Глава I, часть первая.
2 июня 2025 г., 16:20
・Показания подозреваемого・
***
29.11.2025
10:38
— Сколько себя помню, я всегда был скептиком и никогда не верил в призраков, демонов и прочую потустороннюю ересь, которой преступники пытались оправдать содеянное. Я не верил и в этот раз. — Хриплый голос раскатом грома в безоблачный день рассёк тишину. Из-под опущенных ресниц на мир смотрели янтарные глаза — глубокий омут, ещё не изведанный и необузданный. В их бездонной глубине плескались тени решимости и сомнения, как волны, бьющиеся о берег, на который не ступали веками. Мужчина всматривался в пустоту перед собой, его брови всё сильнее сходились к переносице, казалось, он пытался разгадать таинство, скрытую за гранью мироздания, но тот подобно пеплу утекал сквозь пальцы. — До последнего не верил…***
28.11.2025
23:17
— Лучше тебе признать свою вину, горе-мародёр. Выкладывай всё как есть, — следователь произнёс свою просьбу небрежно, с едва уловимой насмешкой. Казалось, он уже знал все ответы и позволял себе лёгкую забаву. Оттого требование признания перед лицом закона звучало как простая попытка облегчить себе работу. На первый взгляд он казался обычным сотрудником исполнительных органов власти: густая борода и закрученные усы придавали солидности в образ отслужившего, прибавляя лишние годы. Аккуратно зализанные назад каштановые волосы, словно шелковой вуалью, подчеркивали благородные черты лица. Его широкие брови приподнялись, гармошкой собирая складки на лбу. Горбинку покрасневшего носа оседлали прямоугольные очки в чёрной оправе — походу, от бумажной работы у мужчины со временем притупилось зрение. Уголки его тонких губ изогнулись, очерчивая морщины, но в изумрудных глазах не было и тени улыбки — лишь упрятанное по-человечески бьющееся железное сердце. Вроде бы весёлый дядька, работающий на невесёлой работе и получающий среднестатистическую зарплату от государства. Таких пруд пруди. Но было в нём что-то странное, что-то схожее с Вилли Вонку из «Чарли и шоколадная фабрика», такой же загадочно-чудаковатый. Его речь и жесты в купе с серьёзностью, словно игра одного актёра. К чему эта неуместная загадочность? Но у каждого свои тараканы, и проблемы с головой тут точно не у дознавателя, что ведёт опрос, а у самого опрашиваемого. И вообще, если бы не эти беды с башкой, наш главный герой, возможно, бы тут и не сидел. Полковник юстиции Саймон Соус — так представился следователь, окинул задержанного пронзительным взглядом, ожидая откровения, раскаяния, слов отрицания или возмущения, хотя бы слабой реакции на свою просьбу. Однако его слова, как капли дождя на стекле, разбивались о тишину, не оставляя следов. Бедолага его не то чтобы не слушал, он и не слышал. В его ушах стоял звон, он бил по перепонкам и эхом отражался о стены черепной коробки, отзываясь болью в висках. Его воспоминания, словно тени, ускользали, теряясь в глубинах подсознания, оставляя после только мутный осадок в виде горечи. Он пытался собрать всё воедино, насильно прокручивая произошедшие события снова и снова, но осколки не соединялись, только впивались ему в руки. Попытки взглянуть в глаза оппонента и прочесть его эмоции для Саймона не увенчались успехом. Мужчина медленно сощурил глаза и сплёл пальцы в замок, опустил руки на стол. На деревянной поверхности находилась матовая пепельница, в ней до сей пор дымилась сигара. Справа же стоял гранёный стакан, наполовину полный янтарной жидкостью, которая переливалась на свету, исходящему от единственного источника света в комнате допроса. Его лицо, только что пропитанное наигранной веселостью, тускнело, как догоревший бычок напротив, и вся его натянутая забава исчезла, как будто её и не было. Однако эти изменения вновь остались без внимания. Прожигая дыру в листе А4-го формата и шариковую ручку перед собой, парень, ссутулив плечи, не решался поднять головы. Его знобило, как осиновый лист на ветру, и мышцы дрожали от напряжения. Пот струился по горячему лбу, оставляя мокрые дорожки, которые стекали вниз. Его ладони в мозолях и царапинах, до белых костяшек вцепились, впиваясь ногтями в плоть покалеченных ног, оставляя следы. Кисти рук, закованные наручниками, что давили холодным металлом, оставляя синяки, кровоточили от ран. Следователь тяжело вздохнул, словно сдаваясь перед тяжестью момента, он отводит взгляд в сторону на неровно положенную плитку, что напоминала о чем-то далеком и неважном. В этой глубокой, давящей тишине он размышлял, дотошно перебирая шестеренки, погружаясь в свои мысли. Его широкие брови, сведенные к переносице, хмурились, как тучи перед грозой, а на лбу покопалось пару ветвистых молний, выдававшие напряженную работу мозга. Словно, он решал загадку, непосильную человеческому разуму. Составляя план действий, как искусственный интеллект, просчитывающий каждый ход. Он понимал, что обвиняемый пребывал в состоянии глубокого шока, не до конца осознавая, что именно произошло, что происходит сейчас и что его ждёт впереди. Но терпение не бесконечно, и когда тишина стала невыносимой, а напряжение в комнате почти осязаемым, он томно поднял взгляд на гражданина. Его глаза, холодные и пронзительные, словно кинжалы, впились в молодого человека, пытаясь проникнуть в самую глубину его души. — Ну? Будешь говорить? — Твёрдо отчеканив вопрос, который, по ощущениям, заполнил всё пространство вокруг, он своим суровым тоном рассеял туман. Заставляя подозреваемого вздрогнуть от резкой перемены и вжаться в попытках казаться меньше. Парень, ёрзая на твёрдом стуле, не поднимая головы, бегал зрачками по помещению. Зацепившись за баночку знакомых препаратов, он измучено всё же поднимает взгляд потерянных глаз на сотрудника полиции. Его губы и нос задрожали от страха, а грудная клетка пошла ходуном, как у кролика перед смертью. Осознание происходящего настигло через чур резко, как безжалостный удар, оглушил и оставил наедине с тишиной. Ощущая, как его мир рушится, словно карточный домик, он застыл. Застыл, как олень перед светом фар, чувствуя холод страха, тяжесть вины и обжигающий стыд. Хотелось сбежать, но тело, парализованное страхом, не слушалось, застыв в безмолвном оцепенении. До этого тревожные мыслями то и дело метались, сбивая друг друга, и, подобно рою, пожирали остатки. Сейчас же жужжание в голове стихло, все надоедливые насекомые подохли от осознания слов следователя, и всё, что осталось, — это звенящая пустота. — «Он не поверит, я не верю себе...» — Эта мысль промелькнула в тишине едва уловима и оттого показалась слишком громкой. Он осознавал, что совершил нечто ужасное, но не мог до конца понять, что именно. Пытаясь всех спасти, он хотел помочь, но что-то пошло не так. Мир вокруг казался зыбким, как отражение в кривом зеркале, и понять, что из этого было реальностью, а что — лишь плодом его воспалённого воображения, было невозможно. — Я... Я-я всё расскажу, офицер, — заикаясь отчаянно прошептал парень, хлюпая кровоточащем носом. Его голос, хриплый и дрожащий, звучал как крик отчаяния. Сердце бедолаги бешено колотится в груди, готовое выпрыгнуть наружу. Давно засохшие слёзы вновь потекли по щекам, смешиваясь с пылью и грязью, покрывавшей его лицо. Только сейчас промямлив злосчастное «офицер» он окончательно понял, что натворил, и всё это обрушилось на него лавиной. Мысли накинулись новым потоком роя, колония которых дважды превышающая предыдущую: «Что было бы, его не остановили? Успел ли он причинить кому-то вред? Что теперь с ним будет? Его посадят?» Сознание голубоглазого металось между реальностью и иллюзией, не находя ни одного ясного объяснения. Он чувствовал себя потерянным, одиноким, словно оказался в центре урагана, который уносит его всё дальше и дальше от берега. — «Это безумие, всё это не по-настоящему» — отрицая происходящее, проговаривал он себе, пытаясь убедить, но его разум отказывался принимать эту ложь. Паника нарастала, удушая с новой силой: — «Это неправда. Пожалуйста, — умолял он, обращаясь в пустоту. — Пожалуйста, кто-нибудь, скажите мне, что это неправда». Остаток разума парня поглощал последние крупицы здравого смысла, делая неутешительный вывод: Тайлер был прав — он действительно поехал головой, и плачут по нему мягкие стены. Он болен, это сумасшествие. Всё, что произошло, было лишь плодом его больного воображения. Происходящее же и есть жестовая реальность, в которой он опять натворил проблем. Ему нечего терять, ему ничего не осталось, кроме как признать свою вину и понести наказание за содеянное. Он смерился с ещё не озвученным, но уже неизбежным приговором, который навсегда изменит его жизнь. И как осуждённый к казни, он уже не надеялся на помилование. Атмосфера давила и оседала на острые плечи худого тела. Палач точил топор. Тягостный выдох, и самопровозглашённый виновник раскается в свой рассказе: — Началось… началось всё в будни, в самый обычный день…***
27.11.2025
20:16
Обшарпанный салон автобуса трещал и то и дело разваливался. Грязные, протёртые до дыр кресла, к огромному несчастью, все были заняты. Некуда было приложить уставший после беготни от адреса к адресу зад. Приходилось стоять, вцепившись за подвесной поручень над головой, который, как маятник, раскачивался на раскрученных болтах. Я ехал после работы домой. На мне были излюбленные белые наушники с голубыми чашами, провод от них шёл в передний карман рабочих джинс, там лежал телефон. Общественный транспорт, как всегда, был полон, из-за чего меня зажимали со всех сторон. Кто-то наступил на ногу, кто-то дал локтем в бок, а этот мерзкий мужик уже долбанные пятнадцать минут пялился на меня и давил лыбу. — «Как же всё достало…» Многоэтажки, переулки, какие-то магазинчики и вот наконец-таки знакомая улица. Еле как протиснувшись сквозь толкучку людей, я вышел из этого тесного и душного пространства. Вышедшие вместе со мной пассажиры расходились по разным сторонам. Спешили домой, наверное, их там ждали… Двери городского транспорта с шипением закрылись, и отживший двигатель загудел. Автобус с задержкой тронулся, оставив после себя огромное облако дыма, и от поднявшейся пыли я невольно закашлялся, сморщив лицо и зажмурив глаза. Я стоял на обвешанной и потрепанной временем остановке, где ветер трепал объявления и рекламные листовки, создающих причудливую мозаику из слов и изображений. Атмосфера заброшенности и усталости окутывала это место. Казалось, жизнь здесь, в бедном районе, замедлила свой ритмичный ход, вызывая отрешенность и навеивая липкое чувство дежавю. Слева еле держалось небольшое облезлое здание, неоново-зеленым светом горела вывеска — «Аптека 24». Это сочетание современности и упадка выглядело нелепо и вызывало лишь легкое отвращение. Изредка в некоторых окнах соседних домов загорался свет, и в них можно было разглядеть человеческие силуэты, занятые приевшейся повседневной рутиной. Их движения были подобно механическим, повторяющим один и тот же сценарий изо дня в день. С непониманием оглядываясь, я неподвижно стоял на одном месте. Возможно, со стороны покажется, что я вышел не на той остановке, заплутал или вовсе здесь впервые, но это не так. Со мной такое часто случается, иногда я просто вылетаю из реальности, забывая всё. Тупо стою и не могу ничего вспомнить. Длится эта фигня от силы минуты, а потом прекращается, как будто и не было. У меня в целом достаточно часто происходят провалы в памяти, могу забыть имя, место, встречу. Причём произойти это может в любой момент, в рандомном месте, не завися ни от чего. Должно быть, это странно, но я привык настолько, что совсем перестал обращать внимания. По-хорошему бы разобраться с этим, но частое посещение лицензированного специалиста — это недешевое удовольствие, тем более с моей копеечной зарплатой доставщика, которой еле хватает на жизнь. Да и вообще зачем? Пью таблетки и на том спасибо, а почему так происходит и когда началось, я и сам не знаю, не помню. Хотя, ловя на себе взгляды прохожих, становится стыдно, очень стыдно. Когда люди смотрят на тебя косо и ты этими приступами привлекаешь к себе ещё больше внимания, это, если честно, неприятно. Неприятно осознавать, что с тобой что-то не так. Успокоившись и стряхнув с себя оковы забытья, я с лёгким вздохом повернулся в сторону родного жилища. Неспешно перебирал вялыми ногами, идя вдоль дороги. В глазах редких проходимцев читалась усталость, и в лицах их не было ничего живого, кроме отблеска от фонарей. — «Как же я устал…» Погружённый в свои мысли, я не сразу заметил пушистое тельце, которое шло за мной по пятам и ластилось к моим ногам, пытаясь заполучить немного внимания. Его уже не белая шерсть была мягкой, но выглядела грязной и свалявшейся, а глаза, покрытые гноем, были тусклыми, но живыми. Я остановился, и уличный кот, перестав тереться об мою штанину, поднял голову, почувствовав на себе взгляд. — Прости, малыш, мне нечем тебя угостить. У меня ничего нет… — Тихо сказал я коту, опускаясь на жёрдочки. Я осторожно протянул ему руку, чтобы тот мог принюхаться к ней. Блохастый сначала настороженно прижался и распушился, недоверчиво шипя от резких движений, ну или от моих слов про отсутствие угощения, но потом, видимо осмелев и не почуяв угрозы, потерся мордой уже об мою ладонь. Гладя кота по спине и хвосту, я, не брезгуя от грязи и блох, молча продолжал почёсывать его за ухом, от чего тот громко мурчал. Он упал на бок, не боясь пыльного освальда, оголяя мне своё уязвимое место, демонстрируя достаточно упитанный живот — похоже, засранца подкармливают — это радует. Не устояв от искушения пушистика, я пустил пальцы в мягкую шерсть. Грустно, но искренне улыбаясь тому, как кот, поджимая лапки, балдел от почесушек, запрокинув наглую мордашку. Он щурился от удовольствия, и я почувствовал, как что-то внутри меня всё наполняется теплом. Этот момент был простым, но невероятно значимым. Наслаждаясь моментами ласки, пушистик вдруг насторожился и, перевернувшись на лапы, поднял голову. Его взгляд стал более внимательным, и он медленно отодвинулся от моей руки, смотря куда-то вперёд. Шерсть на его спине начала вставать дыбом, а мурлыканье сменилось на более спокойное сопение. Я посмотрел в ту же сторону, что и кот, но ничего не заметил. Тем временем он, аккуратно меня обойдя, вытянул свой хвост, делая несколько шагов в сторону переулка. Понимая, что коту, скорее всего, просто надоело внимание, я решил не удерживать его, тихо проводив взглядом. Напоследок, перед тем как исчезнуть в тени домов, пушистый обернулся в мою сторону на прощания. Я же, вставая на ноги, в ответ помахал ему ладошкой. Продолжив свой путь уже в гордом одиночестве. Завернув во двор и идя поперёк кирпичной стены родной девятиэтажки, я, не поднимая глаз, смотрю себе под ноги, пиная попадавшиеся алюминиевые банки и другой более мелкий мусор. Лай дворняг, шум машин, чьи-то пьяные разговоры, и всё это сливается в один сплошной гул, от которого наушники уже не спасали. На улице пахло выхлопами, газами, промышленными отходами, сыростью и слякотью. Начало ноября, скоро придут холода, а я по-прежнему в осеннем. Отмораживаю себе пальцы, экономя на тёплой одежде. Идя в окружении хрущёв — увидавших стариков, они давили, сгорбились над головой, причитая в такт бабкам на лавке. Вышедшие соседи, невзирая на холод, выходили в тапках выкинуть мусор и выкурить очередную пачку. Солнце ушло за рамки картины неизвестного автора, у которого закончились краски и он пытал свою работу углём и формопластом. Тёмные ветвистые кроны голых стволов на контрасте дымчатых силуэтов и неровных многоэтажек заполнили белый холст, наполняя унынием глаза смотрящего. Чьи-то крики заставили поднять голову и оглянуться в сторону площадки. Какие-то дети, укутанные до пяток, играют в войну, войну, где все на одного. Они громко кричали, их научили, как не стать этим одним, на которого нацелились другие. И эта игра ударила меня куда-то за ребро. Напомнила о чём-то, что давно прошло, и это что-то пробивает на сухую ностальгию. Ничего не меняется, ничего… Ко всему привыкаешь, говорили они, и к обыденной рутине, и к головной боли, и к жестокости, насилию, несправедливости, ты тоже привыкнешь. А ведь раньше мечтательный мальчик пестрил жизнерадостную, и каждый день был для него как новое приключение в иные миры… Вот бы вернуть то беззаботное детство и в каждой палке видеть алмазный меч, чтоб отбиваться от злейших врагов в виде скелетов и зомбиков, а на деле от крапивы и ос. Вернуться туда, где первый встречный — твой новый верный друг. В ту пару безграничных фантазий. Тогда трава была зеленее, а солнце светило теплее и ярче. Но время скоротечно, оно прошло, и его не вернуть… Когда-то я был сущим оптимистом, главным героем своей истории. Смотрел на жизнь сквозь солнечные очки, стараясь помочь всем и каждому, но, знаете, жизнь жестока к только что оперившимся птенцам. Искра угасла в моих глазах, она потухла в моей груди. И попытка взлететь не увенчалась успехом, я упал, разбился об реальность, сломав оба крыла. Обрекая себя запрокинув голову смотреть на небо с завистью и детской обидой на тех, у кого получилось. Получилось не упасть, как этот бесцельно сдохнувший голубь, что лежит на асфальте вторую неделю, и даже бездомные собаки брезгали его жрать. В своих раздумьях я не заметил, как уже подходил к пункту назначения. Осталось совсем немного. Вот знакомая куча мусора, разбитое окно соседей, очередная серая труба и та самая трещина на асфальте. Всё напоминало о прошедшем, которое, увы, я помню смутно, короткими выцветшими фрагментами. Старенький кондиционер барахлит сверху, его одиночную арию перебивает гром вдали, а пара искр в тучах остались мной не замечены. В голове гудело, болеть на ногах не лучшая идея, но что поделать, больничный не оплачивается. Глубоко вдохнув сухой воздух полной грудью, я осёкся от боли, кольнувшей где-то в лёгких. — Последний глоток не такой уж и свежего воздуха, да? — саркастично было мной подмечено. И да, сказал я это вслух. Уж простите. Дурная привычка под названием одиночество. Еле донеся свою тушу под навес, я остановился. Ключ от подъезда был мной благополучно утерян, да и не нужен он, домофон и так был сломан. Одним резким рывком я открываю себе проход, замирая у порога. Постояв и потупив у входа пару секунд, загружаясь, всё же захожу внутрь. Подъезд встречает меня с распростёртыми объятиями, своей серостью и сыростью. Облезлая изумрудная краска только на половину стены, ещё с времён СССР, нагнетала и отдавала ещё большим уныние. Потрескавшийся штукатурка кусками слезала со стен, рассыпаясь пеплом по грязному кафелю — ремонта здесь не было ещё со строительства. Перед входом слева висела доска объявлений, по ней можно изучить возраст дома, как по древесным кольцам: — «Интересно, её хоть раз очищали от этой макулатуры?» В углу подъезда смирено покоилась мусорка, полная скомканной рекламы из почтовых ящиков: — «Зачем её вообще рассылают? Это спам, понятно же.» Отдельной мистикой для меня всегда были пятна непонятного происхождения на стенах и потолках. В свободную минутку, ожидания такси или друга, люблю на придумывать всякие истории причин их появления тут. Сверху под потолком установлена всегда холодная батарея, она протекала, и капли падали в железное ведро. Оно тут целую вечность стоит. Звук капанья уже стал частичкой атмосферы этого места, как и жужжания люминесцентной лампы, что светила противно жёлтым, иногда моргая из-за скачков электричества. По старой доброй традиции я пнул ни в чём неповинное ведро. Звук эхом раздался по этажам, заставляя сжаться и зажмуриться. Вроде уже не ребёнок, а всё равно веду себя иногда как детё малое. Потеряв всякий интерес к железяке, прохожу чуть глубже, прямиком к почтовым ящикам. Ничего необычного, самые простые ячейки для газет и другой бумажной ерунды. Они явно повидали немалое. Лишь единицы из них закрывались, и то не открывались потом. Исключительно руководствуясь любопытством, я подошёл к одному из них, так посмотреть. На помятой почтовой урне был выведен номер квартиры, первая цифра была вроде бы два, а вторую фиг разберёшь. — «Я только посмотрю и положу обратно, никто и не заметит.» — Открыв злосчастную дверцу и в очередной раз поморщившись от неприятного скрипа, приглушённого наушниками, лезу рукою внутрь, доставая содержимое. — «Квитки, реклама… Хм, а вот это интересно. Книга „Виноваты звёзды”. Эээ, что-то типа романа…? Вроде бы. Так, стоп, это же ящик Молли. Не поверю, что она ТАКОЕ читает.» — Покрутив в руках произведения, я попытался аккуратно запихнуть всё обратно в ящик. Порефериным зрением замечая ещё один вмятый ящик, в углу которого ключом было выцарапано Б+Д=♡. — «Гляну одним глазком, честное слово.» — Когда-нибудь моё любопытство сыграет со мной злую шутку. Но это будет когда-нибудь, и уж точно не сейчас. — «О, помимо рекламного мусора и некрупной посылки тут ещё и журнальчик. Кто-то ещё выписывает бумажные журналы? Похоже, про игры, интересно, надо поискать электронную версию в интернете.» — Сделав заметку, я сфоткал нужную страницу бумажного сборника на телефон. Оставляя наконец-то в покое чужие почтовый мусоросборники, я перевёл взгляд на свой. Местами вмятый и ржавый, он разместился в самом нижнем углу. Раньше, помню, как только сюда заехал, радовался, что он у меня целый и открывается без проблем, сейчас же его и закрыть было невозможно. Какая-то шпана взломала дверцу и выкрала оттуда всё содержимое. Я подавал заявление в полицию, по просьбе Ричи, они обещали найти злоумышленников и на выделенные государственные средства от моих же выплаченных налогов возместить нанесённый ущерб. Но, как я скромно могу заметить, моим заявлением они подтёрли себе зад. И на что я только надеялся, когда писал заяву на испорченый почтовый ящик и украденную почту? — «Надо бы посмотреть, не прислали ли мне квитанцию об оплате электроэнергии и газа, и ещё какой-нибудь „нужной”годноты.» — Поддев пальцем не закрытую дверцу, что с трудом поддалась моему напору, я, не долго думая, закидываю внутрь ладонь и пытаюсь нащупать расписку, но нахожу не только её. — Что за…?! Бляха муха! Какого фига! — возмущено сказал я, вытягивая оттуда всякий мусор вместе с злосчастным конвертом. Похоже, какие-то уроды намерено напихали в мой ящик бумажек и фантиков. — «Вот мелочь пузатая! Им заняться что ли нечем!? Да если бы не моя мягкохарактерность…?! Ах… Я не могу злится на детей… Сам таким был…» Недовольно выкидывая мусор в урну, замечаю на своей руке полупрозрачную паутину. Моё лицо исказилось, а сердце пропустило удар. По телу пробежали мурашки. Я аккуратно попытался обгрызенными ногтями зацепить творение паукообразного, чтобы убрать её со своей несчастной конечности. Паук, наверное, давно уполз, оставив свой хлипкий домик в поисках убежища получше, и это, пожалуй, единственное, что меня успокаивало. Или быть может он выпил зелья невидимости? Да нет, бред какой-то. Удар тамбурной двери о стену заставляет вздрогнуть и обернуться на источник звука. В подъезд вошёл высокий парень, окутанный тенью своей чёрной толстовки, из-под которой были видны серые наушники, небрежно сброшенные на шею. В руках он держал продукты из круглосуточного магазинчика. Пакет просвечивал, поэтому можно было увидеть его наполнения в виде всякой дряни быстрого приготовления, от вида которых моё лицо невольно скривилось в усмешке. Банальщина, что сказать. Парень замер на пороге, и его глаза, скрытые тенью капюшона, метнулись в мою сторону. Этот взгляд был коротким, но пронзительным, казалось, он пытался прожечь меня насквозь. Затем, с внезапной резкостью, он отвёл глаза в сторону, словно я был чем-то, что вызывало в нём лишь раздражение и неприязнь. Его хмурое лицо, изборождённое морщинами, и угрюмая походка выдавали подростка, который явно не в духе. Проходя мимо, он намерено толкнул меня плечом, и я недовольно нахмурился, чувствуя, как его движение отозвалось внутри меня лёгкой вспышкой негодования: — «Что? Чё я сделал!? Это потому что я выгляжу как чмо? Между прочим, мама мне всегда говорила, что я у неё самый красивый! Понял!» — Согласен, не очень, но что я могу поделать? Я молча проводил его взглядом, пытаясь понять, что могло вызвать такую реакцию, но в его поведении не было ничего, что могло бы дать мне ответ. Он больше не обращал на меня никакого внимания, продолжая дальше хлюпать в сторону лифта. Хлюпать? — «Неужели пока я, как крыса, рылся в чужих почтовых ящиках, на улице начался ливень...? Поэтому он такой злюка?» Не отводя глаз с токсичного подростка, я продолжал неспокойно всматриваться в его силуэт до момента, пока он не исчез в шахте лифта. — «Он жилец? Странно, я его не видел, хотя вроде как знаю почти всех соседей. Может, он приехал к кому-то в гости или недавно заехал? Или я его не узнал?... Забыл?... Нет, ну только не снова…» Я приложил руки к горячему лбу в попытке успокоить нервы. Однако ритмичный звук чужих шагов вывел меня из раздумий.***
