Faithful way

・Совпадение・

***

20:46

   Цоканье каблуков разносилось по подъезду, отражаясь об стены вместе с отрывками диалога. Приглушенно искаженные голоса доносились этажами выше. Воздух оказывается пропитан терпким ароматом стойкого парфюма. Его едкие нотки въедались в стены, безжалостно щекоча ноздри. Этот сладкий запах обрывал тревожные мысли, роившиеся в голове, как голодные птицы. Шум шагов заставил повернуть голову в сторону лестничного проёма, откуда показалась знакомая девушка.    — «Молли? Какое совпадение…»    Да, это та самая соседка, в чьем почтовом ящике я так нагло рылся пару минут назад. Имея наглость копаться в чужих посылках, пока никто не видит. Пора бы завязывать с этой хренью. Наверное. Я подумаю.    Девушка по имени Молли живёт на пятом этаже нашей девятиэтажки. У неё карие глаза и светлые блондинистые волосы, которые сейчас были собраны в неаккуратный пучок на скорую руку. Что удивительно для ярой перфекционистки, которую нервирует лишь один мой вечно неряшливый вид.     На моём контрасте она всегда одета в строгие костюмы, только вышедшие из-под утюга, без единой складки. Чёрная юбка-карандаш, капроновые колготки и белая рубашка с пиджаком — приевшаяся классика неотъемлемой части её самой, что сейчас разбавляется лишь в спешке накинутым пальто. Я никогда и не видел её в чём-то ином, я вообще не уверен, что она носит что-то кроме рабочей униформы.     Кстати насчёт работы, если не ошибаюсь, та занимается архивами, возится с бумажками и другой макулатурой за деньги. Даже в выходные её можно было увидеть измучено идущей по двору с большой сумкой, полной папок и документов. Она как будто в заложниках у офиса, хотя по актуальным бабушкиным сплетням зарабатывает она хорошо и могла бы давно съехать с этой дыры в более благоприятный район.    Между прочим, информация, предоставленная старушками у подъезда, самая свежая, как пирожки на вокзале. В основном мы видимся с этими приятными дамами рано утром, когда я убегаю на работу. Внуки и дети их не навещают, от чего старушки совсем зачахли, поэтому я и не упускаю возможности перекинуться с ними парой-тройкой слов. Им приятно, а мне несложно. Да и, если быть честным, мне нравится посплетничать с ними о том и о сём. Они хорошие и улыбчивые собеседницы с многолетним опытом, и, на удивление, у нас много общих тем для разговора.     В отличие от Молли, всё, что нас с ней объединяет, это то, что мы оба трудоголики, причём я вынужденный. По этой причине мы часто пересекаемся, то в подъезде, то на улице. Но несмотря на это у нас редко завязывается диалог, и это не потому, что у нас нет тем для разговоров. Нет, просто она ну… достаточно специфичная, как оказалось, любительница плаксивых романов. Её манера речи, пропитанная сарказмом и агрессией, отталкивает, а привычка смотреть собеседнику прямо в глаза пробирает до мурашек, вынуждая чувствовать себя неуютно. Поэтому мы редко разговариваем, довольствуясь коротким «здравствуйте» и «до свидание».    Необязательная вежливость, порою неуместная и навязанная, до невозможности раздражает. Одно, когда ты вежлив по наитию, другое, когда это «вежливо» насильно-принудительно. Вы не подумайте, я ничего не имею против любезностей. Я и сам достаточно общительный человек, хоть по мне так и не скажешь из-за моей молчаливости и паранои, но всему должен быть предел. И вообще, когда тебя просит миленькая бабуленька о помощи из-за того, что она по состоянию здоровья не может сделать какие-то элементарные для тебя дела, это грех не помочь. Но, блин, когда ты швыряешь свои пакеты, причём лёгкие, не тяжёлые пакеты, в незнакомого человека и нагло приказным тоном велишь куда-то их за тебя отнести, да ещё так, как будто тебе априори все должны и обязаны, это уже просто хамство! «Ой, придержи дверь, ты же джентельмен. Где твои манеры? Уступи даме место, ты же мужчина, ты не можешь устать. Веди себя подобающе. Сделай это, сделай то». Ну я, конечно, дверь подержал, место уступил и донёс пакеты, а в конце зачем-то сказал спасибо, но не суть. Я правда люблю помогать и с удовольствием предложу кому-то помощь, если она нужна, но не нужно делать из меня какого-то мальчика на побегушках.    — Да чёрт тебя дери, где же она?! —     Еле слышный женский шёпот дошёл до моих ушей. Мгновение, и я осёкся. Молли, не скрывая паники, в спешке копошилась в рабочей сумке, напоминающей советский портфель с лямкой на плечо, она лихорадочно перебирала содержимое. Спотыкаясь об кривые ступени, на которых и бомжи поспали, и алкаши поблевали, она одновременно с этим пыталась вести разговор по телефону, зажатому между свободным плечом и ухом. Из динамика доносился раздражённый мужской голос, требующий немедленного ответа. Каждое его слово звучало как оглушающий выстрел, и я чувствовал, как её нервы натягиваются до предела, подобно струнам.    — Да иду я, иду! — наконец раздражённо пробормотала она, не отрывая глаз от содержимого сумки. — Буду на месте через двадцать минут.    Вытащив какую-то папку с документами, соседка с облегчением выдохнула и, убедившись, что ничего не забыла, спустилась на первый этаж. Неожиданно ее пристальный взгляд, полный неоднозначности и удивления, упал на меня, и я тут же отпрянул от шкафчиков, боясь быть застуканным. Её лицо переменилось, и она, гневно сузив глаза, с каким-то недовольством начала бесстыдно прожигать во мне дыру. Я улыбнулся и мгновенно напрягся, вжал булки и выпрямил плечи.    — «Да… Да, ё-моё, что я сделал не так-то?» — складывалось впечатление, словно она знает обо мне намного больше, чем я думаю, хотя до этого я никогда не замечал, чтобы она проявляла к моей персоне хоть какой-то интерес. Сначала тот парень, теперь она. Они думают, я по их гневному взгляду пойму, что не так, я не пойму, что не так. Я же дебил, по мнению многих. Поэтому, стараясь выглядеть максимально неприметно, я скорчил наитупейшее лицо из своего арсенала и уставился на неё в ответ. Но от моих действий она лишь сильнее свела брови к переносице, уже не скрывая подозрения. По моей спине пробежали мурашки, и я постарался отвести куда-нибудь взгляд, но всё безуспешно.     Фыркнув Молли вздёрнула головой слегка приоткрыла рот, намереваясь что-то спросить. Как вдруг, опомнившись, сбросила вызов. Обрывая уже разозлённого от отсутствия ответа собеседника по ту сторону трубки коротким: — Я перезвоню.    — «Бля…» — подумал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Этот взгляд, полный осуждения и недовольства, — вечный предвестник чего-то плохого. В каждом фильме, где звучала эта злосчастная фраза, после следовал серьезный разговор, который никогда ничем хорошим не заканчивался.    — «Это из-за того, что я копался в её почтовом ящике? Она спалила меня? Да вроде бы нет, не могла. Или могла? А вдруг она камеры повесила!» — Первые мысли всегда самые тупые, особенно когда я нервничаю. Это словно рефлекс: голова на автомате в первую очередь выдаёт что-то комичное или абсурдное. Как если бы мой мозг работал на автопилоте, выдавая случайные и часто нелепые идеи, когда я нахожусь в стрессовой ситуации. Я не пытаюсь оправдаться, просто это факт. Честно.    — «Ну, хотя нет, подожди. Какие камеры? Бред же какой-то. Если бы она знала, что я роюсь в её почте, то давно бы написала на меня жалобу. Так что дело не в этом. А если бы она спалила меня прям сейчас, то, скорее всего, начала бы отчитывать, а не пялиться. Ведь обычно, когда люди застукивают меня с поличным за рысканье в их вещах, то они тут же начинают вопить, истерить и угрожать полицией. Следовательно, возмущена она явно чем-то другим». — Ну вот прогресс. Молодец, Лололошка.    — «А может, она прознала, что я мусорю на улице? Тогда в чём претензии? Так вроде все делают, нет? Или она видела, как я не убрал за Персиком на той неделе? А что я мог поделать, у меня пакеты закончились. Не руками же убирать?» — А, нет, походу переоценил себя.    Пока я пытался размышлять о происходящем, она успела незаметно убрать телефон в карман и уже направлялась в мою сторону. Поправив лямку на плече, соседка, подойдя чуть ближе, остановилась и, будто решая, стоит ли начинать разговор, смяла губы в тонкую полоску, прикусывая красную помаду. В воздухе повисло напряжение, её робкие движения были полны уверенности, но, приглядевшись, в глазах можно было прочесть лёгкую тревогу, смешанную с нотками нерешительности. Её взгляд ни на секунду не отводился от моих глаз, и я почувствовал, как она пытается собраться с мыслями. Но на все её действия я лишь невольно икнул — похоже, перенервничал, от чего и остался стоять как вкопанный.    Она заговорила, и её голос звучал твёрдо, с неуловимой насмешкой, но в нём проскальзывала едва уловимая дрожь, что разоблачала попытку скрыть волнение:    — Здравствуйте. Дейвисон, —произнесла она это с едва заметным акцентом, выделяя мою фамилию намеренной паузой. Прикусив нижнюю губу, а затем проведя языком по верхней, она, как я понял, пыталась сосредоточиться. Уголки её губ слегка приподнялись в попытке изобразить дружелюбную улыбку, которая, надо признать, выходила гораздо естественнее моей. Она медленно поправила очки, аккуратно, почти с трепетом подталкивая их к переносице. Мной не осталось не замечено и то, как её руки, лежащие на лямке рабочей сумки, нервно сжимались и разжимались в безмолвной борьбе.    — Здравствуйте … — «Я не знаю её фамилии. А откуда мне её нужно было знать? И вообще откуда она знает мою фамилию? Я ей её не говорил. И что мне делать?» — Я неестественно прокашлялся в кулак, как будто всё так и должно быть. Получилось не очень. Она не поверила и странно посмотрела на меня. Поэтому, чтобы сгладить неловкий момент и скрыть собственное смущение, я протянул ей руку для приветствия. Но в моей ладони всё ещё был злосчастный конверт с квитанцией за газ. Неловко улыбнувшись, я спешно сунул его в карман синих джинс, беспощадно сминая бумагу, ощущая, как мои щеки ещё сильнее заливает румянец.    — Ам… Хорошая сегодня погодка. Не правда ли? — невзначай бросила та. — «Что ты хочешь от меня, женщина?» — Ей не была интересна погода, ей нужно было только найти предлог, чтобы начать диалог. И пока я продолжал стоять оловянным солдатиком, красным от смущения, она в ожидании реакции на свои слова вновь меняет положение лямки. Похоже, сумка была тяжелой из-за документов, отчего и народилась скатиться с плеча. Но беспокоило меня отнюдь не это, скорее отвлекало, а то, что Молли никогда, повторяю, никогда за четыре года проживания в одном доме не заводила со мной хоть какой-нибудь разговор. От чего её попытки его начать воспринимались как что-то вот выходящее.    — «Погода? Хорошая? Это она пытается завести непринуждённую беседу или что?» — Опустил брови я, слегка щурясь от неверия, вновь икнул. Я прекрасно осознавал, что такое поведение говорило о том, что ей что-то было нужно от меня. Но малый шанс того, что я всё же был подозреваемым в рысканье чужого почтового ящика, не позволял мне расслабить булки. От чего и молчал, надеясь на лучший исход, до тех пор, пока не понял, что что-то да ответить придётся. Знаю я характер Молли, наслышан.    — Эээ… На улице, — начал я, стараясь звучать как можно более спокойно, но мой голос всё равно дрогнул. Я быстро отвёл взгляд, чтобы не встретиться с её пронзительными глазами, и снова перевёл его на неё, надеясь, что она не заметит моего волнения. — Дооождь…?— протяжно добавил я, спрашивая нежели утверждая данный факт, словно сам сомневался в том, что говорю.    Но стоило мне ответить, как её лицо тут же озарилось смущением. Глаза забегали, явно не ожидая такого заявления. Опустив голову, она что-то пробормотала себе под нос, достала телефон из кармана и проверила погоду и время.    — Оу… да. Я знала. Я это знала. —Вопреки очевидному, она говорит обратное, и это «я знала» звучало как защитная реакция, дрессированный рефлекс. Интонация её голоса прозвучала столь недовольно, как будто я сделал что-то неправильное, ошибся, смея сомневаться в её знаниях. Это привело меня в ещё больший ступор, заставляя сильнее не понимать происходящее. Но соседка уже была оскорблена и разочарована моим ответом, хотя на деле нервничала, прикусывая губы.    — Что ж. До свидания, мистер Дейвисон. Ещё увидимся.    — До сви… — Не успел я закончить фразу, как она тут же рванула к выходу. Ее шаги были быстрыми и решительными, словно она боялась, что я смогу ее остановить. Я же остался стоять, растерянно моргая ей вслед, пока дверь не захлопнулась за ней с громким хлопком. — …дание.    — «Писец… Вот это реально странно. И страшно. Боже, как же я пересрался». — отвернувшись от тамбурной двери, я наконец-то выдохнул с облегчением. Расслабив плечи и сгорбив их в изначальное положение, наслаждаюсь мгновением наставшего спокойствия.    Бесят, как же меня бесят все эти внезапные повороты сюжета. Когда судьба в порыве развеять скуку сталкивает с кем-то или чем-то неожиданным. Тем самым выдёргивая из привычного ритма и, признаться, разбавляя приевшуюся рутину повторяющихся дней. Своими случайными встречами, что только кажутся случайными, но на деле всегда имеют скрытый смысл. Вместе с неожиданными совпадениями, которые выбивают из колеи, заставляют нервничать и переживать. И во всей этой суматохе я, как главный герой в нелепом ситкоме, оказываюсь в центре событий. Не знающий, как реагировать шут, коих следует ещё поискать. А ведь я всегда в центре, всегда крайний. Судьба словно играет со мной, подкидывая всё новые и новые испытания. И каждый раз я чувствую себя актёром, что забыл сценарий, но продолжает играть несуразную роль в надежде однажды вспомнить смысл пьесы.    — «Домой, как же я хочу домой. В мягкую кроватку…» —моё воображение уже рисовало образ любимого местечка, где я благополучно растекусь лужицей в обнимку с пушистым другом. Укутанный в мягкое одеялко, позволю себе забыть о будильнике и проспать до часа дня, зная, что впереди долгожданная суббота. Эти мысли окутывали меня теплом, словно нежные объятия, и я расплылся в улыбке, обнимаю предплечья. От чего тело становится всё более ватным, податливо мягким. Мышцы расслаблялись, суставы наливались свинцом, а глаза слипались от усталости, словно я уже там, без забот и тревог. Но стоило мне открыть глаза и взглянуть на лестничный проём, как моим фантазиям тут же пришёл конец.    — «Тц, даа. Подниматься пешком после рабочего дня на девятый этаж — это сдохнуть, не добравшись и до третьего этажа. Мне мои ножки вообще-то ещё нужны, они так-то кормилицы. Как хорошо, что есть лифт». — Так что, не долго думая, держу свой путь к более быстрому и удобному способу подняться наверх. То есть к лифту, что словно врос в многоэтажку, окруженный бетонными стенами, которые, по ощущению, впитали в себя все звуки и тени этого здания. Железная кабина выглядит старой и изношенной: на её поверхности видны царапины, потёртости, пятна от грязи и ржавчины. Всё это словно рассказывало свою историю о годах, проведённых им здесь.    Когда я подхожу ближе, мой взгляд невольно привлекает небольшой клочок бумаги, приклеенный прозрачным скотчем к кнопке вызова. На помятом тетрадном листе, словно вырванном в спешке, было криво написано: «Дорогие соседи, будьте предельно осторожны, кнопки лифта могут быть обос…» Ну а дальше записка обрывается, её оторвали на самом интересном месте. Текст написан неровным почерком, буквы пляшут и косят. На бумаге видны следы пальцев, а в некоторых местах она порвана и затёрта. В углу листа — размытое пятно, которое может быть каплей воды или чем-то более неприятным, зная содержание записки.    — «В какой же дыре я живу…» — ирония проникает в мои мысли, выливаясь в искаженную гримасу омерзения, что смешивалась с горьким смирением. Почти за шесть лет жизни тут я уже не удивляюсь чему-то подобному. Напротив, эта мерзость стала приевшейся обыденностью, частью бесконечной рутины, которая казалась мне всё более тошнотворной, неизбежной. Я почти уверен, что знаю, кто мог это сделать:    — «Какая гадость…» — запрокинув голову, я уставился на рассыпающийся потолок, подрытый венами и гематомами. Моё лицо по-прежнему искажено отвращением, но я, уставший после работы, вновь устремляю свой взор на кнопку и, руководствуясь сухими фактами, с наигранной безразличностью вызываю лифт:    — «Меня ничего не останавливает, я и сам своего рода обосонный, как они говорят... Хотя меня искренне удивляет, что того парня это тоже не остановило. Хотяяяя. Он мог и не почитать».    Старый лифт, словно древний исполин, медленно и со скрипучим стоном начал свой путь вниз. Его механизмы работали с заметным усилием, издавая гул и скрежет. Ворча, будто жалуясь на свою тяжелую ношу, он кряхтел и причитал о своей дальнейшей судьбе. Когда лифт достиг нужного этажа, раздался глухой щелчок, и двери, которые уже давно не закрывались плотно, лишь слегка дрогнули, но остались неподвижны. На пыльных дверцах виднелись пятна облупившейся краски, обнажившей ржавый металл, а из образовавшейся щели между сводами пробивался слабый свет — значит, лифт работает. От того мне стало ясно, что механизм опять заклинило, и двери лифтовой кабины из-за какой-то неисправности на зло заели.    — «Да ну нет! Да вы издеваетесь!» — возмущаясь про себя, я чувствовал, как начинаю закипать от бессильной злости. Но на деле был готов разрыдаться от отчаяния и усталости, которая проникала в каждую клеточку моего тела. Ноги, словно налитые свинцом, гудели после тяжелого рабочего дня. Голова раскалывалась, пульсируя от невыносимого давления, как будто вот-вот взорвёт черепную коробку изнутри. Но подгорающий пердак не собирался так просто сдаваться.    Принимая вызов старого механизма, я, засучив рукава, просовываю кисти рук в узкую щель между дверцами железной коробки. Пальцы упирались в неровные края, царапая холодный металл, что впивался в краснеющие фаланги. Лифт невольно шатнулся от грубости, и я с усилием надавил, раздвинув створки на пару жалких сантиметров. От моего напора пожилая кабина слегка шатнулась на стальных тросах, и в моей голове тут же мелькнула мысль:    — «Если что-то пойдет не так, это будет сугубо моя вина». — Однако мои усилия всё равно были тщетны, лифт не поддавался, сколько бы я ни тужился. Всё в никаку.    Я резко отдёрнул руки, признавая поражение. Дверцы с громким металлическим грохотом столкнулись друг с другом, вновь возвращаясь в изначальное положение. Звук металла о металл вынудил меня отшагнуть на шаг и в предупреждении рефлекторно расставить руки вперёд. Кровь прилила к фалангам, и я тут же взглянул на едва дрожащие от напряжения ладони: глубокие следы от железных полос были отчётливо видны на синеющих подушечках пальцев, напоминая о глупом и самоуверенном решении голыми руками раздвинуть дверцы лифта. Я вытер руки о пуховую жилетку своей рабочей формы. Боль не исчезла, но стала менее острой, и я почувствовал, как она постепенно затухает, оставляя за собой лишь лёгкое покалывание. Глубоко вдохнув, я хмуро посмотрел на металлические своды, которые теперь казались намеренно издевательски непреодолимыми.    — «Вот они, надёжные технологии прошлого века». Сарказм — лучшая защита. Ага, если бы. — «Нет, ну серьёзно, что за день да такой?! Если не одно, то другое. Не хватает ещё, чтобы меня потом, вдобавок, реально обосали!! Так завершающий штрих, блин!» — Всплеснув руками, я не в силах был сдержать нарастающее раздражение.     Неприятности продолжали сыпаться одна за другой, словно автор моей истории решил проверить моё терпение на прочность. Сначала незаслуженный штраф на работе, потом куча фантиков в почтовом ящике, а как же иначе. Квитанция об оплате тоже, если честно, неприятно. Затем токсичный парень, которого я не узнаю или, что ещё хуже, не помню, а следом странная Молли с её непонятным поведением, которое вот ничего хорошего явно не предвещает, жопой чую. И вот теперь, когда я уже вроде бы преодолел все испытания, вдруг неожиданно, по совершенной случайности, лифт отказался везти меня домой. В мою уютную кроватку, где я мог бы с Персиком наконец-то отдохнуть после всего этого дерьма. Но нет, не тут-то было. Это что, смешно по-вашему? Я, конечно, всё понимаю, я не ходячий четырёхлистный клевер, но всё же почему всегда что-то подобное происходит именно со мной? Тот парень спокойно зашёл и доехал до нужного этажа, а я что? Это нечестно! Почему лифт сломался именно на мне?    От такой несправедливости я не сдержался, психанул и со всей силы пнул ногою ни в чём не повинный лифт. От чего кабина издала глухой металлический скрежет и качнулась, как будто показывая, что ей тоже больно. В тот же миг я осознал всю нелепость своего поступка, но сожаление пришло слишком поздно, в отличие от последствий данного действия.     Острая боль моментально пронзила стопу, заставив меня, стиснув зубы, искривить лицо. На мгновение она была настолько сильной, что я не смог сдержать стон и, схватившись за ногу обеими руками, истошно вскрикнул:    — Ай, блин! Ммм, зараза! Хм, да если бы я знал, что будет так больно… —    Тихо чертыхаясь, я прыгал на одном месте, словно ребёнок, отчаянно стараясь удержать равновесие, чтобы не упасть. Боль с каждой секундой утихала, но гнев на себя за этот нелепый и безрассудный поступок становился всё сильнее.    — Хмм, дебил, на фиг я вообще это сделал… — пробормотал я, переставая прыгать и глядя на свою пострадавшую ногу. Боль по-прежнему не давала мне покоя, она пульсировала в моей стопе, отдаваясь в каждую клетку моего тела. Но как только та утихла, я замер, понимая, что только что сделал. Внутри меня все сжалось от стыда и сожаления. Лифт, казалось, тоже был в шоке, он стоял неподвижно, как будто не знал, как реагировать на мое поведение. Вновь запрокинув голову, я скорчил максимально трагичную гримасу в надежде, что лифт всё же сжалится надо мной и простит за наглость. Но желанного чуда не произошло.     — «Что ж, похоже, придётся опять у соседа просить монтировку, чтобы вскрыть эту консервную банку». —    Я разочаровано развернулся на пятках и, направившись в сторону квартиры под номером два, невзначай кидаю взгляд на лестничный проём, уходящий в полумрак. Тень сдержала детали, проявляя размытые очертания, что поблескивали в свете лампы, приобретая чёткость, грань. На серых и грязных ступенях, откуда недавно спускалась Молли, неестественно гармонично расположилась пустая бутылка из тёмного стекла. Нетронутая, она была изящна в декоративной этикетке у горла, поставлена у самого края.    — «Дорогая, кажется, из-под вина? Ха, походу, у нас в подъезде завелись ленивые гурманы».

***

   Чем глубже в подъезд, тем прохладней стены. Они выглядят забытыми, поглощёнными временем и грязью, растерявшими былые тона. На облупившейся поверхности видны трещины, в безмолвии рассказывающие свои истории. Здесь пахнет затхлостью с примесью табачного дыма и белой пылью, что оседает в лёгких при каждом вдохе. Вокруг царит гнетущая тишина, звон в ушах нарушается лишь шуршанием моих кроссовок и тихим капаньем протекающей батареей. С каждым шагом в глубь неровное освещение тускнело в полумраке подъезда. Тени играют на стенах, будто живые, они наблюдают из-за углов тысячью глазами.    Опустив голову, я скользил взглядом по старому покрытию неопределённого цвета, когда вдруг заметил её. Лежавшую в углу, у стенки, неподвижно, холодно, безымянно, молча. Её перья взъерошены и мокры, изуродовано плешивы, а ведь кто-то столь безжалостно обошёлся с её нежностью.    «Птичку жалко…» — невольно, почти по детски пронеслось у меня в голове. Она влетела сюда в надежде согреться, но, нахохлившись, забилась в даль, словно прячась от чего-то гораздо более страшного, чем просто холод. Её присутствие вызывает во мне странное, почти болезненное, но столь знакомое чувство. Невольно остановившись, я был не в силах отвести взгляд. Маленькая, размером с ладошку, она кажется такой беззащитной и хрупкой, лежа там, в этом тёмном уголке, где её никто не замечает. Меня охватывает глубокое отчаяние, смешанное с немой скорбью и жалостью. Я не знаю, как долго она здесь, ведь вчера её не было, от чего её бесцельная смерть кажется ещё более трагичной.    Дойдя до самого конца, передо мной предстала старая советская дверь с неровной обивкой из тёмно-бордовой кожи. Она, словно пережившая не одно десятилетие, выглядела изношенной и усталой. На её мягкой поверхности, чуть выше глазка, была прибита золотая цифра два под стать цвету дверной ручки. Позолоченная краска потускнела и, облупившись, крошилась вниз на грязный коврик для обуви, что был небрежно сдвинут и помят. Рядом с ним валялось сломанное детское ведёрко для песка — забытая игрушка, в неё давно уже не играли, оставив как напоминание о детстве, тут, меж ржавых труб. Наполовину окрашенные в зелёно-синий, они росли из пола, собою пробивали потолок. Однако мой взгляд привлекал пожелтевший звонок, чьи провода уходили в потолок, теряясь среди других неразборчиво закрученных кабелей, что уходили в стены. Из которых доносились раздражающие звуки дрели, и это монотонное гудение, которое не прекращалось ни на минуту, выводило из себя.    — «Опять он сверлит… Может, он всю квартиру полками обвесил или контурную подсветку по всему периметру задумал. Что там можно сверлить с утра до вечера каждый божий день?» —    Сосед был человеком необщительным, резким и грубым. Его присутствие ощущалось, но не через присутствие, а через звуки дрели, сменяющиеся телевизором, и маты, что не редко доносились из глубин квартиры. Он был сущим затворником и редко выходил наружу. Существуя лишь в своих четырёх стенах, живя своей рутиной, не пересекающейся с моей. Я почти ничего о нем не знал, кроме того, что он в разводе и переехал сюда относительно недавно, всего несколько месяцев назад. Сразу же после заселения он взялся за ремонт, который начался с оглушительного грохота дрели и не утихает до сих пор. И если моя память меня, как обычно бывает, не подводит, то его вроде бы зовут Реджинальд. Хотя я никогда не слышал, чтобы он называл свое имя, но оно всплывает в голове, как будто я знаю его давно, но забыл. Снова. Снова я ловлю себя на мысли, что что-то забыл.    Я решительно надавил на звонок, но ответом мне была лишь тишина. Спустя несколько напряжённых секунд я вновь коснулся кнопки, и снова ничего не произошло, только сухое молчание.    — «Чёрт возьми, неужели звонок сдох? А-э-э-э, да что ж такое-то?» — раздражённо подумал я, вынуждено постучав костяшками по двери, звук удара получился глухим из-за мягкой поверхности кожи. В каком-то смысле смиряясь с очередной неудачей, я вновь постучал в дверь, без надежды, просто так, чтобы не сдаваться с первой попытки. Ожидаемо ничего. С досады я со злостью ударил сильнее, но звук удара от этого не стал громче, увы, он был таким же тупым, и это бесполезное усилие только усиливало моё недавно остывшее раздражение.    — «Звук дрели настолько громкий, что достучаться просто невозможно». Наконец осознание накрыло меня, словно ледяной волной, принося лишь горькое разочарование. Стоя перед этой дверью, как перед невидимой преградой, я чувствовал, как моё нетерпение иссякает, перерастая в раздражение: «Может быть, попробовать выбить её? Ну нет, я что, дурной, это даже не крайняя мера. Крайняя мера — поднимается пешком». Я отошёл на пару шагов и ещё раз внимательно осмотрел дверь, а после огляделся по сторонам, замечая старый электрический щиток, стоявший неподалёку. Решение проблемы было очевидным, и я не мог не улыбнуться, осознавая, что топать до квартиры мне сегодня не придётся.    — «Надо бы ему повыбивать пару пробок».    Сделав пару шагов, я подхожу к железному ящику, окрашенному в цвет стены, который расположился слева от двери соседа. Его металлическая поверхность покрыта разводами, а на ней видны следы пальцев. Аккуратно подцепив края, я открываю дверцу, и она со скрипом поддаётся. Внутри стального ящика было темно и пыльно. Старый металл окрашен в едрёно-изумрудный под стать стенам, обсыпаясь хлопьями на пол. Жёлтые гнедые провода сплетаются с красными и синими, переплетаются друг с другом, путаясь и завязываясь в узлы, они образуют хаотичный лабиринт. Однако мой взгляд цепляется за правый угол щитка. Из темноты на меня в ответ уставилось восемь маленьких красных глаз.    — Ааааааааааааа!!!    Я, как кошка при виде огурца, отпрыгнул от щитка и его обитателя на добрые пару метров. От страха у меня ёкнуло сердце и на мгновение потемнело в глазах. Сгорбившись в две погибели, я ладонями упёрся в колени, стараясь отдышаться. В воздухе витала пыль, что хлопьями разлетелась в разные стороны от моего резкого движения, этот запах, смешанный с чем-то металлическим, только усиливал ощущение одинокого столкновения. Пот струйками стекал по лицу, капли падали на грязный пол, оставляя влажные следы. Я закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но перед внутренним взором всё ещё маячила тёмная фигура, скрытая в стенах щитка.    В самом дальнем и сухом углу притаился крошечный домик насекомоядного соседа. Его стены — тонкая сеть из едва заметных нитей, что изящно переплетаются между собой, формируя замысловатый узор скромного убежища. Паутина, сотканная из тончайшего шёлка, покоилась в тени приборов и проводов, почти сливаясь с окружающей темнотой. Этот хрупкий шедевр природы, сплетённый с изяществом и точностью, создавал прочные сети для крошечных мушек. Умело сплетая кабеля и датчики, превращая их в часть своего замысловатого искусства.    В середине ювелирной работы сидел паук. Он огромный, с массивным телом и толстенным брюхом. У него восемь волосатых ног, каждая из которых заканчивается острым коготком. Его размеры были ошеломляющими — он был огромным, как миниатюрный тарантул, и я не мог поверить, что такое существо может обитать в нашем доме. Глаза паукообразного, сверкающие в темноте, как предупреждающие прожектора, не мигая смотрели прямо на меня, и этот взгляд кажется осмысленным, оттого ещё более жутким. Есть вероятность того, что ту бедную синицу прикончила эта гигантская тварь?    — Сссс... самый лучший день! — Я чуть не выругался в слу пытаясь успокоиться нервы. — Проходил вчера. ~ — Господи, какой же стыд. Я ещё и вслух. Нет-нет-нет, я, пожалуй, это оставлю без комментариев. Мне достаточно паука в щитке.    Страх паукообразных был со мной ещё с времён начальной школы. Не помню конкретно, откуда он взялся и когда именно всё началось. В памяти всплывают только воспоминания о маленьком затхлом погребе. Где среди пыльных банок и ветхих вещей копошилось ветвистое многовековое поколение арахнаидов — от самых мелких до гигантов размером с мою тогдашнюю ладошку. Их шевелящиеся тела, похожие на живые пульсирующие нити, вызывали во мне страх и отвращение. Сидя там на холодном полу, я дрожал, прижавшись спиной к забитым полкам. Они наблюдали за мной со всех сторон, а я смотрел на них снизу вверх, видя, как эти красноглазые создания спускаются вниз на тонких лесках. Что я делал в погребе один, я не знаю. Точнее, уже не помню. Однако страх вместе с памятью о его причине не ушёл, осел где-то в подсознании, по сей день напоминая о своём существовании.    Воспоминания о прошлом даются с трудом. Большая часть из них исказилась временем, отполировалась бессознательным и вовсе забылась возрастом. Теперь они приходят только во снах, в мимолётных ощущениях дежавю, хранясь в памятных вещах и фотографиях, что с каждым днём в моём доме становится всё меньше и меньше.    Моё слабое сердце по-прежнему стучало ритмичным эхом в ушах, а от резкого скачка заболело в грудном отсеке. Кислород стал тяжелее от искусственного снега, и я, преодолевая слабость, набрал его в лёгкие, пытаясь стабилизировать неровное дыхание, медленно выдыхая через нос.    — «Боже! Зачем так пугать-то?!» — возмутившись от злости, я аккуратно выпрямился, рукою держа недовольно колешую поясницу, последствие бабушкиных сплетней.    — Паук. Паааук. Мать твою, паук! Серьёзно? Нет, ну я, просто. Мне, похоже, придётся ночевать прям здесь. Ну вот, вот прям тут, на коврике. Да?! Я домой вообще попаду сегодня? Я спать хочу... — Всё это я сказал вслух, не сдерживаясь, не подбирая слов. Мои эмоции нескончаемым потоком вырывались наружу, от злости до грусти. Я размахивал руками, корчил гримасы и таскал пальцем на ни в чём не повинный коврик соседа. Но силы иссякли, вынуждая мне прекратить истерику и, глубоко выдохнув, успокоиться.    — Ты чего визжишь, как девочка, так ещё и запел старьё. Паучков боишься?)— под левым ухом с усмешкой раздался невнятный шёпот, словно кто-то шептал прямо в ухо, а в нос ударил слабый, но знакомый аромат сирени с крыжовником. Лёгкие нотки мяты смешались с едва уловимым запахом манго и, возможно, чуть-чуть табака.     — Чепуху не неси, ничего я не боюсь! — на автомате вырвалось с моих обветренных губ. Не поворачивая головы, эти слова убедительно прозвучали только для меня. Закатив глаза и скорчив недовольную моську, я пытался скрыть доказательства лжи. Моему наигранному возмущению не было предела, не было смысла. Как и безнадёжному шансу убедить не видного мне собеседника, что, по ощущению, расплывался в улыбке, зная о своей правоте. Но в противоречию сказанному мной ранее, были мои мысли:    — «Ещё как боюсь! И в каком смысле старьё!? Нормальный трек…»    Мне потребовалось секунды три, чтобы до меня наконец-то дошло…    — «Стоп, что?»      

***