Короче я его украл

На следующий день пекельная жара выпарила всю слякоть, грязь засохла и у меня не осталось причин, чтобы задерживаться ещё. Паша даже вышел меня проводить и уверял, что всё будет хорошо и мне не о чем беспокоиться. Я не обольщался, он просто меня выпроваживал, потому что со мной ему было плохо. А я… был вялый, голова гудела после вчерашней попойки, страшно хотелось пить, хотя я уже выпил наверное целое ведро, и наверное садиться за руль в таком виде, мне не стоило, но оставаться здесь ещё на одни сутки было невыносимо. Крыша ехала буквально от всего: от Пашки, от дома, от леса этого. Мне надо было вернуться к цивилизации. К людям, к человекам. Это весна, Маугли, срочно вали из джунглей, иначе Каа окончательно тебя затянет. В городе я заехал к себе на хату, позвонил Валере на тему заказов, но работы не было. С удивлением узнал от него, что сегодня среда. Я оказывается на два дня дольше прохалявил в лесу. Совсем в этой глухомани счёт времени потерял. Но Валера мне этот проёб спустил, списав на мой очередной запой. Город после леса ощущался особенно чужеродно. Деревьев почти нет, трава скошена под корень, громадины панелек и люди. Люди ощущались особенно странно. Казались какими-то не такими, незнакомыми иностранцами, пришельцами из космоса, хотя они ничего такого не делали. Просто шли по своим делам. А я всё таращился на них, как в зоопарке. Поначалу даже спрятаться захотелось, как будто всё же заразился от Павлика этой его интровертностью. Так меня накрыло. Дома на съёмной хате стало чутка полегче. Знакомые обои, часы на микроволновке, продавленный диван, ноутбук. Родные мои, любимые. Как я по вам всем оказывается скучал. Паша просил оставить его хотя бы на неделю, чтобы он самостоятельно прочувствовал всю эту жизнь лесным дикарём. Да на здоровье. Еды, спичек и прочей херни для жизни на неделю ему должно было хватить с запасом. Никто его там не найдёт, и ничего с ним не случится. Ну подумаешь очередной глюк на чашку чая в гости заглянет. Как зайдёт, так и уйдёт. Пашка был на редкость осторожным парнем, а потому я за него не волновался. Ему без меня лучше. Это мне пиздец. Но я всё равно волновался. Вернее скучал. Первый день дома я ещё нормально провёл. Прибрался маленько, почистил холодильник от стухшей хавки, стирку запустил. Посидел в соцсетях, почитал новости. Спал как убитый. Нормальные четыре стены защищали от ужасов внешнего мира. А на следующий день на одну из этих стен мне захотелось лезть. Я совершенно не знал, куда себя деть. Работы не было, занять себя было нечем. Лента соцсетей превратилась в жвачку, как будто замкнулась и крутилась по кругу. Одни и теже мемесы, одни и те же копипасты, одни и те же тупые видосы. Я включил сериал, который начал недавно смотреть, но сосредоточится на сюжете не смог. Всё думал, как там Пашка? Сейчас обедает наверное. Или с Бобиком по лесу ходит, за хворостом, или разыгрывает свои сценки театральные прямо в домике и дрочит не выходя на улицу или грибы собирает. Без меня. Злило это. И то, что к Павлику нельзя было вернуться, я же обещал ему, и то, что занять себя не получалось. Снова напиваться в одиночку — не дело. А в пивнушку в таком состоянии мне тоже было нельзя — башка дурная. Сцеплюсь, обязательно с кем нибудь из-за херни и опять в тюрьму. А мне никак нельзя. У меня там в лесу Павлик остался. Он без меня пропадёт. У него же только я остался. Сколько бы он там не хвалился своей интровертностью, а не зная дороги, он оттуда сам не выберется. Я же видел, что он все эти дни не просто так там шлялся. Пытался по мху на стволах север определить, и кругами ходил. Лошара. Что бы хоть маленько себя держать, я пользовался рецептом Павлика — много слонялся по городу. Без машины, только ногами. На третий день забрел во дворик, где раньше караулил Пашку. Там было тихо и без изменений. Бесились дети, заседали старушки. Прохожие шлялись и я среди них. Искал ли кто Пашку? Батя его помер, а маму он сдал в дом престарелых. С одной стороны я этого понять не мог. Как сдать родную маму? А с другой… Кто его знает. Может, мамуля его не любила никогда. За интровертность его ебучую. До завода, где работал Пашка, я тоже сходил. На предприятие меня само собой никто бы не пустил, но я и не хотел. Делать там было нечего. Просто было интересно — хоть кто-то искал Пашку? Дурость, конечно же, нет. Он сам говорил, что ему нахрен никто не сдался, такой он весь из себя независимый. Разве что на работе могли. Такой дохуя дотошный человечек как Павел, просто так с нихуя бы работу не прогулял. Значит заява о пропаже была уже в ментовке. После завода я гулял до своей бывшей квартиры, где я больше не жил. Сидел на детской площадке, которая в пиздючестве казалась такой большой, вспоминал свои счастливые беззаботные деньки, когда всего этого говна со мной ещё не случилось. Нормальным же пацаном был. Чо за хуйня со мной произошла? Может, наколку эту делать не надо было? Или Сашку того нахер послать? Или не дёргать Людку за её дурацкий хвостик? Из-за неё всё? Я даже не помнил, как выглядела эта Людка. Ночью мне приснился Пашка. Необычно красивый. Он лежал на той полянке в лесу, гладил себя, только я в этот раз не ушёл. Вернее, тот я ушёл, а другой я остался смотреть дальше. На деле не объяснишь. Такое только во сне бывает. И вот я, который остался, смотрел, как Паша запустил руку под резинку штанов и гладил себя там, медленно так, сладко, аж губу закусил и зажмурился, потом вытащил и большим пальцем по головке мокро размазал так, что она заблестела вся, розовая такая, сладкая как леденец. Во сне я облизнулся, и сглотнул густую слюну. Паша сжал себя и пару раз двинул рукой, а потом посмотрел прямо на меня и снова громко позвал. — Ну что встал? Иди сюда! Я же знаю, ты не отвяжешься. И я пошёл к нему, радостным псом, чуть ли хвостом не виляя. Встал над ним, а он смотрел прямо на меня, без стеснения, как будто знал, как блядски красив сейчас и продолжал хуй свой медленно так, не спеша надрачивать. — Иди ко мне, — погладил себя по груди Пашка, расстегнул молнию на олимпийке, футболка под ней задралась, обнажив плоскую грудь с крохотными сосками. — Я и тебя приласкаю. Почему-то во сне от этого зрелища я возбудился ещё больше. И наверное не от его сосков, которые я и без того каждый день видел, а от того, КАК Паша всё это проделал. Как пальцами вокруг провёл, как своими губами заалевшими улыбнулся. Я упал на колени подрубленным деревцем и стал целовать эти соски, твёрдую грудину между ними, втягивая в рот тёплую кожу, вдыхая запах пота, трав и печных угольев. Пашины руки залезли ко мне в штаны и я придушено всхлипнул ему в грудь, чувствуя как тепло он сжал меня и стал поглаживать. Я поднялся выше и целовал его тонкую белую шейку в комариный покусах, розовую мочку, впалую щеку и наконец эти сладкие блядские губы, как голодный вылизывав его рот. Паша сжал оба члена, а я прижался к нему плотнее, стал толкаться в его сжатые ладони, тёрся о его горячий. Мне стало трудно дышать, было слишком много всего и я отстранился. Паша так и остался лежать с открытым ртом, губы его припухли, блестели, такие красивые. Он ритмично дышал подо мной, а его распахнутые глаза смотрели будто сквозь меня, в них отражалось небо. Я кончил и тяжело опустился на него, обнял руками его скуластое лицо, поцеловал снова, но Паша мне не ответил. Он стал под моими руками сначала холодным, а потом ужасно зыбким. Я стал проваливаться будто под землю. А когда вместо Пашиного лица увидел оскаленный череп с незабудками в глазницах, я проснулся. Сердце колотилось, а стояк под одеялом и не думал опадать. В башке всё смешалось, похоть и ужас. Я сходил на кухню, выпил воды и умылся. Успокоился слегка. Член в труханах и не думал опадать. Перед глазами появлялся то Павлик в этом развратном образе, то его череп. Я не задумывался, насколько это было по пидорски, прямо там на кухне я сел на пол у холодильника и подрочил. Так проще, чем убеждать себя, как всё это ненормально. Подрочить и отпустить. Да, это снова был виноват лес. Там никого не было кроме Пашки, вот я и зациклился, стоять вот на него начало. Просто вечерком закажу себе девулю и всё пройдёт. Тем же днём и заказал, спустил напряжение, но со Снежаной было не так, как в том сне. То ли потому что я окончательно ёбнулся, то ли потому что с Анжелой было без души, за деньги, а Пашка во сне меня сам звал и хотел. Во сне. Ну ёбнулся, значит ёбнулся. Помянем. Для своих поминок я купил несколько бутылок портвейна и безобразно напился. Попойка — это ведь не для того, чтобы стало лучше. Это, чтобы в пьяном бреду мне снова не являлся Пашка с блядской улыбкой и звал за собой. Это, чтобы хуёво стало ещё хуже и прошлый головняк затмило собой похмелье. Не помогло. Блядская улыбка Пашки всё стояла перед глазами. Чтобы не пойти на второй круг попойки, я снова бродил по улицам, заткнув уши музыкой. Писклявая девка стенала под три аккорда, как она страдает без своего мужика, который её не то бросил, не то умер. Может мне семьи не хватало? Отношений каких-то, сложнее, чем сунул-вынул. Я правда устал от своего одиночества. К тридцати пяти годикам оно мне конкретно остоебенило. Но до того, как встретить, Пашку мне особенно ни с кем сближаться и не хотелось. И не потому что Пашка был каким-то особенным. Или был? Но так уж вышло, что именно на нём я остановился. Он стал моим стоп-сигналом, звонком из прошлого, не случайной жертвой. Я уже давно понял, что с работы мне надо валить. Валера, конечно, был манагером от бога, но каким бы ровным начальником он не был, а киллеры долго на воле не живут. Или просто не живут долго. Это я узнал, ещё когда сидел. По всем приметам я у Валерчика подзадержался. А значит надо было валить. И если Пашке тоже надо валить, то почему бы не свалить с ним вместе? Фальшивые доки на себя я уже давно сделал, Пашке вот тоже сделал. Свалим с ним в закат вместе с Бобиком. План был шикарный, только на деле выходило, что Пашке я нахрен не сдался и хотел он меня только во сне. Но откатывать всё назад я всё равно не собирался. Свалим вместе, а потом так и быть, разбежимся своими путями. Так тоже было неплохо. Начнём с чистого листа. Может, получится встретить кого-то ещё? Так и прошла эта ебучая неделя. По-цыгански, за бродяжничеством и портвейном. Домой я приходил только пожрать и поспать. Даже мыться впадлу было. А в последний день я посмотрел на свою заросшую сизой бородой бандитскую рожу и решил всё-таки помыться. Как будто это не Пашка, а я всё это время в лесу жил. Непорядок. Я вымылся и побрился, состриг лишнее с головы машинкой. Впервые за неделю сам себе улыбнулся в зеркало, во все щербатые зубы и даже показался себе вполне приличным человеком. А последний день в городе я провел, мотаясь по магазинам. Всё по угольным письменам Павлика закупал, и решил не ждать до следующего дня — поехал сразу к нему. Ну и что что маленько пораньше. Может я соскучился. *** По моим прикидкам я должен был приехать к ужину, но дорогу перекрыли на ремонт и пришлось делать круг в объезд, искать проезд в глубь леса. Пока плутал между деревьями, стремительно темнело. Туман поднимался белёсый и липкий, как паутина, стелился в низинах. Когда я подъехал к домику, меня будто холодом пробрало по спине. Дверь была открыта нараспашку. Домик выглядел неживым, как в тот день, когда я только приехал сюда. С нехорошим предчувствие я вылез из машины. Было тихо и темно. Пашка не оставил бы дверь открытой, не сидел бы впотьмах и наверняка бы растопил печку. В доме его конечно же не оказалось. Как и Бобика. На полу валялась шишки, посуда с остатками еды и раскрыта книжка обложкой кверху. Всё остальное было на месте. Продуктов стало поменьше, но все пачки на своих местах, и даже оба спальника так и лежали свернутыми на лавках. Не хватало только Павлика и собаки. Я вышел на улицу и огляделся. Если бы Пашка сбежал, то не оставил бы столько еды и самое главное — спальники. Тут было что-то другое. Внезапное. Куда он мог убежать? Какие волки напугали его на этот раз? — Паша! — крикнул я на весь лес. В ответ мне заухала только сова. Я пошёл к ручью, даже про фонарик не вспомнил, запинался об корни, матерился и продолжал звать Пашку. У ручья никого не было. Я перешёл его по бревну и пошёл дальше. Почему-то я был уверен, что он побежит именно в эту сторону. Тропа до нашего водопоя была самой хоженой, не нужно было ломиться через кусты и подлесок. — Паша! Пашка говорил, что оставляет какие-то свои пометки, чтобы не заплутать. Жаль, что не сказал. Да и вряд ли он успевал их ставить, когда убегал из дома. Меня всё больше сдавливал страх. Что с ним? Куда он мог деться? А вдруг он не сегодня убежал, а ещё на неделе? Вдруг свалился где-нибудь и уже всё? — Паша-а-а!!! — орал я раненым зверем, едва разбирая дорогу. Я уже не узнавал ни тропинок, ни памятных полянок. Туман сгустился сильнее, в нем едва виднелись силуэты деревьев. Даже, если бы я решил вернуться, я понятия не имел куда идти. Куда блядь, унесло Пашку? Что его так напугало? Бабка? Волки? Леший? Куда он мог сбежать? А был ли вообще Пашка? Может, он как та черничная старуха уже давно цветами порос, а я тут хожу ору, как припадочный? Я остановился, утопая в тумане, как в молоке по шею. Руки уже тряслись. Я не знал, что буду делать, если не найду его. Лес будто душил меня, сдавливал со всех сторон стволами вековых дубов. — Паша-а-а!!! — заорал я и крик мой больше походил на истерический стон и его проглотил туман. Где-то едва слышно, как через вату знакомо гавкнул пес. Или мне показалось. Я посвистел, прислушиваюсь и мотая башкой, запутываясь в этой хмари ещё больше. Если найду Пашку, больше никогда одного дольше, чем на сутки не оставлю. Никогда. Только бы нашёлся. Бобик выбежал ко мне, радостно виляя хвостом, разве что мячик в зубах не принёс. Я упал на колени хлопая Бобик по грязной шерсти. Как будто и не мыли. Дикая тварь из дикого леса. — Бобик! Бобик! Молодец! Хороший мальчик! Нашёлся! А где Паша? Где Паша? Ты знаешь? Отведёшь к нему? Бобик бросился бежать, а я за ним, едва поспевая. В тумане я видел только его исчезающий хвост. Это ничего. Он вёл меня к Пашке и это вселяло надежду. Бобик петлял, а я уже и не видел его, шёл на громкий лай и в какой-то момент нога моя всё-таки подвернулась и я кубарем полетел куда-то вниз, под деревья и ниже, острые ветки царапали лицо, я ударился головой и потерял сознание.