Короче я его украл

На следующий день я выяснил две вещи. Первое — что какая-то сука и правда жалобно выла, но я списал вой на бродячего бобика и быстро уснул. Второе — Павлик реально меня избегал. С собакой было всё понятно. Объедки которые я оставлял в плошке у домика на утро были дочиста съедены, а вот Пашка… Избегал меня настолько удачно, что машины на месте не было. Это он, значит, в крысу меня спящего не побоялся и обшмонал, нашёл ключи, каким-то чудом руль прикрутил. Хотя, он же инженер, придумал как-то. И пока я спал — уехал. Вот же падла свободолюбивая. Я взял топор и пошёл по примятой траве. Не то, чтобы я был так уверен, что Пашка не сумеет найти дорогу так же по следам от колёс, просто было интересно как далеко он смог уехать прежде чем заблудился. Я же не совсем дурак был, чтобы не путать следы. Как говорил один мой кореш — нельзя недооценивать предсказуемость тупизны. Мой бедный джип Павлик загнал в тупик из ельника в паре километров от домика, где следы обрывались, а сдать назад тоже не вышло — заднее левое колесо зацепилось за торчащий из земли корень и от усилий только глубже закопалось в землю. Паша сидел за рулём и стеклянно смотрел перед собой. Когда я хлопнул ладонью по крыше и окликнул его, он даже не вздрогнул. — Ты там живой? Паша отмер и понуро опустил голову. — Открывай. Дверь открылась. — Выходи. Не надышавшись перед смертью, спустя минуту Паша вылез, хотя я и сам мог его выволочь. Но смысл. — Ну и чо? Не получилось не фортануло, да? — хмыкнул я, помахивая топором. Паша молчал, вжав голову в плечи и не поднимал на меня своих бесстыжих глаз. — Скажи честно, ты чо, долбоёб? — едва сдерживая бешенство спросил я. — Я тебе чо, по-нерусски сказал, что тебе в город нельзя или как? Так я ещё раз скажу — тебе нельзя в город, тебя там пришьют. А за то, что я тебя не убил, да ещё прикрыл, меня тоже за компанию. Чтоб мы вместе потом в одной ямке лежали. Хочешь в яму со мной, а? — ткнул его пальцем в лоб. — Посмертно, — я ещё раз ткнул, уже в плечо, чтобы он наконец голову поднял, но он только ещё сильнее сжался и покачивался от моих тычков. — Чо, не нравится? Не нравится перспективка? Уже не так весело? — Я ткнул сильнее и Павлик чуть не упал на открытую дверь. — Сейчас, надеюсь, дошло? Или мне тебя на цепь посадить? Вместо бобика. М? А то я могу. Цепь лежит в багажнике. Короткая правда… — Не надо, — едва слышно выдохнул Паша. Только сейчас я заметил, что он весь дрожал. Кажется, я опять перегнул палку. Хотел припугнуть, а вышло, что напугал до обосраных штанов. А что мне оставалось, если он по-нормальному не понимал? Я же его, дурака спасал. Приходилось запугивать. — Хорошо, не буду. Но если эта хуйня повторится, то я тебя предупредил. Ты меня понял? Паша истово закивал, а я пошёл рубить корень. *** Домой мы вернулись как будто ничего не было. Молча, как вчера зашли в дом и стали завтрак готовить. Разжечь огонь, принести воды, сварить каши. Молча поели. Сразу после завтрака Паша помыл тарелки и ломаясь попросился в лес. — Можно? Я за хворостом. Хвороста и правда нихрена не осталось, выглядело правдаподобно. Ну не окажется же он настолько тупорогим, чтобы попробовать упиздовать от меня по новой, только на этот раз пешком? Я разрешил. Пашка тут же обулся в свои кроксы и съебался в лес. Даже на гитару не посмотрел, которую я ему за немало денег купил. Нахуя спрашивается просил только. Я остался один. Можно было навязаться и пойти с Пашкой, но я не совсем бесчувственный баран был, чтобы не понять, что ему сейчас меня видеть не хочется. Наверняка злился там, деревья пинал, крапиву палкой бил. Выпускал пар, короче. Перебесится и вернётся. Одному мне в домике было скучно, но в город я тоже не стал уезжать. Делать мне там было решительно нечего, а до следующей недели Валера гарантировал, что заказов у меня не будет, а там по ситуации. Поэтому я решил наслаждаться жизнью на природе вдали от цивилизации и молчаливой компанией Павлика. Весь день Пашка таскал хворост, охапками складировал у крылечка под навес и опять уходил. Но на следующий день он снова топтался передо мной за разрешением свалить в лес. И я разрешал, потому что стыдно было за свои запугивания. Я в это время тоже без дела не сидел. Я приручал бобика. Приходил в лес, насыпал ему вкусненького похавать, а сам уходил подальше, чтобы пёс ко мне привыкал. И каждый раз подбирался поближе. Пёс был пугливый и жрал страшно таращась на меня своими голубыми как арктика глазами. Медленно, помаленьку, но всё же подпускал поближе. С Павликом у меня такой лафы не было. Он от меня наоборот, отдалялся всё больше. Ну ладно, пару дней на меня дулся, но когда он на четвёртый, даже не спрашивая, упёрся в лес, я обиделся. И честно — я его не понимал. Ладно я, жил один бобылем и общался только с редкими собутыльниками, проститутками и иногда Валерой, но Пашка же ходил на нормальную работу, общался с людьми там, тоже нормальными, по работе и вообще, встречался с кем-то. Неужели ему не хотелось побалакать хоть о чём-то, о той же погоде, и за неимением других вариантов, хотя бы со мной? Видимо, не хотелось. Поэтому он и шлялся по окрестностям, делая вид, что собирает хворост или таскает воду, или гуляет. Если не нужно было делать что-то в доме, Паша в нём не находился ни секунды. Даже если и я уходил из дома, чтобы заняться чем-то другим, он в дом не заходил. Я пробовал его расспросить, но он как-то виртуозно уходил от ответа, переводя стрелки, то на проклятую белку, то на то, что будет готовить на обед. — А чего ты на гитаре-то не играешь своей? — в очередной раз пытался я вытянуть его на разговор. Поймал его утром, пока он никуда не успел свалить — брился во дворе, всматриваясь в своё нечёткое отражение в окне. — Это не моя гитара, — ответил он, старательно выбривая себя под носом. Это правда была не его гитара, но тоже акустика. Хорошая, мне в музыкальном магазине какой-то старый толстый рокер в кожанке помогал выбрать. — Ну да. Не пойду ж я на твою хату. Она опечатана. Палевно. Сыграй, хоть разок, а то чо я, зря покупал. — Потом. Сейчас настроение не то… — Паш, ты чо обижаешься на меня до сих пор? Чо ты морозишься? — уже напрямую спросил я. — Ну извиняй, не должен был я на тебя наезжать, но и ты пойми, что дело-то серьёзное. Я за тебя переживаю… — Я не… не обиделся. С чего ты взял? — Паша удивлённо похлопал на меня серыми водянистыми глазами. — Ну а чо ты тогда сбегаешь от меня в лес? — Я не сбегаю. Просто… хворост быстро заканчивается. И конечно же после завтрака опять свалил в лес. За хворостом, блядь. Уже хотелось назло грузовик дров привезти, только чтобы посмотреть как он на этот случай выкручиваться будет. Но привезти столько поленьев даже на своём внедорожнике я не мог себе позволить. Разве что срубить пару достаточно больших деревьев прямо тут. Но одним топором, да ещё дубы рубить было напряжно. Древесина была крепкой. Два раза махнушь топором, потом его затачиваешь час. Это тебе не берёза. Вот и Павлик казался таким же непрошибаемым, как дуб. Нет, конечно был вариант прижать его к стенке и устроить допрос как следует, но я же обещал его не трогать. И вообще, свобода воли, вся хуйня. Сам себя короче загнал в эту жопу, а теперь куковал тут один с охуевшей белкой. Даже пиво не открывал ещё ни разу, а белка меня не покидала. Начала мне шишки с желудями везде подкладывать. Саму поганку я за этим делом не видел, но шишко-желудёвые нычки стал регулярно находить по всем шкафам и даже в спальниках. Хотя бы припасы белка не трогала, наверное платила так за проживание и краденые сушки. Ладно, силой я заставлять его не мог, но любопытство-то глодало. Мы прожили вместе уже почти неделю, но я так и не понял, что Пашка за человек. О чём он думал? Чем собирался заняться после переезда? Какого хуя он целыми днями ходит один по лесу и возвращается с маленькой охапкой веток? Ничего. Один раз я попробовал проследить за ним тайком, чисто проверить, не замышлял ли он там против меня чего, и сам потом пожалел об этом. Лучше бы он планировал побег. Сначала ничего особенного не было. Паша бродил среди деревьев, как сомнамбула, даже не делая вид, что собирает хворост. Потом вдруг остановился, огляделся вокруг. Наверное, почуял слежку. Я замер в своём укрытии за кустами боярышника, ожидая чо он дальше сделает. А дальше Паша вдруг уставился куда-то и громко так грозно крикнул: — Я тебя вижу! Выходи! Я сразу понял, что это уловка, но на всякий случай тоже глянул в ту сторону, куда он взывал, но никого не увидел.Так, несколько тёмных елей среди дубравы. Естественно оттуда никто не вышел и не откликнулся. — Ну и пошёл нахер! — снова громко и смачно крикнул Пашка. При мне он так дерзко не отвечал и это было даже интересно. С кем он там разговаривал? Ебанулся совсем что ли? Я думал он дальше куда-нибудь пойдёт, а он вдруг накинул капюшон олимпийки и как-то странно встал. Прокашлялся и не проговорил, а странно вкрадчиво проговорил: — Я ваших рук рукой коснулся грубой. Чтоб смыть кощунство, я даю обет: К угоднице спаломничают губы И зацелуют святотатства след. Походило на какие-то стихи, но тут Паша скинул капюшон и сменил позу, встав к себе предыдущему лицом. Весь зарумянился и заговорил каким-то нарочито заигрывающим тоном. — Святой отец, пожатье рук законно. Пожатье рук — естественный привет. Паломники святыням бьют поклоны. Прикладываться надобности нет. Если он говорил на две роли, значит он тайком от меня, разыгрывал в лесу сам собой театр. Так получается? Павлик тем временем снова сменил роль, опять нацепил капюшон и отвернулся. — Однако губы нам даны на что-то? — игриво вопрошал он, а я пытался понять чо он разыгрывает. Что это за пьеса? Я никогда не тащился по театру, но некоторые штуки знаю, даже если книгу в руках не держал. Уголовный кодекс, например. Я заслушался и понимал только, что разговор ведётся между любовниками, у них тайное свидание и мужик прикидывается монахом. Где такое было? Понятней не становилось. Дело уже дошло до поцелуя. Паша довольно так возбуждающе целовал свою ладонь, но я даже не догадывался, куда это пойдёт дальше. — Вот с губ моих весь грех теперь и снят, — за мужика проговорил Пашка после поцелуя. И тут же бабьим ответил: — Зато мои впервые им покрылись. И вот тут я совсем перестал понимать — было ли такое в оригинале или Пашка импровизировал. Он вдруг повалился прямо в траву, и стал там кататься, как кот по валерьянке. Наверное всех энцефалитных клещей на себя собрал. Когда он навалялся в траве, наконец перевернулся на спину и стал себя гладить. Я сначала не поверил, подумал, что он там пока валялся какого-нибудь жука за шиворот поймал и теперь его под одеждой пытается нащупать. Я подобрался ещё поближе, следя, чтобы не хрустнуть какой-нибудь веточкой и с потрохами себя не выдать. Дело-то странное было. Пашка тут мутил что-то непонятное. И чем дольше я там наблюдал, а Пашка себя гладил, тем больше я убеждался, что дело совсем не в жуке. Пашка себя ласкал. Как обычно перед сексом трогают любовника, ну или бабы сами себя, чтоб мужика разогреть, специально задерживались руками в самых таких горячих местах и поглаживали кругами. Пашка тоже делал вот это самое, гладил себя сначала через одежду, сминая тощую грудь и в паху, потом по шее себя начал гладить, засунул руку в штаны, стал мять… Досматривать я не стал и пошёл домой. Ну зато теперь стало понятно, зачем он из дома уходил. Дрочил он там. Расслаблялся вот так. Хотя, на мой взгляд как-то он это слишком замудрёно делал. С целым представлением. Можно было и просто сразу достать член и подрочить. Но это у меня так просто. Может, Пашке вот так нравилось, с финтифлюшками. Кто-то порнуху смотрел, журнальчики листал, а Пашка — разыгрывал пьесу и себя тискал, вот. Короче я теперь чувствовал себя, как-то стрёмно. Не должен был я этого видеть, жаль нельзя было себе стереть память. Самому от себя мерзко было. В конце концов Пашка имел право вот так уединиться. Я был в армии и тюрьме, я лучше всех знал, какой это кайф даже просто без никого на толкане посидеть, когда круглые сутки должен быть на виду у всех. А Пашка, получается, отбывал свой срок со мной. Я даже не стал его в этот день расспрашивать, чего он там в лесу делал, как обычно. Хотя хотелось про пьесу узнать, кто автор? Но я бы себя этим с головой выдал. Так, обычное хуё-моё выдал, чтоб совсем перед ним не палиться, что я видел что-то не то. Не знаю, но после этой сцены в лесу, Пашка стал для меня каким-то недосягаемым, как памятник Петру первому. Я теперь вообще не знал на какой козе к нему подъехать. И когда Павлиндий опять под прикрытием сбора валежника убежал дрочить, я… решил посублимировать. Короче я взялся обустраивать отхожее место. Раз уж ни на что возвышенное я годен не был. Хоть руками что-то полезное сделаю. А то пока это была просто яма в земле с доской. Небезопасно и неудобно. А надо было, что б ни я, ни Пашка туда не провалились. Я собрал обломки старой мебели, которую сначала определили на дрова. Выходило маловато и я ещё срубил несколько толстых ветвей и собрал из этого шикарный сральник с сидушкой и видом на цветочную поляну. Правда, без двери. Вместо неё старую тюльку повесил, чтоб комары за жопу не кусали. А рядом на дубок рукомойник прикрутил из старого ведра. Совсем шик! Если Пашке коромысло не понравилось, то туалет он должен был оценить. Это ж его городская жопа привыкла к удобствам. Мне бы и так нормально было. В общем, я был доволен, но стоял полдень, а Пашка чего-то не появлялся на перекус, и я пошёл его искать, очень надеясь, что не нарвусь на ещё какую-нибудь сцену. Дрочильного характера. Забрёл он и правда далековато. Пришлось прилично пошляться. Два раза находил эту собаку, прежде чем издалека услышал голоса. Пашка был не один, или опять разыгрывал свои пьесы. Ни тот ни другой вариант мне не понравился. Я пригнулся и подошёл ближе, пока не увидел их. Пашка, обнимая свою охапку веток, разговаривал с какой-то бабкой. Бабка была матёрая. Вся в камуфляже с двумя пятнадцати литровыми вёдрами. Пашка мог просто уйти с ней, но вместо этого, что-то просил, но тугоухая старушка всё время переспрашивала. — Что? Говори громче, я сорок лет крановщицей проработала. А там такие ветра, у-у. Не слышу совсем! А ты веточки чего собираешь? Детям в школу понадобилось, да? — Да нет, сейчас же лето, — напомнил Паша и уже громче спросил. — Вы не дадите мне позвонить с вашего телефона? — Что? — Телефон! — Патефон? Так они устарели давно! У всех магнитофоны уже! — Мобильник! — Могильник?! — испугалась бабка. Пашка не выдержал, сорвал с её шеи висящий на шнурке кнопочную нокию и стал быстро тыкать в неё, пока не отобрали. — А-а! — радостно протянула старуха, нисколько не осерчав из-за кражи. — Телефон тебе мой нужен был! Так он тут не работает! Тут связи-то нет. Вышки сотовые не дотягиваются. Я потому сюда за ягодой и хожу, потому что другие боятся. А я-то дорогу знаю! Уже вон сколько лет черничку тут собираю! Пашка уже и сам понял, что без связи этот мобильник, как в песне, только калькулятор и будильник, и вернул его бабке. — А тебе чего телефон-то нужен был? — не отставала она. — Ежели заблудился, так пойдём со мной. Я тебя выведу. А там и связь появится, позвонишь, куда тебе надо было. Какая добрая стерва Паше попалась. Я ждал, готовый в любой момент вмешаться. Паша весь измучился. Я прям видел, что он хотел уйти с ней, прям рвался. Даже как будто пошёл за бабкой, когда ей надоело ждать и она подняла свои вёдра, потом остановился и замотал башкой. Помнил мою угрозу, подлец. — Нет, извините. Спасибо. — Что? В лесу остаёшься? Или ты тут не один? — Нет, да. Я… — Ты здоров? Может тебя клещ покусал? Ты привитый? Тут я вспомнил, что ничего от клещей не покупал. Только пшикалку от комаров. Меня-то они не ели, а Пашка уже в первый день весь в волдырях ходил, чесался. Надо было проверить его вечером на насекомых. — Нет, всё впорядке, бабушка. Всё хорошо, правда. Спасибо вам! — заартачился он, спешно прощаясь и побежал прочь, даже меня не заметив. — Да не за что! — крикнула ему вслед старушка. — Если что, я и завтра тут буду ягодку собирать! Не пропадай! После встречи с другим живым человеком, сразу домой Пашка не пошёл и ещё где-то шароёбился. Поэтому когда он вернулся я был уже дома, сидел за столом с видом сварливой жены. Паша прошёл в дом снимая на ходу ветровку, но заметив на столе целый тазик черники, сразу весь скукожился от ужаса и застыл. Как в старые добрые. — А… а откуда у тебя эта ягода? — осипшим голосом спросил он. — Раздевайся, — велел я. — А? Паша затравленно остановился. — Бэ. Снимай с себя всё, — грозно потребовал я. — На клещей тебя осматривать буду. — Н-не надо, — опять заблеял он и зыркнул на чернику. — Я ничего не… Я сам себя каждый вечер осматриваю, когда в бане. С-с-ам снимаю. Я привитый. Т-ты же обещал. С-сука, — почему-то злобно подумалось мне. И не поспоришь. — Точно привитый? — напоследок уточнил я, чтобы Пашка поверил, что я уж точно о клещах радею. — Не придётся потом тебя в больницу везти? — Точно. Я каждый год все прививки по плану делаю. — Ну ладно, — дал я вольную. — Верю. А то шляешься по лесу целыми днями. А я ж волнуюсь. Пашка выдохнул, утирая со лба пот. — А… откуда ягода? — Да вот, повезло, — отмахнулся я. — Встретил бабку с полными вёдрами… — Т-ты же не убил её? — даже не дал мне договорить он и вцепился в столешницу, будто собирался её сломать. Своими худыми пальчиками. — Нет. С чего мне её убивать? — пожал я плечами. — Мне же её никто не заказал. А для души я не убиваю. Я помолчал. Дождался, когда Паша с облегчением усядется на лавку и съест пару ягодок. — А ты чего за эту старушку испугался так? Знакомая? — я прищурился, ожидая чего он мне скажет. Врать будет или сразу сознается? Трогать я его не мог, но за это хотелось его как-то позлить, нервишки потрепать хотя бы. Не мне же одному тут с ума сходить от одиночества. — Н-нет. Просто… — всё выкручивался он. — Т-тоже в лесу её встретил. В платочке таком, синем. — Да, она, — улыбнулся я. — Глухая тетеря. На весь лес орала. Хорошо, что ты с ней не ушёл. Паша промолчал и отвернулся к окну. Он всё время туда смотрел, когда со мной разговаривал. Сколько с Павликом ни говори, а он всё равно в лес смотрел. — И ходить за ягодой она сюда больше не будет. Паша сглотнул ком в горле и выдохнул. Наверное пытался понять, как это я запретил бабке ходить на её козырные места за черникой. Ногу сломал или ещё как запугал? — И ты тоже больше в лесу ни к кому цепляться не будешь, — добавил я, чтоб совсем доходчиво было. — Не буду, — с горечью ответил он. Морду состроил обиженную, как щенок которому не дали сожрать мусор из помойки. — Ты ж понимаешь, что я это не просто так говорю? Я ради твоей же безопасности. Эта старая дура вернётся в город и будет своим подружкам болтать, как видела в лесу странного дурачка в розовых спортивках. А они ещё кому. И если ты думаешь, что сарафанное радио это хуйня, то ты сильно ошибаешься. А я не хочу из-за тебя пойти под ружьё, понял? Ты не один тут рискуешь. Паша кивнул. Как-то равнодушно прошёл к печке, налил себе воды из чайника, выпил и снова вышел на улицу. Я за ним не пошёл и своими глазами не видел, но точно знал, что Паша плакал. Его опухшие глаза было видно даже в тусклом свете керосинки.