Резонанс

За окном бушевал ледяной и яростный ветер, стремящийся с каждым порывом скорее прорваться в комнату и навылет пролететь по всему особняку, обдав сквозняком каждого его жителя. И Йост точно бы солгал, сказав, что не преследует его желание открыть окно, шагнуть навстречу зимнему вихрю и, наслаждаясь блаженной свободой, улететь на его холодных крыльях подальше от дома и того, что, кроясь в его стенах, неизменно, из года в год все ждет его. Даже будучи ребенком, наблюдая за семьей, он видел фальшь во всем и во всех, начиная заботой матери, в чьих глазах беспрестанно плескался страх, словно перед самим Йостом, и заканчивая наигранной учтивостью слуг, называющих его никем иным, как господином. Юный Кляйн давно понял, что господин здесь не он, а подобное обращение со стороны слуг, это всего-лишь их работа. Исключением была лишь тетушка: почти никакой фальши, а на ее месте завуалированная от посторонних глаз неприязнь. Йост редко виделся с тетушкой. Но "редко" не означает "никогда". Они говорили. Однако тихо, отдаленно от всех остальных и скрытно, словно это нарушение неких незыблемых законов, писанных кровью когда-то давно и известных каждому. Понимая друг друга практически с первых слов, они всегда оставались при своем, по разным сторонам все ширящейся меж ними пропасти. Эта ночь не была чем-то особенным. Это был обыкновенный разговор, продолжающийся уже несколько лет со смерти отца, но с разными словами, трактовками мыслей, и еле проявляющимися эмоциями. Словно так и надо. Очередная встреча в поздний час, когда за окном висит густая мгла ночи, а особняк по-сонному тих.  Юстина присела на кровать племянника, подле Йоста, и они какое-то время молчали, не глядя друг на друга и не говоря ни слова: они оба готовились к еще большему отдалению друг от друга, ожидая, кто первым прервет молчание.  — Тебе придется трудно. Очень трудно, — голос Юстины не дрогнул ни на миг, а взгляд ее оставался таким же холодным, как и всегда. Было ясно, что она ничуть не жалела о начале подобного разговора и говорила абсолютно серьезно и, до скрежета зубов, правдиво. — А еще мне нужно, чтобы ты понял: я скажу тебе все последующее не из жалости, заботы или прочего нежно-фальшивого побуждения. Я лишь хочу, чтобы ты не надеялся.  — Не надеялся на что? — в подростковых глазах блеснуло было любопытство, но лишь только крошечной искоркой, потухшей в тот же миг, словно Йост то ли уже все понял, то ли заведомо оставил надежду на... Что-то? — Ты — маленькое чудовище, — продолжила тетушка мальчика, полностью проигнорировав невинный вопрос, и не взглянув на собеседника. — Поверь мне, ты жив только потому, что я никак не смогла нарушить некоторые планы. Ты не должен был появляться, это просчет. — Зачем ты это говоришь? — Йост отозвался глухо, и заметно тише прежнего, но ни слез, ни предшествующей их появлению гримасы на его лице не было и в помине.  — Повторюсь: тебе будет весьма трудно. И никто не поможет тебе, никогда. Не надейся, — Юстина протянула руку к шее племянника, немного сдавила длинными и тонкими пальцами, и приподняла голову Йоста, заставив мальчика взглянуть себе в глаза. — Думаешь, нам здесь всем доставляет удовольствие каждый день наблюдать твое кислое личико? Или, может быть, считаешь, что твоя матушка заметила в тебе нечто человеческое и искренне заботится? Забудь. — Мама боится, — уверенно шепнул в ответ Кляйн, с безразличием терпя хватку на своем горле. — Что непонятного? Я чудовище. Потому что вижу всякие вещи? Они говорят со мною, и... Мне страшно. Они зовут к себе, а я не хочу. Они обещают помочь мне, говорят, что вознесут в Эдем, даже если я не хочу... — Дубинноголовое создание, — словно разочарованно бросила Юстина, с некоей брезгливостью разжав руку, оттолкнув от себя племянника. Племянника ли? Нет. Нет-нет-нет. Вздор. Йост ей не племянник: невозможно быть родственницей такого монстра, как ты ни старайся. — Никакого Рая для тебя, маленькая тварюшка. Только его дешевая подделка, созданная для чудовищ вроде тебя. И ты будешь с радостью гнить там, уверяю, Йост. Ты стал чудовищем еще до зачатия, то предназначение.  — Но я не хочу, почему это решили до меня? — Спросил Йост не по-детски серьезно, опять сев удобнее и глядя на тетушку с неприкрытой неприязнью, словно дикий зверек. — Я не хочу всю жизнь терпеть "что-то". Почему я не достоин существовать на одном уровне с тобой?! Только потому, что мое существование переступает границы твоей зоны комфорта?  — Симбионт, — Юстина два раза кивнула. — Не отрицай: ты знаешь и о нем, раз у тебя есть догадки и о другом.  — Повторю: мне не нравится то, о чем ты говоришь, — мальчик словно по-змеиному прошипел это, нездорово дернув головой. — Так не должно быть. Я тебе не верю, предназначение есть у вещей, разве я, по-твоему, вещь? Нет, не возражай мне ты, я вижу, что я прав, и я не хочу, чтобы было так, а ты не хочешь, чтобы я жил, какое совпадение! Давай, прикончи чудовище, освободи от мучений нас обоих. — Я не имею права на это. — Идиотка... — шепнул Йост еле слышно, словно одними губами и истерично рассмеялся, дрожа. — Какая же ты идиотка, тетушка Юстина! Ты подчиняешься тем же, причастность к кому ненавидишь во мне. Кто еще здесь монстр?  — Время покажет, — Юстина элегантно поднялась и прошла к выходу из комнаты. Женщина хотела уйти молча, но, подумав, обернулась, стоя в дверях, и в очередной раз бросая колкий взгляд на племянника. — И запомни ты: я ни перед чем не остановлюсь, ради победы над тем, кому неугоден этот мир. Будет нужно, я и твою черепушку разнесу, будь готов, и не надейся ни на чью поддержку. — Только после того, как я прикончу такую же тварь, но в твоем лице, и тогда мы будем квиты, — сказал Кляйн и отвернулся и накинул на плечи одеяло. — А теперь, тетушка, соизвольте удалиться. Юный господин отдохнуть желает после дня тяжелого. Йост буднично опустился на кровать, положил голову на подушку и замер. Он слышал, как тетушка его, не проронив боле ни слова, затворила за собою дверь. Слышал юный Кляйн и удаляющиеся шаги, непринужденные такие и размеренные. Так идет человек, сделавший или собиравшийся сделать нечто столь рутинное и привычное, что в эти мгновения ни о чем не думает; можно сказать, ему все равно. Йост вдохнул и спокойствием выдохнул, закрыв глаза и опять сжав губы и прикусив нижнюю. Нужно мгновенно забыть, оставив в пыльном ящике невозвратимого прошедшего дня и разговор, и все неприятные чувства, обуявшие с дикой силой.  Из семья и излишняя эмоциональность и нервозность, это понятия несовместимые: не присуще вальяжной семье вести себя подобным образом. Но Йос  считает несколько иначе. Пока остальные члены семьи ведут себя равнодушно, он будет оставаться бесчувственным: это вообще-то разные понятия. Он не проронит ни слезы, когда, заболев туберкулезом, от которого заведомо не умрет (что произошло бы с настоящим человеком, а не подделкой с подселенцем в голове), а всего-навсего помучается несколько месяцев, захлебываясь собственной кровью, опять останется один надолго, запертый в зоне карантина. Тело отца, над которым так будет убиваться мать, Йост проводил в последний путь всего-навсего пустым взглядом, так и не вытеснив прочь из души болотистый скорбный комок, который навек там поселился. Пройдут годы, заберут свое и заменят износившееся его детство нежной юностью, однако потом украдут и ту. Они лишь забудут заштопать его душу и отрезвить помыслы, не заметив тех за зеркальной поверхностью щита его бесчувственности, что распадется лишь в момент, когда Йост нажмет на спусковой крючок направленного на тетушку пистолета под конец последней для них обоих войны против неизведанного. А, может, против интересов и жизни друг друга?  Но стоит ли винить Юстину в том, кем стал Йост? Стойкая лишь на первый взгляд, в свое время она чуть напрочь не выплакала глаза, узнав, что родившийся у сестры кроха это не только будущая погибель семьи, но и опасный элемент для других людей. Зная, что виновата лишь косвенно, словно всего лишь ннавсего пассажир машины, водитель которой по невнимательности окатил прохожего грязной водой из лужи, Юстина долгое время презирала себя, мысленно рисуя в воображении картину будущего семьи. Посильной ее поддержкой было присутствие сестры: она сдерживала нервные порывы погорячившейся Юстины, что могли еще более усугубить до предела накаленную обстановку. Кроме того, она училась держаться в узде, постепенно подводя себя к отречению от оправданий для Йоста (как "покамест простого ребенка"). Родственница подобного существа несет серьезную ответственность не только за его поступки, но и за уровень своей чувствительности и доверчивости (то не позволительно). Так Юстина и менялась: то охотно, то со скрипом и, до скрежета зубов, сдерживая в себе недозволительные чувства и запретные деяния, а то под жесточайшим давлением извне. Она изводила себя и превозмогала через силу, отчего ломалась и загрубевала. А потом скончался отец Йоста, чью мучительную смерть Юстина наблюдала день за днем, и женщина осталась с тяжелым грузом на душе совсем одна. Робкая сестра и ее ребенок-монстр: Юстина чувствовала себя разрывающейся между ними.  За Йостом требуется слежка: он очень важный элемент как для эксперимента, так и для семьи в их афере против оного. К сестре Юстина относилась нежностью с самого детства, иногда считая ее "младшенькой", несмотря на то, что были они близнецами. Та никогда не одобряла любого контакта с симбионтами, а после рождения Йоста совсем разнервничалась да подалась к другой "ветви" семьи в другой город. Крайне долго Юстина билась над тем, чтобы вернуть сестру в дом родимый, она часто уезжала к ней и уговаривала, то плачась на одиночество, то "заманивая" в более просторное и уютное поместье. Таким образом, и суждено было Юстине оставаться меж трех огней. Так иронично и происходило все.

***

Не успела Ла Зарра сказать и слова, как вдруг Йост "завис", словно кто-то поставил его на паузу, а потом он полз, привалившись на плечо Томми, сидевшего рядом, вниз. Томми и Йере переполошились, не понимая, что и почему случилось, и бросились приводить его в чувства. А девушку меж тем прошил разряд боли, родившись в правом глазу и вторым сердцем пульсируя в всем теле. Переполошившиеся молодые люди не заметили, как опять из ее носа закапала кровь. — Йост, ты слышишь меня? Очнись же! — Томми наклонился ближе к Кляйну и тряс его, его лицо искажалось паникой. Ла Зарра закусила губу, пытаясь сдержаться и молчать. Она чувствовала, как адреналин бурлит в венах, разгоняя мысли и эмоции. "Что же происходит?" — пронеслось у нее в голове. Ее взгляд перемещался от Йоста, который медленно приходил в себя, к остальным, кто в панике метался вокруг. Резкая волна боли бежала по всему телу, и днаушка прижала руку к глазу, стараясь подавить панику, которая нарастала с каждой секундой.  Пока Йост обратно нащупывал контакт с реальностью, Ла Зарра погрузилась в собственные мысли. "Почему это случилось именно сейчас?" — мучилась ее душа. Эти приступы, которые все чаще стали проявляться, угрожали не только ей. Девушка какое-то время сидела в ступоре, не в силах пошевелиться. Она чувствовала, как кровь медленно стекала по ее подбородку, а мысли были затуманены внезапной волной боли. Вокруг нее раздались два голоса, но она улавливала только лишь обрывки фраз. "Не подводи, дура" — шептала она про себя, сжимая руки в кулаки. Боль повторялась, заражая каждую часть ее сущности, и она чувствовала, как вокруг нее сгущалась темнота. Но вдруг Йере, обернувшись к ней, заметил, как ее лицо исказилось от боли, и его сердце сжалось от тревоги. Он поднялся на ноги, оставив Томми, который стремился привести Йоста в чувства, и подошел к Ла Зарре. — Фатима? Что с тобой? — спросил он. — Я... Я не понимаю, — девушка  попыталась улыбнуться, но вместо этого дыхание перехватило, а мир вокруг стал смутно расплываться. — Я в порядке. — Ты уверена? Ла Зарра попыталась кивнуть, но ее голова закружилась. Вместо ответа девушка лишь только сжала губы в тонкую линию, чувствуя, как вот-вот лишится чувств, но она сдержала себя. Теперь она была уверена больше в своих догадках о Йосте.