Кровь даёт о себе знать

Комната была тиха. Только дыхание — ровное, сдержанное, будто кто-то боялся, что шум может разрушить хрупкое равновесие между настоящим и прошлым. Лисы сидели полукругом: Дэн на подоконнике, Эндрю в кресле, Кевин ссутулился на диване, облокотившись на колени. А в центре — Натаниэль, спина прямая, пальцы сцеплены в замок, взгляд — в пол. Тишина была неестественной. И именно он нарушил её первым. — Вы хотите знать, кем я был до того, как стал играть в Экси? — Его голос был глухим. — Хорошо. Он поднял глаза. Взгляд — не просто тяжёлый. Усталый. Злой. Словно в нём тлела старая, выжившая война. — Меня учили убивать. С шести лет. Флешбек Мясной цех в Балтиморе. Запах сырого мяса, крови и железа. Внутри — холод, что не уходит даже под тёплой курткой. Маленький мальчик стоит по щиколотку в слизи. В руках — нож, длинный и тяжёлый для его запястий. — Быстрее, Нат. — Голос отца. Твёрдый, как замороженный цемент. — Медлительность — слабость. А слабость убивают первой. Мальчик поднимает нож. Вены на его худых руках проступают сквозь кожу. Животное перед ним ещё дышит. Он дрожит. Отец подходит, сжимает его руку крепче. Направляет. — В живот, вверх. Потом в горло. Если дрогнешь — сделаю на тебе. Он не дрогнул. Настоящее — Меня учили расчленять. Не просто тела. Себя — на части. Отделять страх от движения, вину от действия. Меня били за сочувствие, за слёзы. Меня наказывали, если я смотрел не туда, говорил не тем тоном. — Натаниэль откинулся назад. Его плечи были каменными. — Он не просто убивал людей. Он продавал их. Мясник. В самом буквальном смысле. Никто не пошевелился. Только Дэн судорожно втянул воздух. Даже Эндрю, всегда невозмутимый, будто зацепился за эти слова — как за крюк под кожей. — Мне приходилось притворяться сыном. А потом — ножом. Он называл меня своим продолжением. И знаешь, Кевин, что он говорил, когда я вырезал артерии у живых людей? Голос Натаниэля сорвался в усмешку — сухую, мёртвую. — «Смотри, как ты хорош. Как я тобой горжусь». Флешбек Натаниэль стоит над телом мужчины. Тот дергается, кровь бьёт в потолок. Отец держит его за волосы, прижимает к полу. — Теперь ты часть семьи, сын. Ты — мой резец. Мой суд. Мальчик дышит часто. Его губы — синие. Но рука — точна. Лезвие двигается без колебаний. Отец целует его в висок. Настоящее — Я сбежал. Поздно. Когда руки мои уже не дрожали. Когда кровь не вызывала рвоту, а спокойствие. Когда я понял, что стал им. И единственное, что я мог сделать — убить его. Не из мести. А потому что не хотел быть больше его тенью. Тишина повисла снова. Никто не знал, что сказать. Натаниэль опустил глаза. — Я не прошу сочувствия. Не ищу прощения. Просто… — Он взглянул на них. — Если вы хотите знать, кто я, то знайте. Я — то, чему меня вырастили. Но я пытаюсь быть чем-то другим. Хоть кем-то другим. Эндрю встал. Подошёл. Сел рядом и протянул сигарету. — Ты всё равно Лис, — тихо сказал он. Никто не спорил. Даже Аарон.Даже Кевин. ЧАС НОЧИ. В комнате было душно. Пахло потом, антисептиком и чем-то тлеющим в углу — кто-то курил, бросив окурок в старую банку из-под кофе. На столе осталась недоеденная лапша. Кевин скрёб ногтём край кружки, смотря в пол. Эндрю сидел на подоконнике, как всегда с бутылкой. Ники расхаживал из угла в угол, и только Аарон молчал, скрестив руки на груди. — Ну и что теперь? — наконец заговорил Ники. — Мы просто делаем вид, что всё нормально? Что он не вырос под крылом чертового Мясника? — Он убил его, — спокойно сказал Эндрю, глядя на бутылку. — Это значит больше, чем ты думаешь. — Он убил отца, — процедил Кевин. — Своего отца. Не потому что его угрожали убить. Не в драке. Он спланировал это. Ты вообще слышал, как он это сделал? — Я слышал, — сказал Аарон, и в голосе его что-то дрогнуло. — И знаешь, что я понял? Он никогда не говорил об этом с удовольствием. Ни одной секунды. — Да, но он не говорил об этом вообще, — раздражённо перебил Ники. — Он скрывал это месяцами. Ты видел, как он реагировал, когда Жан просто посмотрел на него? Этот взгляд — не просто страх. Это... привычка. Как у животного, которое знает, что сейчас получит. — Может, потому что он получал, — резко сказал Эндрю. — Каждый раз, когда промахивался, когда был медленным, когда не убивал. — А ты ему теперь веришь? — спросил Кевин, тихо. — После всего? — Нет, — ответил Эндрю без колебаний. — Но я понимаю его. А это опаснее. Наступила тишина. Звук капающей воды из старой трубы будто становился громче. — Так мы ему доверяем? Или выкидываем его? — спросил Ники, опустив глаза. — Я не знаю, — прошептал Аарон. И тут раздался голос. Хриплый. Глухой. Откуда-то из тени у дверей. — Лучше бы вы решили это до того, как я зашёл. Все повернулись. В проёме стоял Натаниэль. Тень падала на его лицо, но видно было, как свет лампы в углу цепляется за его глаза. Неестественно спокойно. Опасно. Он сделал шаг вперёд. — Приятно узнать, как много вы обо мне думаете. Ники замер. Кевин встал. Эндрю не пошевелился. Только Аарон тихо сказал: — Мы не знали, что ты... — Слышал? — Натаниэль усмехнулся, но в улыбке было что-то мёртвое. — А вы правда думали, что я не слышу, когда вы говорите про меня? После всего, чему меня учили? Я слышу всё. Я слышу, когда вы боитесь. — Мы не боимся, — сказал Кевин, но голос его дрогнул. Натаниэль подошёл ближе. Его лицо теперь было видно полностью — и оно было абсолютно без выражения. — Правильно делаете, что не доверяете мне, — тихо сказал он. — Я бы себе тоже не доверял. Он развернулся и ушёл. А за дверью, в коридоре, снова была тишина. Эндрю не торопился. Его шаги звучали тихо, почти беззвучно на бетонном полу. Он знал, где искать Натаниэля. Там, где нет света. Где пусто и можно не быть замеченным. Там, где ничто не говорит: ты среди своих. Он нашёл его возле старого выхода на крышу. Та же точка, где Кевин когда-то прятался с бутылкой, где сам Эндрю стоял в январе, не чувствуя пальцев. Натаниэль сидел у стены, вжавшись в бетон. Руки на коленях. Взгляд — в пустоту. — У тебя были хорошие учителя, — тихо сказал Эндрю, остановившись в паре метров. — Подслушивать. Скрываться. Входить так, что никто не слышит. Натаниэль не ответил. — Тебя это задело? — продолжил Эндрю. — Или ты просто хочешь, чтобы мы видели, как ты уходишь? — А ты как думаешь? — прохрипел Натаниэль. — Думаю, ты злишься. — Я всегда злюсь, — тихо выдохнул Натаниэль. — Просто обычно это неважно. Потому что если я злой, я эффективен. А если я спокоен, я опасен. Эндрю присел рядом, не касаясь стены, просто опёрся локтями на колени. — И сейчас ты кто? — Сейчас я никто, — выдохнул Натаниэль. — Ни ваш, ни их. Ни сын, ни игрок. Ни живой, ни мёртвый. — Это неправда. — Нет, — резко сказал он. — Ты не понимаешь. Вы все думаете, что вы видели тьму. Вы видели лишь её тень. А я — рос в ней. Меня учили любить её. Меня учили убивать так, чтобы не оставлять следов. Мне семь было, когда отец впервые дал мне нож и показал, как резать артерии у быка. Я вырвал, блеванул, и знаешь, что он сделал? Эндрю молчал. — Он засмеялся. Смеялся, пока я плакал. А потом заставил повторить. До тех пор, пока я не сделал это молча. Без дрожи. Без слёз. В голосе Натаниэля не было эмоций. Ни горечи. Ни жалости к себе. Только констатация фактов. Сухая, как старая пыль на полке. — Я не жалею, что убил его, — продолжил он. — Я жалею, что не сделал этого раньше. Что не смог защитить мать. Что не спас себя. Вы боитесь, что я опасен? Вы правы. Я научен быть опасным. Потому что иначе я бы умер. Он посмотрел на Эндрю. — И если вы этого не понимаете, то, может, вам стоит меня выкинуть, пока не поздно. Эндрю смотрел в ответ, спокойно, без страха. Только с лёгкой, почти неуловимой тенью в глазах — понимание. — Я убивал, — сказал он. — Вспоминаешь? — Да. — Но я никогда не считал это правильным. Ты — тоже нет. А это единственное, что нас делает людьми. — И что теперь? — Теперь ты можешь вернуться внутрь, — сказал Эндрю. — Или остаться здесь и замёрзнуть. Но знай: я не боюсь тебя. Я боюсь того, что ты решишь остаться один. Потому что ты в этом хорош. А когда ты один — ты исчезаешь. И я это уже видел. Эндрю встал. — Возвращайся. Или, как всегда, делай по-своему. Он пошёл прочь, оставив за спиной холод и ночь. И спустя минуту, еле слышно, шаги Натаниэля последовали за ним.