Резонанс

Из носа Лы Зарры текла кровь, и капли скатывались вниз по лицу девушки. Ее и Йоста, а точнее подселенцев внутри их голов, нечто связывало, и эти существа ощущали друг друга и отзывались кадрами из прошлого в умах своих носителей. Ла Зарра посмотрела на Кляйна, и в ее глазах мелькали тени ее воспоминаний. Она словно пробиралась сквозь густой туман к моментам, которые стали частью ее сущности, но вдобавок к этому также и ранили. — Фатима? Что с тобой? — еще раз спросил у нее Йере, видя ее состояние и чувствуя, как напряжение все росло, и подошел ближе.  — Это... Это снова происходит, — вымолвила девушка, голос ее дрожал. — Я вижу... Тот ненавистный мне момент. И я была там и не хочу возвращаться.  Ла Зарра что-то вспоминала: она прикрыла глаза, пытаясь против своей воли собрать воедино обрывки воспоминаний, которые возникали в ее сознании. Кровь продолжала течь, и это было фоном к напряженному сгустку эмоций.  — Что ты видишь? — придя в себя, Йост посмотрел в глаза Ла Зарры, и там бушевали эмоции: отвращение, страх и обида. Он чувствовал, словно в тот миг связь между ними была глубже, чем просто между людьми: эхо ее сдержанных слов резонировало у него в голове, словно прокладывая мост между их жизнями, или лучше сказать жизнями внутри их черепов? — Скажи мне, нет, нам всем, что ты видишь прямо сейчас. — Плохие, я вижу невероятно плохие вещи... 

***

— Какая, Фати, ты у меня умница, — господин Хафди довольно улыбнулся, вальяжно сидя на диване, забросив ногу на ногу и раскинув руки на диванной спинке. — Всего тринадцать лет, а твой голосок настолько силен, что весь зал стоя рукоплескал тебе и твоему таланту. Тебя ждет большое будущее, малышка. — Для меня было большой честью выступать на такой большой сцене, — тихо ответила Фатима, смиренно склонив голову и держа руки, сцепленные в замочек, за спиной. — Столь же большой, сколько и то, что из всех музыкальных гимназий Парижа участия в концерте удостоилась именно моя. — Ну-ну-ну, дочурка, придержи коней, — отец осклабился, и от этого на миг встретившаяся с ним взглядом Фатима вздрогнула. Ее отцу это, показалось, понравилось. — Завтра вечером состоится финальный этап всех выступлений. Помни, что от тебя зависит честь не только гимназии, но и семьи. Отнюдь не просто так учащиеся малоизвестной парижской школы вдруг отправляются в центр столицы, покорять самое сердце Франции. Твоему дорогому папе знатно пришлось похлопотать, чтобы на конкурсе одаренных учащихся музыкальных школ вдруг и зазвучал голосок именно его малышки. — Я понимаю, папа, и я очень благодарна, — начала было Фатима, но он перебил ее. — Дорогуша, ты меня не поняла. Твой папа сильно, очень сильно постарался ради своего юного дарования. Неужели он не достоин вознаграждения, милая? Твое концертное платье, бесспорно, прекрасно, но то, что оно скрывает, радует отеческую душу намного сильней. Давай, Фатима, порадуй папу, покажи, какая ты у него красивая. — Папа, я... — Фатима замялась вдруг да подняла голову. В глазах девочки стояли слезы, — Я больше так не могу. Пожалуйста, не надо. Это так трудно и так... Страшно. Мне так мерзко и больно, папа, когда вы делаете это со мной! Я чувствую себя такой ужасной, такой отвратительной и грязной! Я устала от этого! Почему я не могу просто говорить "спасибо" или целовать руку? Неужели я, простите меня, настолько грешная..? — Что за бред, душа моя? — отец искусно изобразил на своем лице непонимание и жалость, а после этого округлил глаза и вскинул брови. — Разве ты, дорогуша, не знаешь, что за все в этой жизни надо платить? Ты всегда была слишком взрослой для своего возраста, и ты... Совершила грех прелюбодеяния и похоти. Неужели тебе так тяжело расплатиться за это болью, почти минутной по сравнению с той болью, которая уготована тебе в преисподней? Неужели ты, моя милая Фати, не хочешь попасть на небеса к ангелам, когда твоя грешная земная жизнь подойдет к концу? — Если Богу угодно, чтобы кроме боли у меня ничего не было, то я не хочу и не стану петь ему хвалу! — Фатима почти крикнула и сжала кулачки. — Пусть меня вечно бьют о камни, пусть меня пожирает огонь, и пусть меня сразу терзают все стражи ада, что срастутся воедино! Какая будет мне разница, если моя земная жизнь ничем не отличается? Если вы, папенька, считаете, что я грешна и я ужасна, то пусть так и будет, потому как я так больше не могу! — Прости, душенька? В таком случае, я буду вынужден рассказать о твоем поведении твоей маме. Как ты думаешь: будет она рада узнать, какая у нее, благочестивой женщины, растет отвратительная, и грешная девчонка (тринадцати уже годов!)? — на лице отца девочки не дрогнул и один мускул, а голос его оставался таким же елейным, как и прежде. Его дочь молчала, и в ее карих глазах застыл неподдельный страх. — Вот то-то же, мое сокровище, и больше так не хулигань. Ныне, к делу. Фатима сделала глубокий вдох. Девочка медленно завела руки за спину, и когда ее пальчики сомкнулись на застежке платья, она вздрогнула, как от электрического разряда. Она зажмурилась и плотно сомкнула свои губы. Ее грудь изнутри раздирала острая боль, и слезы, горячие такие, катились по девичьим щекам, пока ватные ноги еле держали ее. Фатима знала, что будет дальше, потому что она переживала это бесчисленное количество раз: она ничего не могла поделать и вообще-то очень устала. Девочка выпустила дрожащий выдох. Молния ее платья тихо вжикнула, и взявшись тоненькими пальчиками за горловину платья, Фатима потянула его вниз, так же медленно. Ей было страшно и омерзительно, и она не могла поверить в то, что сама во всем виновата, но отчего-то, когда материя платья поскользила вниз, обнажая ее хрупкое, юное, дрожащее тело, девочка как никогда чутко почувствовала свою низость и порочность. В ней родилась тошнота, и у нее заколола знакомая ей боль в глазу. — Дорогуша, подойти ко мне, — скомандовал ее отец, и Фатима, молча, повиновалась. Девочка сделала два маленьких и нерешительных шажка по направлению вперед, и ее отец сжал своими сильными руками ее оголенные плечи. — Мне, коли не верили, правда жаль, что такая сладкая, как сахарок, куколка оказалась чудовищем в овечьей шкурке, но другого выхода для тебя нет. И тогда для Фатимы все повторилось. Ее отец повалил дочь на диван рядом с собой, окончательно стянул с нее платье и приспустил свои брюки. На пол полетели девичьи колготы и ее белое бельишко с розовым бантиком на резинке. Фатима не сопротивлялась: девочка лежала молча и закрыв глаза, подавляя плач, который рвался изнутри нее. Далее последовали отвратительные, болезненные поцелуи и прикосновения и грязное похотливые слова, а потом было что-то инородное внутри, от чего Фатиме стало стало гораздо больнее, и у девочки не осталось сил даже на крик.

***

— Я никогда не скажу, что я вижу, но, парни, нам нужно валить, срочно, — затараторила Ла Зарра, задыхаясь. — Нас точно будут искать, и мы слишком слабы и слишком мало понимаем обстановку. Нам нужно бежать, как можно скорее и как можно дальше, слышите?! Под конец своих слов, девушка ожидаемо не выдержала, и уже в который раз за последние сутки она потеряла сознание. Йере схватил Ла Зарру, едва успев поймать ее, прежде чем она потеряла равновесие. Он подхватил ее в свои объятия, чувствуя, как ее тело слабеет. Кровь на ее лице смазывалась и грязно сохла на ее коже. Это выглядело жутко, и даже Томми стало немного не по себе от количества "припадочных" людей у него дома. — Ла Зарра, держись, — прошептал Пеухенен, зная, что от этого ничего не изменится, но не в силах остановить себя и промолчать. Он знал, что сейчас ему нужно было взять на себя ответственность хотя бы за что-то. — Ребят, ну может все-таки послушаем ее? — его слова звучали с такой настойчивостью, что даже Томми окончательно решил: девушка, околдовавшая финна, видела больше, чем показывалось на поверхности. А Йост... Смотря на Ла Зарру, он почувствовал, как между ними опять возникло это тонкое переплетение чего бы то ни было, словно их подселенцы сходились в своей сущности и стремились что-то передать друг другу. Эта тревога, не иначе как родившаяся из глубин воспоминаний незнакомки, наполнила воздух вокруг них всех, заставив его искриться. Йост и Йере обменялись быстрыми взглядами, и в эти мгновения внутри них закралась мрачная мысль о том, что быть может, Ла Зарра была и права. Права на самом деле. — Давайте рискнем? — спросил в конце концов Йост, но словно больше как утвердил, чем спросил. — Кажется, опасность в действительности есть, и я начинаю чувствовать ее приближение. Какая, черт возьми, жуть...