: Мэгуми удаётся загнать Фурину в угол. — Шах и мат. Отличная партия, госпожа Фурина. — Слегка склонив голову, Мэгуми отдаёт должное её мастерству. Фурина кланяется в ответ. — Если совсем откровенно, в наши дни я редко проигрываю в шахматы. Это была великолепная партия — и вам тоже браво, господин Фусигуро. — Вдвоём они начинают расставлять фигуры по местам. — Итак, господин Фусигуро, если позволите спросить: каков теперь ваш план на будущее? Наши предположения до сих пор строились на том, что Фатуи от вас чего-то хотят. Это может быть либо желание силой «отблагодарить» вас за процесс близнецов, либо — строго между нами — месть за то, что вы помогли мне той ночью. — Искренне любопытствуя, каков его дальнейший план, Фурина смотрит на него, ожидая ответа. — …Ну, на данный момент я хочу продолжать жить как жил, но в ближайшие дни мне нужно набрать побольше заданий в Гильдии искателей приключений, чтобы оплатить индивидуальный заказ, который я сегодня разместил. А в остальном — надеюсь, до Фатуи дойдёт, что я решительно против любых связей с ними сверх того, что уже случилось. — Индивидуальный заказ? Расскажите же! — Сгорая от любопытства, что этот неуловимый человек счёл бы своим идеальным оружием, Фурина продолжает разглядывать Мэгуми. — Это не то чтобы моё личное предпочтение — просто кое-что надёжное, чтобы держать про запас. У них попросту не нашлось ничего подобного в готовом виде. — По мере того как остатки дневного напряжения растворяются во времени, тело Мэгуми наконец сжигает последнее топливо. Тяжко вздохнув, он откидывается на спинку кресла. Фурина замечает это, поднимается с места и направляется к комоду неподалёку. Открыв пару ящиков, она достаёт одеяло и подушку и подходит с ними к Мэгуми. Взглянув на вещи в её руках, он нерешительно принимает их и вежливо благодарит. — Это не совсем то, что я предложила бы достойному гостю, но с Нёвиллета станется бросить вас в камеру, попадись вы ему на глаза во дворце Мермония. Так что лучшее, что я могу предложить, — вот этот диван. Зато за его удобство я ручаюсь лично! — Хлопнув в ладоши на последних словах, Фурина широким жестом указывает на роскошно исполненный диван. — Этого более чем достаточно, госпожа Фурина. Я признателен. — Мэгуми усаживается на диван — и с недоумением наблюдает, как Фурина присаживается на другой его край. Тем более что смотрит она не на него, а на собственные руки. — Госпожа Фурина? — Эм, ну, господин Фусигуро, не согласились бы вы… ну, вы понимаете? — Не понимая, о чём речь, Мэгуми снова переводит взгляд на её руки. Наконец разглядев, что она с ними сделала, он вздыхает. Сложив собственные ладони, он тихо произносит: — [Божественные псы]. — Вспузырившись у ног Мэгуми, его сикигами с любопытством оглядывают комнату, пока их взгляды не замирают на Фурине. Гипсовая улыбка на её лице сменяется искренней, распахнутой во весь рот. — Здравствуйте, здравствуйте, красавцы мои! Я так по вам скучала, как же я рада снова вас видеть! — Осыпая ласками псов, перебравшихся к её ногам, Фурина дрожит от желания подхватить их на руки, чтобы они больше никогда не исчезали. Мэгуми наблюдает за ней — и снова вспоминает Нобару и её реакцию на его псов. Закутавшись в одеяло, Мэгуми откидывает голову на спинку дивана и закрывает глаза. Готовый наконец выспаться по-настоящему, без помех, он позволяет телу расслабиться. Когда сон наконец забирает его, псы растворяются прямо в руках Фурины, оставляя её наедине с тишиной комнаты. Взглянув на Мэгуми, она замечает: складка, казалось бы навечно врезавшаяся в его лоб, разгладилась. Поднявшись с места и уйдя в ванную, она сменяет дневную одежду на невзрачную ночную. Улёгшись в постель, она косится на ладонь, которую держала, заключая с Мэгуми тот обет. «Обет, скреплённый самой жизнью. Тени и живые призывы, послушные одному его слову. А вскоре — оружие, о котором даже я ничего не знаю…» Фурина разглядывает непокорные пряди волос Мэгуми, торчащие над спинкой дивана; шестерёнки в её голове крутятся. Профессиональные стратегии, личное любопытство — все возможности теперь сплетаются воедино. Ей интересно, что окажется опаснее: их союз — или то, что может из него вырасти. Комната Фурины, следующее утро Зево-о-ок Фурина потянулась, щурясь от мягкого света, льющегося в окно. Она выкатилась из постели, потирая лицо и прогоняя последние нити сна. Пока она шла по привычным утренним делам, на краю мыслей свербело смутное чувство чего-то забытого. Твёрдый стук в дверь встряхнул её. Отложив расчёску, она открыла — за дверью ждали две мелюзины с тележкой завтрака; поклонившись в идеальной синхронности, они вкатили угощения в комнату. — Доброе утро, леди Фурина. Как вы сегодня? — прощебетала одна. Фурина улыбнулась, легко скользнув в свою роль. — Восхитительно, благодарю. А Нёвиллет — как его утро? — Он за столом с самого рассвета. Какое-то загадочное досье поглотило его целиком; даже Седен не сумела вытянуть из него ни слова. Глаза Фурины заискрились любопытством. — Интригующе! Пожалуй, займусь расследованием после завтрака. — Она устроилась на диване и взялась за свой привычный круассан с джемом. Одна из мелюзин склонила голову набок, переводя взгляд с Фурины на диван. — Позвольте спросить… вы этой ночью спали здесь, леди Фурина? Фурина моргнула, застигнутая врасплох. — Нет, конечно нет, это… — Её взгляд метнулся к сложенному одеялу и подушке. Память щёлкнула на место: Мэгуми. Она дала ему безопасный ночлег — и благополучно об этом забыла. Она бросилась выкручиваться; к щекам прилила краска. — Просто лишнее одеяло для чтения! Во дворце в последнее время так зябко. — Она выдавила нервный смешок, надеясь, что мелюзины не спросят, зачем ей греться посреди лета. Мелюзины переглянулись, но лишь снова поклонились, оставив тему. Когда они ушли, Фурина выдохнула, борясь с желанием спрятать лицо в ладонях. Дойди это до Нёвиллета — у него определённо появились бы вопросы. Она подошла к дивану, окинув взглядом слегка приоткрытые шторы — безмолвную подсказку, как именно ускользнул Мэгуми. Под одеялом она нашла аккуратно сложенную записку. «Госпожа Фурина, спасибо, что позволили остаться на ночь. Я очень это ценю. Берегите себя. — Мэгуми Фусигуро». Фурина поджала губы, расстроенная, что так и не поделилась идеей, которую придумала накануне вечером. Может, их пути ещё пересекутся. В конце концов, он упоминал индивидуальный заказ… а в Фонтейне она умеет устраивать дела. Юго-западный квадрант Фонтейна, полдень Выглядывая из-за россыпи камней, Мэгуми осматривает лагерь хиличурлов, который ему поручено зачистить. Он делает долгий глоток почти остывшего кофе, чувствуя, как кофеин ложится на нервы, точно броня, и щелчком отправляет пустой стакан в свою тень — заберёт потом. Три лавачурла, восемь хиличурлов, два шамачурла. Расклад посильный. «Не невозможно. Особенно теперь, когда на моей стороне Огромный слон». Он сжимает ладони, складывая знакомую фигуру Нуэ, — готовый ударить. Но прежде чем он успевает призвать, его сосредоточенность перехватывает другое воспоминание — вспышка чего-то более глубокого и вторгающегося, чем обычная память. Внезапно он вне себя самого — заперт за собственным взглядом, безмолвный пассажир в своём теле. Он смотрит, как его конечности движутся не по его воле: швыряют огнетушитель в беловолосого мужчину, пока чудовищный крылатый зверь кромсает всё вокруг. Он чувствует, как его руки копируют чужую технику: хлопок ладоней — и тонкая, смертоносная струя воды рассекает огнетушитель, точно бумагу. Воспоминание обрывается. Мэгуми моргает, встряхнутый, закрывает глаза и считает от десяти в обратном порядке, пока мир не выравнивается. Он сгибает и разгибает пальцы, с облегчением не находя на запястьях чёрных пятен — никаких следов одержимости. За его плечом всё ещё ждёт лагерь. Он выдыхает, собираясь. «Соберись». «Соберисьсоберисьсоберисьсоберись». «Этот ублюдок — чудовище во всех смыслах — заставил меня увидеть пределы моего собственного воображения. Он прошёлся по мне катком, но тем самым обнажил, каким робким я был со своей техникой». «И не только с техникой. Со всем. Сколько всего я не сделал, потому что… просто не верил, что могу?» «…Теперь я сам по себе. Ни госпожи Иэири, чтобы залатать меня. Ни Юдзи, ни Нобары — никого, кроме собственных сикигами, кто прикроет мне спину. Если я не выйду за пределы того, что знаю, — кончу трупом в канаве, очередным растраченным впустую магом». «Но я не стану ставить на кон их жизни — даже ради прогресса. Я не буду рисковать своими сикигами ради экспериментов». Должен быть другой путь. Может, новый обет — такой, что позволит испытывать себя, не подвергая сикигами прямой опасности. Вспоминая, что Сукуна в бою с Годзё полагался не только на проклятую технику Мэгуми, Мэгуми делает первую ставку. Новый связывающий обет: в обмен на двойной расход проклятой энергии Мэгуми Фусигуро может проявлять свойства своих сикигами, не призывая их физические формы. Что-то не срастается. Обет шипит и гаснет, несбалансированный: нет настоящего риска, не хватает веса. Поморщившись, он начинает заново, поднимая ставки. Новый связывающий обет: в обмен на тройной расход проклятой энергии Мэгуми Фусигуро может проявлять свойства своих сикигами, не призывая их физические формы. На этот раз — срабатывает. Ощущение тяжёлых цепей, продетых сквозь него, не просто утяжеляет его проклятую энергию — оно укрепляет его связь с сикигами. Точно так же, как когда он потерял Цуки в следственном изоляторе и понял: сила осталась, даже когда тела больше нет. Глубоко вдохнув, Мэгуми снова ныряет в те воспоминания, пытаясь вспомнить, каково это — пользоваться силами сикигами, не проявляя их. Плотно сжав ладони, он сосредотачивается на ощущении, с которым командовал Огромному слону призывать воду. По мере того как проклятая энергия течёт в технику, его ладони начинают влажнеть. С изумлением глядя, как с рук стекает вода, Мэгуми вспоминает обмен опытом между школами — и то, как наследник Камо управлял кровью. Повинуясь его воле, вода, падающая с ладоней, разворачивает свой путь и возвращается ему в руки. Теперь, держа по сгустку воды в каждой ладони, Мэгуми сводит их вместе и идёт глубже, приказывая воде сжаться в меньшую форму, не потеряв ни капли содержимого. Она отчасти подчиняется, уменьшаясь, но даже он видит: структура шаткая, подрагивает с мелкими перебоями. Что ж, пора испытать. Опустившись на одно колено, Мэгуми сжимает ладони, выныривает из-за камня и наводит большие пальцы на лавачурлов. Эту технику нельзя назвать «Пронзающей кровью»: содержимое снаряда, строго говоря, не соответствует названию. Поэтому, ради более точного обозначения, Мэгуми окликает зверей перед собой словами: «Пронзающая струя!» ДЗИНЬ-ВЖИХ Сорвавшись с кончиков его пальцев, струя воды толщиной с барабанную палочку сносит голову первому лавачурлу, роняя его на колени. Осознав, что техника продолжает бить и после первой жертвы, Мэгуми разворачивает запястья вбок, скашивая ещё одного лавачурла и больше половины хиличурлов. Их рассечённые, расчленённые туши падают; кровь вытекает из останков, прежде чем те рассыпаются пеплом по ветру. Вода в его руках сходит на нет, ослабевая до напора водяного пистолета. Стряхнув ладони, он вновь сжимает их и призывает Тотальность. Главные угрозы сняты за секунды; мелочь остаётся Тотальности. Пока Тотальность устраивает очередное буйство, Мэгуми пытается спрессовать ещё один шар воды. Подняв свой чуть более устойчивый водяной шар, он выходит из-за камня, за которым прятался, и хлопком зажимает его между ладонями. Прицелившись в землю под камнем, он вдыхает — и выпускает воду. Врезаясь в землю, он ведёт руки вверх и отпускает технику, пройдя над камнем. Когда лёгкая водяная морось, подхваченная ветром, рассеивается, Мэгуми подходит к камню, упирается ногой в один его бок и толкает изо всех сил. Камень заваливается набок — чистый срез отделяет его от второй половины. Изумлённо хмыкнув, Мэгуми оглядывается на Тотальность, добивающую остальных. «Неплохо для первой попытки. Понятно, почему Сукуна решил украсть эту технику». От мысли об этом чудовищном имени по спине Мэгуми пробегает холодок. Он устраивается на срезанной половине камня, позволяя Тотальности зачистить оставшихся шамачурлов, и переводит дух. «Итого сегодня два зачищенных лагеря. Выйдет чуть меньше пяти тысяч моры. Гильдия разрешает мне брать только два лагеря в день: идти на такой даже в одиночку — безумие, а боевые поручения они ограничивают двумя в сутки». Когда Тотальность заканчивает, Мэгуми развеивает её и зовёт Нуэ; подхваченный сикигами, он направляется к столице. «Следующая остановка — кузница. Придётся попросить её придержать мой заказ ещё на день, чтобы расплатиться сполна. Номера в отеле нынче недёшевы». Пролетая над водами, Мэгуми уносится мыслями: хорошо бы хоть раз поплавать или просто погреться на солнце. Вечные длинные рукава его коже на пользу не идут. Его размышления обрывает потемневшее небо: начинается дождь, и холод прокусывает отсыревшую одежду. Радуясь, что одет в несколько слоёв, Мэгуми терпит мокрый, знобящий полёт, пока наконец не приземляется на травянистом берегу возле кузницы в столице Фонтейна. Он выходит на улицу, двигаясь с отработанной скрытностью, держа уши востро. Добравшись до мастерской, он машет Эстель. — О, привет, я тебя помню. Ты ведь вчера заходил, да? — Да. Я хотел спросить про свой заказ: не могла бы ты придержать его ещё на день, чтобы я расплатился полностью? — Насчёт этого… Его уже оплатил кое-кто, пожелавший остаться неизвестным. — Мэгуми моргает, мгновенно настораживаясь; разум лихорадочно перебирает, кто это сделал и зачем. — И записку для тебя оставили. Вот она. Твоё оружие будет готово завтра к полудню. — Мэгуми принимает записку, заставляя себя идти спокойно, а не срываться с места. Развернув бумагу, он готовится к угрозе или требованию от Фатуи — но находит нечто совсем иное. Тело расслабляется; внутри борются облегчение и подозрение. «Загляни сегодня вечером в мою комнату через окно. У меня есть предложение, которое нужно обсудить наедине. — Знакомая в схожем положении». Пожалуй, стоит оплатить номер в отеле заранее: в обычный час он туда явно не вернётся. Дом очага, поздний день, ранний вечер — Итак, Слуга, твой грандиозный план благодарности угодил на первую полосу. Мэгуми, кажется? — Чайльд с ухмылкой бросает между ними вчерашнюю газету: лицо Мэгуми и близнецы — жирной краской. — От прославленной Слуги я ожидал больше тонкости. — Обладай твои агенты хоть половиной твоей самонадеянности, этого разговора бы не было. — Тон Арлекино — ледяной, подбородок вздёрнут. Она не утруждается скрывать презрение. Их взгляды встречаются — никто не моргает, никто не уступает. Чайльд закидывает ноги на стол, ничуть не смутившись. — Так что же в этом мальчишке такого занятного? Пятнадцать агентов — и ты всё равно его не поймала. Дело в силе — или в чём-то большем? Просвети меня: как этот цирковой номер служит твоей одержимости фонтейнским пророчеством и Гнозисом? Пальцы Арлекино один раз пробегают по столу. — Его способности — лишь часть уравнения. Куда ценнее его близость к Гидро Архонту. Я видела это собственными глазами: в ночь, когда я попыталась добыть Гнозис, он вмешался — успешно. Первый день процесса — тоже: мои дети пересказали всё до мелочей. И даже до того Гидро Архонт защищала его репутацию перед юдексом. Подобное расположение… редкость. Ухмылка Чайльда становится шире. — А он понимает ставки? Или это очередная пешка, возомнившая себя над игрой? Небрежный взмах запястья Арлекино. — Если и понимает — ему безразлично. Мои дети описывают его как человека, которому неинтересны рычаги, не служащие его собственным целям. Чайльд подаётся вперёд. — Так чего ты хочешь от меня, Арлекино? Она ставит чашку; взгляд острый, как клинок. — Твои агенты провалились. Но ты Предвестник — с тебя, надо полагать, другой спрос. Приведи его ко мне. Желательно невредимым, но я не сентиментальна. Чайльд изгибает бровь. — А взамен? — Возможность испытать себя против мальчишки, опозорившего твоих лучших выучеников. И, быть может, если он выживет, — рекрут, который стоит этих хлопот. — Едва заметная улыбка трогает её губы — вызов и подначка разом. Чайльд поднимается, протягивая руку. — Принято, Слуга. Никаких обещаний — и уж точно никаких обид. Только не плачь, когда я тебя затмлю. Хватка Арлекино крепка, лицо непроницаемо. — Не льсти себе, Чайльд. Меня интересует только результат. — Их рукопожатие быстрое, деловое, холодное — и вот Чайльда уже нет. Едва Чайльд исчезает в коридоре, приглушённый звук шагов — едва различимый по ковру — ускользает в сторону жилых комнат. Щёлкает дверь, и иллюзия спадает, являя Линетт — с осунувшимся, побелевшим лицом. Лини и Фремине замечают её мгновенно. Они бросаются к ней — тревога прорезана на лицах — и бережно усаживают её на край кровати. Долгое напряжённое мгновение никто не говорит. Потом Лини дрожащим голосом разбивает тишину. — Линетт, что ты слышала? Что случилось? — Он держит руки ровно, хотя его тревога очевидна. Голос Линетт — едва громче шёпота. — …Отец отправила его за ним… Лини и Фремине переглядываются; растерянность стремительно уступает место ужасу. — Кого? Кто за кем идёт? Она встречает их взгляды; слова тяжелы, как камень. — Чайльд. Одиннадцатый Предвестник идёт за Мэгуми. Комната застывает вокруг них. Они думали, что готовы помогать Мэгуми — с ужином, с проделками… но не с этим. Их отец спустила с цепи Предвестника. На удар сердца никто не шевелится. А потом, разом, в их головах эхом отдаётся один и тот же вопрос: что им теперь вообще делать?!