По-братски

***

      Отполированная кафельная плитка режет сетчатку своим образцово-показательным блеском. Цифры электронных часов за барной стойкой обнадёживающе мигают, медленно сменяя друг друга — до конца смены осталось сраных двадцать минут. Кофемашина промыта и начищена, висящие над стойкой стаканы натёрты так, что перемигиваются отражающимся от них неоновым светом вывески за окном. Чонин прячет по ящикам и полкам холодильника зиплоки с расфасованными на завтра заготовками и моет руки в отпидоренной раковине.       Колокольчик над входной дверью противно бряцает — рушит все надежды свалить вовремя.       Может, удастся выпроводить этого залётного?       Стул у барной стойки скребёт ножками по кафелю, а дверь подсобки глухо хлопает за спиной старшего менеджера. Кристофер с прилепленной на ебало улыбкой тянет извиняющееся:       — Добрый вечер! Мы скоро закрываемся. Кухня уже не работает, но Вы можете выбрать напитки.       Ёбаная клиентоориентированность.       В плечо Чонина тычется тонкая книжица. Он быстро вытирает руки вафельным полотенцем, забирает меню у Криса и суёт под нос непрошенному гостю, разворачивая на странице с хитровыебанными названиями кофе и скудным списком алкогольных коктейлей и разливного пива. Так-то у них семейное заведение, а не бар.       Лицо сидящего напротив мужика скрыто козырьком кепки с эмблемой лэйкерс. В ушах позвякивает полкило пирсинга, когда он склоняет голову, утыкаясь носом в раздел с софт-дринками. Пальцы бегло ведут по строчкам, указательный постукивает напротив колы в стекле. Костяшки стёсаны до мяса и запёкшихся поверх бордово-коричневых корост. От его парки смердит как от стоящей у заднего выхода пепельницы, а сиплый голос — низкий с хрипотцой — выдаёт курильщика со стажем. Или простуженного.       — Гиннес, пожалуйста.       Чонин не глядя забирает меню и разворачивается к пивным кранам. Блять, только закрыл.       Когда Крис смывается обратно в подсобку заполнять какие-то дохрена важные бумажки и проверять, не спиздил ли кто чего с кухни, а по глянцу стойки ударяется толстое днище пивной кружки, мужик наконец-то снимает кепку. Откладывает её в сторону и тупо пялится на застывшего Чонина.       Полотенце царапает одеревеневшие пальцы, активная работа желчного пузыря отзывается тупым жжением и горечью на корне языка. Ян откидывает кусок замызганной тряпки куда-то к пивным кегам и упирается массивными ладонями в стойку.       — Хули ты тут забыл?       Чонин узнает его даже без копны вьющихся чёрных волос, с этим убогим топорно выбритым ёжиком и заплывшим фингалом под глазом. Смердящим табачиной и детскими обидами. Ухмыляющимся своими покоцанными губищами. С блядским прищуром и не менее блядской душонкой, скрытой за дешёвым тряпьём из секонда и напускной весёлостью.       — Соскучился по младшему брату.       Он делает большой глоток, смачно причмокивает, слизывая языком пену над верхней. Чонину хочется взять его за шкирку и выволочь, чтобы уже снаружи, не потревожив чуткий слух своего босса и не забрызгав кровищей вымытый пол, хорошенько навалять. Пройтись по этой наглой морде, что осмелилась заявиться сюда спустя… сколько?       — Да ладно тебе, малой, не кипятись. Столько лет не виделись, разве ты мне не рад?       Хёнджина не было в общей сложности года два с половиной или три. За это время Чонин успел похоронить отца (своего, потому что Хван безотцовщина), стать совершеннолетним, сдать в лечебницу их непутёвую пьющую мать и — на фоне всего творящегося пиздеца — окончательно осознать себя геем. Курс психотерапии пройти не успел. Поэтому когда-то пропавший без вести старший брат его всё ещё бесит. Самим фактом своего существования, самодовольной рожей и трескающимися коростами в уголке губ от натянутой между ушей лыбы.       Ещё где-то между делом Чонин успел раскачаться и освоить несколько нетривиальных приёмов из бокса. Просто по приколу. Потому что Чанбин сказал, что больше его тощую жопу из потасовок вытаскивать не будет. Короче, лучше бы Хвану перестать так пялиться — кулаки Яна на автомате сжимаются, так и норовя проехаться по братовой физиономии. Ну, знаете, чисто ради симметрии, чтобы губы были порваны с двух сторон одинаково.       — Допивай своё пиво, гони бабки и уёбывай туда, откуда пришёл!       Чонин не агрессивный и в целом пацан адекватный, как минимум, по мнению своих друзей и феликсовой мамы. С того момента, как мать Чонина прилегла на сохранение рассудка, госпожа Ли взялась всячески опекать его и даже свой фирменный мясной пирог регулярно передаёт, когда её сынок заваливается к Яну на выходные. По накурке стряпня миссис Ли уходит на ура — как дети в школу. Чонин не торчок, но надо же как-то стресс сбрасывать.       Невозможно со ставкой двенадцать долларов тридцать пять центов в час в одного тянуть коммуналку, скромный быт и лекарства для матери. Страховка в этой стране покрывает не всё, к сожалению. А стипендии едва хватает на то, чтобы не жевать утренние хлопья в сухомятку, заливая их молоком по акции из волмарта. Чонин не жалуется, просто… заебался немного.       К вороху проблем с учёбой, социализацией в этом дерьмовом мире и попыткам не склеить ласты, дотянув хотя бы до окончания шараги — а в идеале перепрыгнуть рубеж клуба двадцати семи — Яну не хватало только невесть откуда свалившегося братца, который…       — Не-а. Вообще-то я приехал, потому что мне… ну, как бы тебе объяснить… короче, мне надо где-то перекантоваться ближайшие пару месяцев.       …охуел в край, раз считает, что можно вот так с нихера заявиться, чтобы что? Чтобы жить в их некогда общем доме? Вытереть пыль с кубков, стоящих на полке в старой детской комнате, поменять постельное и снова светить своей жопой в трусах с покемонами по пути в ванную? Жрать его — Чонина — хлопья, протирать обивку дивана в гостиной и пялиться в сериалы по кабельному, которое Ян всё никак не может отрубить. И за которое платит сраных восемьдесят баксов в месяц.       Хер там пел!       Чонин на это дерьмо не подписывался. Если Хёнджину негде жить, то…       — Попросись к своему дружку Минхо, а от меня отъебись. У меня и без тебя проблем — полная жопа.       Лыба на чужом лице становится не такой широкой. Пиво в кружке отполовинивается двумя огромными глотками. Хёнджин утирает уголки губ, морщится, задевая свежие болячки. Чонин смотрит с пренебрежением, как на прилипшее к ботинку говно — и оставлять стрёмно, и руками не отскребёшь. Что-то в Хёнджине изменилось. Он стал ещё более мерзким. Немытый, с побитой рожей и бритыми волосами — ни дать ни взять уголовник.       Банальнейшее любопытство, такой, знаете, чисто детский интерес, так и подначивает выведать, что же с ним произошло за эти годы. Но Ян вышарканной подошвой рабочих кедов наступает себе на язык, чтобы не спросить лишнего. К чёрту! Затянувшаяся пауза его никак не напрягает. Напрягают часы, мигающие почти спасительными 10:00 PM, и ёбаный старший брат, растягивающий остатки тёмного на совсем крошечные глоточки.       — Не, к Минхо не вариант. Мы с ним три года не виделись…       — Со мной ты тоже три года не виделся. Тебя это как-то не остановило прийти сюда и потребовать помощи!       Вывеска за окнами гаснет; то ли от негодования Чонина, то ли от того, что снующий по залу Кристофер — откуда он, блять, только взялся — так же бесшумно, как он перемещается между столами на своих пружинящих ногах, вырубает рубильники. Один за другим. Оставляет только подсветку над баром и льющийся в щель под дверью подсобки свет, лижущий ножки стульев.       — Простите, но мы…       — Закрываетесь. Я в курсе.       Хёнджин поднимается со стула, долго роется в глубоких карманах заношенной херни болотного цвета, достаёт пару помятых купюр и суёт в чониновы руки. Пальцы жжёт чужая грубая кожа — Ян инстинктивно одёргивает ладонь, как от прокажённого. Жест не остаётся незамеченным. Хёнджин понимающе хмыкает.       Хули бы он понимал, придурок!       Чонина распирает от злости и желания… блять, просто странного желания не отпускать. Или выгнать взашей. Непонятно. С Хёнджином вообще нихера непонятно. Что три года назад, что десять, что сейчас. Он облизывает нижнюю и придурковато улыбается:       — Подожду тебя снаружи.       Колокольчик по-мудацки бренчит. Крис откуда-то сбоку демонстративно громко вздыхает, наблюдая, как Чонин заливает кружку водой и развязывает фартук. Чан нормальный босс, в чужие дела не лезет, иногда отвешивает за проёбы, но чаще не отсвечивает — просто работает «как положено» и такого же требует от сотрудников. Наверное, это идеальный подход. Яна всё устраивает, кроме этого неприкрыто-переживательного:       — Может, копов вызвать?       — Всё в порядке. Это мой брат.       Фартук отправляется на стенной крючок, а Чонин — решать пополнившую копилку пиздеца проблему.

***

      Они не говорят о том, что случилось, но хвановы кеды стоят на обувной полке в прихожей. Они, если так подумать, вообще не говорят. С Хёнджином говорить — себе дороже. Нахуй надо. Есть нехилый риск не сдержаться и всё же въебать разочек.       Поэтому Чонин сразу после утренних водных процедур цепляет на лицо своё самое недовольное выражение. С ним всё утро и ходит. Ровно до тех пор, пока не свалит в колледж, оставляя Хвана предаваться праздному безделью и подчищать продуктовые запасы в холодильнике. И Ян в тайне радуется, что его обмудочный брат в состоянии хотя бы самостоятельно затариться в супермаркете. Кормить его ещё не хватало.       Это даже странно.       В детстве они были близки. Они почти всегда шли комплектом, как попкорн и кола в кинотеатре. Два по цене одного. Старший и младший.       Хёнджин занимался бейсболом лет с семи, Чонин — таскался хвостом на тренировки, мерил втихаря от брата перчатки, крутился у зеркала в его форме. В средней школе Хёнджин увлёкся футболом, Чонин — прочитал всё о важности правильно подобранных бутсов и скачал FIFA на старенький комп. Он еле тянул и натужно похрустывал допотопными микросхемами, но Яну было плевать. Ему отчаянно хотелось прикоснуться к тому миру, в котором живёт его брат.       Отстойно вообще-то — идентифицировать себя чьей-то тенью. Но в тринадцать Чонин ещё не знал значения слова «идентифицировать», а Хёнджин просто был рядом. На постоянке. 24/7. Сначала — поводом для гордости и широкой детской улыбки. Позже — примером во всём. Лучший в классе, лучший во всей параллели и в школе, лучший игрок в команде, лучший студент на городских и окружных олимпиадах. Просто, блять, всегда и везде лучший. По дефолту. За что бы он ни взялся.       Это восхищало и раздражало одновременно.       За рёбрами свербело что-то по типу технических неполадок. Белый шум, среди которого отчётливо прорезался внутренний голос: недостоин. Недостоин жить с таким под одной крышей, делить мамины оладья на завтрак и делиться спизженными из школьного кафетерия булками. Недостоин сидеть за одним столом на семейных праздниках и донашивать прошлогодние джинсы, потому что Хёнджин как-то резко вытянулся за одно лето, чем услужливо пополнил чониновский список пунктиков под ёмким оглавлением «почему я недостоин своего брата».       Ответы на ебучее почему скапливались как слои снега зимой на заднем дворе, погребая под собой шаткие основы зарождающейся личности. Период полового созревания не лучшее время для соседства с почти божеством, в ранг которого Ян собственноручно возвёл Хёнджина. Неиллюзорный стояк на старшего брата креп вместе с взращиваемыми на благодатной почве самобичевания комплексами неполноценности.       У них не было всей этой семейной хуйни из серии «Посмотри на старшего, тебе бы у него поучиться». Вовсе нет. Отцу было откровенно до пизды, чем там занят его неродной сын. Ему и на родного было фиолетово в самом не «живописном» смысле этого слова: живой и здоровый — уже хорошо. Из школы не выперли — вообще идеальный ребёнок. Мать распределяла свою любовь в равных долях между ними тремя — Хёнджином, Чонином и стариком Джеком.       И как-то совершенно незаметно поводов для того, чтобы что-то отпраздновать становилось больше: Хёнджин принёс медаль за олимпиаду по физике, Чонина не оставили на второй год, ипотека за дом выплачена, отец получил премию. Пятница, в конце-то концов. Если сейчас анализировать, то сложно во всей этой перекрошенной, как мясо в кухонном комбайне, череде событий выискать причины. Но следствие прорисовывалось с каждым днём всё отчётливее: мать стала больше пить, отец всё чаще брал отгулы ввиду херового состояния, Хёнджин перестал приносить медали и начал постепенно ото всех отдаляться.       Даже от Чонина.       В первую очередь — от Чонина.       У Яна не было друзей, за исключением Феликса, который уже в пятнадцать напоминал типичную лесбуху-плоскодонку с отпадными губищами и кукольными глазами на половину хлебала. И который уже в пятнадцать, не стесняясь в выражениях, называл привязанность Чонина к старшему брату чем-то нездоровым. Одержимостью на грани с маниакальной. Ещё один шажок и привет дурка. Только Чонин уже ощущал себя пациентом психушки.       Запертый в стенах своей черепной коробки, соседствующий с планомерно разваливающейся семьёй и беспалевно надрачивающий на старшего брата, пока тот в очередной раз пропускает звонки от матери и тусуется с какой-то сомнительной компанией. Назначение Яну не выписали, лекарств не выдали, но ощущение медленно схлопывающихся мягких стен изолятора давило нихуя не фантомно.       Хёнджин учился в выпускном классе, проёбывал занятия, пропадал на несколько дней со своим дружком Минхо, возвращался с перегаром и синяками. Кубки на полке в его комнате, где Чонин любил зарыться носом в хранящую запах брата подушку, блестели позолоченными боками и былыми надеждами. Проёбанными, как уроки алгебры миссис Уилсон.       Мать пила почти каждый день. Бутылка Джека сменилась на какую-то бадяжную херню по акции и стала незаменимым предметом интерьера в их кухне. Как висящие на крючках поварёшки и прочая утварь. Отец перевёлся на полставки, почти прописался в городской клинической больнице и усиленно игнорировал отсутствие пасынка дома. Чонин пытался удержать за бортами черепушки разваливающийся мозг.       Апогей пиздеца, как сраное солнце в зените, настиг его в шестнадцать и припечатал мордой к коврику у входной двери, когда отсутствие Хвана затянулось, а в шкафах не обнаружилось части его одежды. Когда Минхо, растягивая по накурке гласные, промычал в телефонную трубку Не знаю, братан, я его с выпускного не видел. Когда отец отказался идти в полицию, потому что Хёнджин уже взрослый и сам вправе решать, а мать бормотала сквозь сон что-то нечленораздельное, пуская слюну по наволочке. От неё разило сивухой, маячившим на горизонте рехабом и глухим беспробудным отчаянием.       Телефон Хёнджина лютовал короткими сигналами и затягивал следующей за ними вязкой тишиной. Расползающаяся между рёбер чёрная злоба выжирала органы и обгладывала изнутри кости. И так продолжалось три ёбаных года.       Чонин запирает дверь на верхний и стягивает промокшие кеды за задники. Осень в Небраске дождливая, даже в восточной её части. Надо бы купить те ботинки из кожзама, которые уже почти месяц отлёживаются в его корзине на амазоне. Ключи отправляются на высокую тумбочку, куртка — на один из оставшихся в живых крючков. Аккурат рядом с выцветшей болотной паркой. Непривычность момента зашкаливает, шлёт сигналы тревоги прямиком в мозг.       Пара широких шагов по коридору, скрип половиц под ногами — расслабление не наступает, но тело уже не сковывает ощущением чужака на личной территории.       Хёнджин обнаруживается в гостиной, своими татуировками мимикрирующим с аляпистой протёртой обивкой дивана, напротив включенного телевизора. Его грудная клетка плавно ходит вверх-вниз под монотонный бубнёж — что-то там про обвал на рынке акций и ещё… Чонин не вслушивается. Залипает.       Брови брата сведены к переносице, угольно-чёрные ресницы дрожат, зрачки под ними суматошно бегают — ему что-то снится. Наверняка не самое приятное, судя по тому, как раздуваются крылья носа и нервно дёргается уголок губы. Ян ощупывает взглядом заострённые, почти хищные черты лица. Точёные скулы и резкую, будто высеченную линию челюсти — дотронься и порежешься.       Хван изменился.       Он стал значительно шире в плечах — чониновская футболка, спизженная без разрешения с верёвки в ванной, надсадно трещит по швам. Вены на правой руке — на том крошечном участке, не закатанном под рукав из чернил — отчётливо просвечивают бледно-голубыми руслами рек под тонкой матовой кожей. Левая забита наглухо, по самое запястье. Чонин не рассматривал рисунки на чужой коже, но очень хочется… страсть как хочется! Ссадины на костяшках не сошли, но синяк под глазом уже не семафорит лиловым маяком, а расползается на половину лица уродливой жёлто-зелёной тенью. На удивление это всё больше не отталкивает, как при первой встрече.       И вся странность заключается в том, что пугают вовсе не внешние перемены. От Хёнджина веет чем-то удушающе тоскливым, почти безнадёжным. Будто, пока для Чонина прошло всего три года, его брат успел прожить три жизни, и каждая из них была ему в тягость.       — Привет…       Хёнджин трёт глаза покоцанными пальцами. Улыбается, сонно разглядывает привалившегося плечом к косяку Яна. Язык работает на опережение, не успев считать сигнал мозга — не отвечай, мы вообще-то не разговариваем. Чонин вываливает скомканное:       — Привет.       Запоздало догоняет, что зря. И собирается слинять наверх, в комнату. Для первого разговора за несколько дней пребывания на одной территории этого вполне хватит. Можно списать на элементарную вежливость и заёбанность после рабочей смены. Но Хван уже выпрямляется — отжатые таким же наглым образом, как и футболка, шорты скрипят синтетикой по диванной обивке.       — Там в духовке макароны с сыром. Ты их в детстве любил, и я подумал…       В ответ хочется огрызнуться, мол Я и тебя в детстве любил, но… Но Чонин только неоднозначно ведёт плечом, почти не давится своей гордостью, выуживая изо рта еле слышное Спасибо, и топает в кухню.       За кухонными занавесками беспроглядная чернота ночи. Ровно такая же в буравящем взгляде напротив. Хёнджин сидит на своём привычном месте, но ощущается чужеродным объектом, как неигровой персонаж в GTA. Обычно слева от него стояла мамина кружка с чаем, позже сменившаяся бокалом с резными стенками и тягучей янтарной жижей на пару пальцев от дна.       Они не разговаривают. Тишина давит фундаментальной тяжестью воспоминаний на покатые плечи. Клейкие макароны, остывшие и немного пресные, становятся поперёк глотки. В носу беспонтово свербит собственной никчёмностью и потенциальной бессонницей от незапланированного выедания мозгов и излишнего самоанализа.       Чонин ковыряет вилкой, скрипит зубчиками по керамическому дну тарелки. Хёнджин открывает рот первым.       — Я хочу на днях съездить к маме. С тобой.       В горле формируется ком из застывшего расплавленного сыра и тупого ахуевания. Хван с ответом не торопит, с неподдельным интересом рассматривает подцепленную на вилку макаронину. За окнами воет сирена полицейской тачки, у Чонина в груди тоже что-то подвывает. Вполне обоснованное желание послать нахуй.       Остывшие макароны того не стоят.       — Разыгрывать семейную идиллию? Я — пас.       Чонин не интересуется, откуда брат узнал о состоянии матери. В Норфолке, округ Мэдисон, население не больше двадцати пяти тысяч человек. Здесь не просто все знакомы друг с другом через шесть рукопожатий — к тридцати есть реальный шанс начать трахаться по второму кругу с одними и теми же. У Хёнджина всё ещё нет мобильного, но ох уж эти «добродушные» соседи, так и жаждущие перемыть кому-то кости и насладиться чужой семейной драмой. Будто у них подписки на нетфликс нет.       В грудине ворочаются слизни. Мозги по состоянию напоминают остатки соуса, размазанного по бортикам тарелки. Ян медленно поднимается, посылая явственный невербальный сигнал — разговор закончен. Его вердикт окончательный и обжалованию не подлежит. Запястье цепляют тёплые пальцы. Взгляд из-под пушистых ресниц — блики вереницы фонарей вдоль центральной автострады.       — Иенни, пожалуйста…       Тарелка с глухим грохотом обрушивается на деревянную столешницу. На Хёнджина обрушивается вся накопленная злоба, уложенная в одно сложносочинённое. Выплёвываемая порционно, через трясущиеся побелевшие губы.       — Нельзя просто так пропадать, а потом спокойно возвращаться через три года, будто тебя тут только и ждали!       Лицо Хёнджина — треснувшая маска. Играющие желваки и плотно стиснутые челюсти. В воздухе витает не выветренный запах сыра и флёр вполне очевидной перспективы мордобоя. Хван берёт себя в руки, выдыхает почти расслабленно. Ширина грудной клетки проявляется с надсадным треском боковых швов футболки. Хёнджин отклоняется на спинку старого стула, складывает руки на груди и смотрит так, как когда-то смотрела мать — с прищуром и будто знает всё лучше других.       — Ну, ты же меня ждал.       Не высокомерие — банальная констатация факта. Чонин ощеривается. Ему снова пятнадцать, и он снова проёбывается, не спрятав хорошенько сигареты во внутреннем кармане рюкзака. Ощущения примерно такие. С налётом досады за то, что его так ловко раскусили.       — Нет!       Они оба знают, что это не правда. Ян отворачивается, занимает руки грязной посудой. Вертит вентиль раковины. Вода озорно брызжет отбивающимися от вилок каплями. Мочит футболку и заляпанные жиром кухонные ящики.       За спиной скрипят ножки стула, а в раковину брякается ещё одна тарелка. Хёнджин ощущается слишком близко — фатально близко. Его тёплое дыхание дыбит короткий пушок у загривка.       — И я не пропадал. Я звонил матери раз в пару месяцев.       В носу пощипывает от обиды. Похоже на заговор или предательство. Чонин по-детски съёживается. Его б воля, он бы обнял сам себя за плечи, чтобы хоть как-то успокоить. Но давать слабину в присутствии старшего не входило в его планы на этот вечер. Как и на любой другой, блять.       Но вот, они здесь. Хёнджин стоит буквально в нескольких сантиметрах за его спиной. Между ними пропасть шириной в годы безмолвия, а между собственных ресниц уже нещадно припекает. Слова слетают с губ легко, под аккомпанемент из первого тихого всхлипа.       — Она не говорила мне…       — Потому что я так попросил.       Звучит почти как смачно отвешенная оплеуха.       Чонин разворачивается на пятках, напарывается на прямой нечитаемый взгляд. Чернь в оплёте ресниц всколыхивается, бьёт наотмашь и не щадя. Указательный утыкается куда-то в солнечное сплетение, в застиранную синюю морду ноунейм покемона. Ян не знает ни одного из них по имени, но с завидной регулярностью покупает дешёвые футболки с принтами на ибее, просто потому что! Ясно?       Потому что Чонин действительно ждал. Врал себе, что похуй, что так и должно быть. Что даже если Хван помер и разлагается в какой-то канаве где-то на границе с Айовой, то так, блять, ему и надо! Сходил с ума от неизвестности, а сейчас выясняется, что…       — То есть всё это время я был единственным, кто не знает, что с моим братом?       Хёнджин по-кошачьи щурит непрошибаемую черноту взгляда. Грустно усмехается уголком губы. Тем, что уже почти зажил, с лёгким темнеющим отголоском прошедшей драки и парой зарубцевавшихся ниток шрамов. Перехватывает тычущийся в его мощный грудак указательный. Сдавливает, но не плотно, не до хруста суставов, а так, чтобы… чтобы что?       Ян нихуя не выкупает, но позволяет брату делиться теплом. Пусть даже так. В довесок с хреново скрываемой тоской в голосе и через силу натянутой ухмылкой.       — Ну, ты и не стремился узнать. Брось, Иенни, мы не в каменном веке живём, есть соцсети и вся эта залупа в интернете.       — Я был зол на тебя. Поэтому не искал.       Щёки жжёт. Чонин сдавленно всхлипывает. На смену отступающей злобе приходит бессилие. Оно окатывает всё тело, вяжет усталостью мышцы и стягивает голосовые. Из груди наружу рвётся дурацкий бульк, а над верхней уже немного щекочет.       — Я знаю, малыш. Знаю…       Чонин хочет съёрничать в духе «Игры престолов», мол брат, конечно, не Джон Сноу, но знает примерно столько же. Спойлер — нихуя. Но Хёнджин как-то внезапно кладёт огромные ладони на плечи и притягивает к себе, заставляя вжаться мокрым носом в горловину футболки. И обнимает. Крепко-крепко. Настолько, что Ян решает отложить свои шуточки до следующего раза. Благо с Хёнджином он наступит очень скоро.       И вообще, стрёмно, наверное, шутить, когда ты вот так по-девчачьи рыдаешь в объятиях старшего брата. Вот подстава. Но Хёнджин будто и не замечает. Или учтиво делает вид. Хотя Хван и учтивость ебучие слова-антонимы. Но он продолжает перебирать пальцами волосы на затылке — надо бы постричься — и просто стоять рядом, позволяя мочить выстиранную покемоновскую морду.       Это тепло и приятно.