По-братски

***

      Хёнджин просыпается с уверенным стояком и чуть менее уверенными мыслями. Они блуждают по гудящей от вина башке, лениво плавают, как мелкие рыбёшки в аквариуме. Самая адекватная — кверху брюхом. Кажется, вчера у него было что-то с братом. Что-то, что по терминологии не дотягивает до определения секса. На рубеже. Сексуальный контакт без проникновения. Звучит отстойно, но если повертеть это чуть подольше, то…       Стояк крепнет. А мыслей становится чуть меньше и сводятся они все до одной единственной — он хочет большего. Если не уточнять излишне и не вдаваться в детали, Хёнджин хочет всего. Всего, что два человека могут дать друг другу в пределах одной скрипучей полуторки, на которой едва помещаются оба.       Спать прошлой ночью приходилось, тесно прижавшись друг к дружке. Чонин в его объятиях ощущался каким-то крохотным, почти как в детстве. Переплетал пальцы и слюнявил предплечье во сне. Его сердце громыхало парадным барабанным маршем на замедленном воспроизведении. Хёнджин долго не мог уснуть и слушал-слушал-слушал.       Вообще-то просыпаться одному после недосекса немного обидно, но малой, видать, об этом не в курсе. Ничего, старший брат ему растолкует. Вот только приведёт в порядок помятую ото сна физиономию и выпьет утренний кофе, чтобы жизнь казалась чуть более терпимой, а по чугунной черепушке не хуярило отбойным молотком.       Быстрый душ, мятная зубная паста, чистая майка. Кухня встречает приятным теплом и неприятной лыбой Феликса Ли. Пацан с лицом диснеевской принцессы сидит на его месте и хлебает растворимую хуйню — на пластиковой банке горделиво написано кофе, просто потому что коричневую блевоту не втюхать даже по акции в воллмарте. Из его, блять, кружки!       Эффект от зубной пасты улетучивается моментально — на корне языка горчит. Что-то по типу детсадовской обиды или банальной ревности. Хёнджин не тратит время на идентификацию личных переживаний, он забирает чашку из коротких пальцев и выливает содержимое в раковину. Кнопка чайника клацает одномоментно с чужим звонким цоканьем. В спину прилетает дротик подъёбки с ядовитым наконечником:       — Что, Хван, тяжёлая ночка выдалась?       Хёнджин разворачивается. Шутки-минутки скачут шаловливыми солнечными зайчиками в чужих глазах. Неудавшийся косплей на Эльзу прощупывает его шею взглядом, зрачками цепляется за свежий засос в обрамлении следов укуса. Хочется инстинктивно закрыться, прижать ладонью поверху, но давать Феликсу повод для новых подколов — себе дороже. Хван занимает руки той самой пластиковой банкой и сыплет растворимый порошок в прополосканную наспех кружку. Хотя после Ли он бы продезинфицировал.       — Где Чонин?       Тяжёлый вздох, наигранный и почти музыкальный. На заднем фоне должен включиться саундтрэк из «Холодного сердца». Феликс покусывает свои большие губы и, по всей видимости, решает над ним сжалиться:       — В магазин ушёл. Завтрак хочет тебе приготовить.       В чужом протяжном пф-ф-ф, таком будто он сдувает со лба чёлку, сквозит пренебрежение. Хёнджину отчётливо похуй, потому что входная с грохотом закрывается, а через мучительно долгую минуту, проведённую с Ли на одной территории, в дверном проёме кухни семафорят свежим румянцем щёки брата.       В его чёрной непослушной копне тают первые снежинки — зима в этом году совсем ранняя. Иенни тянет уголки губ к ушам, и у Хвана за рёбрами контрастно теплеет. Он в два широких шага преодолевает расстояние между ними — желание зарыться носом в растрёпанные волосы зудит на подкорке — и забирает пакет из обветренных пальцев. Шкет дурной и не носит ни перчаток, ни шапки.       — Думал, ты подольше сегодня поспишь.       Забота. Осознание, что его не бросили — ему просто не хотели мешать — мягкой котёночьей лапкой чешет за ухом. Хёнджин по-дурацки улыбается. Он просто не может не. Чонин мнётся на пороге кухни и краснеет щеками пуще, чем от первых заморозков. Почти идеально.       — Сон алкоголика краток и тревожен.       Идеальнее было бы без зрителей-комментаторов. Чтобы не сдерживать порыва — ткнуться носом в вихры на затылке, втянуть полной грудью свежесть первого снега, мешающуюся с ароматом шампуня. Коснуться губами лба. Невинно, заискивающе — словно разрешения спросить. Но… имеем, что имеем.       Чонин раскладывает продукты в холодильнике, шебуршит упаковками чего-то, громыхает посудой. Чайник закипает по третьему кругу за утро, Хёнджин — по второму.       Атмосфера в кухне тяжелеет. Её плотность можно буквально потрогать руками, ощутить на вкус. Будто что-то кислое на кончике языка. А, нет, всё в порядке — это кислое хлебало Феликса. Такое, словно Чонин ему не свежую порцию кофе в нехёнджинову кружку налил, а лимонный концентрат. Под пристальным наблюдением Иенни взаимный обмен подъёбами прекращается, но от обоих фонит какой-то необъяснимой боевой готовностью.       Давай, спиздани что-нибудь, я тебя по стенке размажу. Словесно, конечно же.       Омлет на скорую руку встаёт поперёк горла. Взаимная дрочка не искупает грехов — необходимость разговора зреет переспелыми вишнями по весне в соседском саду. А наличие третьего лишнего, который даже не выкупает, что он тут лишний — сидит и как ни в чём не бывало жрёт приготовленный для Хвана завтрак — лишь усугубляет и без того дерьмовое настроение.       Притёртое вплотную под столом колено брата — беспалевно — вселяет надежду на то, что как только мальчик-анимешка съебётся, они смогут поговорить. Но Феликс рушит её одним своим убогим:       — Иена, погнали, нам ещё в библиотеку надо успеть. Твой брат помоет посуду, — насмешливый взгляд из-под чёлки и криповатый оскал. — Уж это-то тебе можно доверить?       Гандон!       Хёнджин молчит. Не в угоду Феликсу, уже удаляющемуся на выход, а потому что поднявшийся из-за стола Чонин пользуется моментом: обнимает крепко за плечи со спины, пока никто не видит, и ластится щекой о коротко стриженную голову. Целует в макушку. От тёплого шёпота по позвоночнику ползут мурашки:       — Вечером поговорим, ладно?       Хван сплетает пальцы вместо ответа. Подушечкой большого нежно поглаживает тыльную сторону братовой ладони. Он и нормальные разговоры не совместимы по гороскопу, но ради младшего стоит набраться смелости и пересмотреть свою привычную — дерьмовую — модель поведения.       — Люблю тебя.       Падает куда-то в кружку с недопитым кофе, когда за малышнёй закрывается входная дверь.

***

      Хёнджин думает. Неприлично много думает, как для человека с образованием чуть лучше, чем несколько классов церковно-приходской школы. Настолько тупым Хван не ощущал себя с момента сдачи контрольных тестов по логарифмам в каком-то там семестре выпускного класса. Он тогда большую часть времени тусовался с Минхо, и в его башке были сложнейшие уравнения из трёх переменных — стояка на младшего брата, по уши влюблённого в него лучшего друга и нехватки денег на косяк. Логарифмы нервно покуривали в сторонке от засевшего между извилин пиздеца.       От мыслей не спасает ни припаркованный над ремонтной ямой додж старика Боба, ни зажатый в руках разводной ключ на двенадцать дюймов. Им разве что самому себе черепушку проломить, но это сомнительная перспектива — Чанбин не обрадуется, вернувшись из «командировки» и обнаружив в своей мастерской окоченевшего помощника. А ещё его брат ждёт вечером дома.       Брат и серьёзный разговор.       Взрослый.       Это-то и напрягает. Потому что Хван и его попытки во что-то адекватное заканчиваются проёбами всякий раз, как только он начинает на такие темы загоняться и крутить в голове одну и ту же пластинку из мыслей. Как застрявший диск в магнитоле старой тачки его отчима, Джима. Они эту сраную Мадонну слушали несколько месяцев, пока отец Чанбина не сжалился и не вытащил заезженный вдоль и поперёк кусок пластика за чисто символическую бутылку дешёвого виски.       Сейчас на репите не лучшего качества репертуар. В плейлисте всего несколько трэков-вопросов: стоит ли рассказывать всю правду, как объяснить причины своего возвращения (чтобы при этом не быть посланным) и заглавная песня альбома — что будет дальше? Смогут ли они… что, блять? Встречаться? Как-то совсем банально, не их случай. Жить вместе? Они уже и так…       Иногда из своей головы хочется просто выйти.       За металлическими воротами визг шин. Мотор глохнет, а скрипучая дверь в ремонтный бокс по-хозяйски открывается. Хёнджин успевает только что ключ в другую руку перекинуть — к работе над тачкой он так и не приступил, а значит хуй ему на воротник вместо зарплаты. Но в дверях не раскрасневшаяся морда большого Би, а котячья моська в россыпи веснушек.       Только этого, блять, не хватало! Где Хван успел так проебаться, что помойная крыса судьба подкидывает ему вторую встречу с Феликсом за один не закончившийся световой день? Судя по вытянувшемуся лицу, Ли тоже не особо рад такому подгону Фортуны.       — Я с Бинни договаривался сегодня…       Ага, а Хёнджин договаривался с собственной совестью, что не будет хамить дружку малого, но генетика наградила его не только отстойной выдержкой, но и ебалом сурдопереводчика — Хван буквально физически ощущает, как на его лице вылепливается кривая гримаса.       — …и чё ты вообще тут забыл?       Тестовый прототип Эльзы переходит в наступление, быстро сменив удивление чем-то искренне неприязненным. Таким, будто у него пищевое отравление или что-то вроде того. Хёнджин оправдываться не обязан, но с какого-то хрена именно этим и занимается.       — Работаю.       Феликс расстёгивает куртку и метится тощей жопой в пыльное кресло, что стоит в углу большого гаража. Это больше смахивает на ангар для мелких кукурузников — сюда без излишнего чувства стеснения вмещается три тачки, а если постараться, то ещё пару мопедов всратой Синди, Сьюзи или как её там, можно притулить вдоль стен.       Расслабленная поза, молния взгляда из-под пушистых ресниц — обстрел колкостями грозится выйти на второй круг. Хван готовится к глухой обороне. И не зря.       — И зачем тебе работа, если ты здесь проездом?       А вот это, малец, тебя ебать не должно. Хёнджин только с твоим приходом и отделался от своего внутреннего диалога; своеобразная репетиция перед взаправдашным разговором с братом ему на хер не упала. Но Феликс вперивается глазами-блюдцами — точно, как со страниц манги соскочил — и тянет лыбу в ожидании ответа.       Тактичный игнор почему-то за ответ не засчитывается. Ли вертит в руках ключи от тачки, а на хую — морально-этические нормы. Образно.       — Только не говори, что всё осознал и решил вернуться в родные края навсегда?       Слишком много дерзости для того, у кого в собеседниках чувак с зажатым в руках разводным ключом. Феликс то ли бессмертный, то ли успел сохраниться перед входом. Хван подходит почти вплотную, смотрит сверху вниз и подбрасывает в ладони инструмент, как бы намекая, что жизней у Ли не безлимит по акции, а всего одна. И хавальник свой надо уметь затыкать, даже если тебе не отвечают словами.       — Ты сюда с допросом приехал или по делу? Если по делу, то выкладывай и катись на все четыре стороны.       Полные губы смыкаются в улыбку-ниточку поперёк кукольного лица. Взаимная неприязнь дребезжит на кончиках ресниц. Малышка на миллион (поинтов по шкале желания въебать с размаху, но это опустим) клацает что-то в мобильном и тычет дисплеем в лицо.       Короткий месседж Через 10 мин буду, жди и самодовольная усмешка.       — Дела у меня с Чанбином, а не с тобой. Но разве не стоит поддержать беседу, пока я его дожидаюсь?       Чёртовы десять минут, отделяющие Хёнджина от потенциальной отсидки за нанесение тяжких телесных. Потому что вывозить Феликса можно только, когда в обозримом пространстве есть Минхо, способный заткнуть его одним своим взглядом. Хван такой сверхспособностью не наделён. Хотя и не способность это вовсе никакая — весь секрет в том, что маленький дерзкий котёнок влюблён в большого уличного кошака едва ли не со средней школы.       Стрёмно, наверное, когда объект твоих воздыханий и каждодневной мастурбации несколько лет подряд выбирает не тебя. В целом, Хёнджин понимает, почему мелкий Ли его не переваривает. Ему самому для субъективной ненависти причины не нужны. Просто Феликс ему не нравится. Вот и всё. Ещё меньше Хвану нравится тот факт, что Чонин с ним дружит. Можете назвать это ревностью или ещё какой нездоровой хернёй, Хёнджину кристаллически похуй, ок?       Он не будет разговаривать с чёртовым Феликсом Ли. Ни сегодня, ни в любой другой день.       Разводной ключ перекочёвывает в задний карман рабочего комбинезона, а Хван уже готовится занырнуть в ремонтную яму. Под кузовом старого доджа работы жопой жуй и укромное спасение от прожигающего взгляда. Вот только затылок скребёт чужая прямолинейность, помноженная на отсутствие чувства такта:       — Я знаю, что у тебя с Иенни.       Разворот на сто восемьдесят и взгляд маньяка-убийцы. Хёнджин чувствует, как подрагивают руки и напрягаются желваки. А Феликсу хоть бы хер — сидит себе преспокойно, только что больше не лыбится придурковато. Серьёзность момента сковывает все мышцы на фарфоровой мордашке. Ли поджимает губы, даёт Хвану время на ответную реплику.       Если это провокация, то очень хуёвая. Хёнджин на такое не ведётся. Руки в свободных карманах, зрачки приварены к чужому лицу. Давай же, принцесса, продолжай свою неумелую игру в детективов. Может, чем ещё удивишь?       Знает он. Ну-ну.       — Я не осуждаю.       Хвану всё ещё плевать, ладно?       — …это не моё дело, но…       Первая здравая мысль, пацан, похвально — башка не только для того, чтобы шапку зимой носить!       — Чонин — мой друг. Когда ты свалил, он был в полнейшей эмоциональной жопе. Сейчас он улыбается, и я знаю, что это связано с твоим возвращением.       Уголки собственных губ тянутся к ушам от одной только мысли об улыбке брата. Между рёбер разливается приятное тепло — и срать он хотел, что такая мысль озвучена низким, будто насквозь прокуренным голосом Феликса Ли.       Иенни, его Иенни, улыбается из-за него. Это ли не главное?       — Если ты налажаешь ещё раз и заставишь его переживать, я объеду каждый ёбаный штат, но достану тебя хоть из-под земли и переломаю все твои кости. Усёк?       Хёнджин тихонько сглатывает. Каратэ-пацан со своими угрозами может прогуляться нахер, но важен сам факт: Хвану нельзя обосраться. Не потому, что он боится недогнавшего в росте и весовой категории вчерашнего подростка, а просто потому, что дурацкий Феликс Ли прав.       Не то чтобы этот факт хоть как-то упрощал задачу, но отчасти даже приятно, что у его брата есть такой припизднутый друг, который не побоялся напрямую высказать своё мнение. Оно, конечно, Хёнджину ни в одно место не упёрлось, но теперь хоть понятнее стало — Феликс ненавидит его не из-за Минхо, а из-за того, что Хван сам по себе мудак и с завидной регулярностью этот статус подтверждает.       И на том спасибо.       Чанбин возвращается аккурат вовремя — застаёт безмолвную мизансцену: развалившийся в кресле Феликс буравит тяжёлым взглядом Хёнджина, который в свою очередь находит трещины в бетонном полу куда более интересными, нежели своего собеседника.       — А чё ты её внутрь не загнал? Хёндж, открой ворота, а.       Бинни с порога и сразу в работу. Если он когда и отдыхает, то тщательно скрывает это от окружающих. Феликс подрывается с насиженного места и швыряет в Чанбина ключами. Реакция вымуштрованного Бобика или бывшего кэтчера бейсбольной команды. Хван заторможенно выныривает из собственных мыслей и топает к воротам.       Тяжёлый засов скрежещет металлом об металл. А мелкий Ли уже выпархивает за узкую дверь, по пути одаривая краснощёкого Би своей почти что ангельской улыбкой.       — Прости, Бинни, спешу. Загонишь сам, лады?       Вот же засранец, пользуется чужой безотказностью и слепой влюблённостью. Жажда напоследок уколоть посильнее щекочет нёбо, как застрявшая рыбья кость. Хван не удерживает язык за зубами.       — Передавай от меня приветик Минхо.       В ответ прилетает что-то в духе Да пошёл ты и взмывающий вверх средний палец. Короткий.       Когда машина миссис Ли оказывается в гараже, до Чанбина запоздало доходит. Он не тупой, у него просто пинг высокий. Со прячет ключи в карман и озадаченно чешет затылок:       — А при чём тут Минхо?       Господи, в своём неведении Чанбин действительно похож на большого ребёнка. Он так умилительно пожёвывает нижнюю, что Хёнджину становится его даже отчасти жалко. Но быть нормальным другом — это не про жалость, а про честность.       — При том, что они трахаются ещё со старшей школы. Бинни, разуй шары и прекрати ты сохнуть по этой у-шу кукле. Лучше присмотрись к тому менеджеру-качку из кафе. Он тебе в прошлый раз и так, и сяк глазки строил, а ты… Дубина!       Вряд ли у Чанбина хоть что-то срастётся с тем Кристофером, но видеть рожу Феликса ещё и в мастерской — это уже перебор. Хвану хватит и того, что эльф-полукровка тусуется с Чонином, а значит его наличие в их доме идёт допом к статусу самого терпимого и любящего старшего брата. Остаётся только надеяться, что разговоры, подобные сегодняшнему, его больше не ожидают.       Хёнджин сделает всё по красоте. Он больше не заставит мелкого переживать и тем более плакать. Он же не изверг, ну в конце-то концов.

***

      Ужин тихий и почти семейный. Из гостиной ведущий спортивного выпуска шепелявит что-то про лэйкерс и дерьмовый сезон — у Хвана, к слову, тоже не лучший. Напротив Чонин колупается вилкой в размороженном ризотто и щебечет про старуху-библиотекаршу. И про то, что его сменщик мудила-заводила Джисон снова заболел, и работать теперь придётся почти каждый день, а у него ещё проект и Феликс заебал почти так же, как экселевские таблицы. Хёнджин кивает — его как будто бы тоже, и даже без таблиц.       Грязные тарелки мостятся на дно раковины, заливаемые поверх кипятком. Лучше сразу отмыть, иначе потом хоть зубами этот рис отколупывай, но Хвану не то чтобы впадлу — у него руки дрожат от перспективы ближайшего получаса. Иенни брякает Я в душ, поговорим после и смывается с кухни. Судя по излишне возбуждённой болтовне за ужином и заполошному взгляду, брат волнуется не меньше.       Зачем они вообще это делают?       Взрослость — сплошной отстой с сортировкой мусора, оплатой квитанций и этими вашими серьёзными разговорами.       Хёнджин раскачивается в скрипучем кресле на колёсиках — дожидается Чонина в его комнате. Разглядывает плакаты на стенах и фотки в рамках на столе. С выпускного — красивая. Жаль, он пропустил. Если так посмотреть, то он за три года дохера всего пропустил. Например, когда Иенни успел так вымахать и обзавестись привычкой расхаживать после душа в одном полотенце.       Дверь с ноги и голый торс в проёме. По крепким грудным стекают капли воды. Мозги Хвана стекают куда-то ниже уровня ремня на джинсах. Кажется, сейчас будет совсем не до разговоров, потому что от вида брата с влажными волосами и без одежды из всех слов остаются одни слюни, да и те не самого приличного содержания. Хёнджин откровенно пялится, разглядывая мощное подтянутое тело, пока Иенни подходит к шкафу и роется в шмотье.       — Только не говори, что собрался одеться…       — Могу я хоть трусы надеть перед важным разговором?       Розовеющие щёки и уголок улыбки прячутся за хлипкой дверцей. Хван подрывается и оказывается позади в считанные мгновения. Нос в макушку, ладони на тазобедренные. Вдохнуть поглубже, как перед прыжком с вышки. Притянуть ближе, вжать лопатками в грудину. Сойти с ума от запаха их общего геля для душа — почему на Иенни он пахнет совсем по-другому?       К чёрту трусы, к чёрту разговоры.       Хёнджин нетерпеливо касается губами ямочки за ухом и втайне надеется сдохнуть до того, как этот разговор вообще начнётся. Он уже не вывозит. Близость брата лишает воли и возможности думать, поэтому слова сами ложатся на язык, без ведома мозга.       — Люблю тебя. Так сильно. Пиздец. Я думал, что смогу, что сильнее. Но это… Иенни, пожалуйста, прости меня.       Брат молчит. Вместо ответа клонит голову к плечу, подставляя шею под поцелуи. Его длинные пальцы сминают какую-то футболку, верхнюю в аккуратной стопке на средней полке. Чонин — шумное дыхание и спрятанная за почти строгим тоном улыбка. Чересчур взрослый для того, кто по паспорту младше.       — Почему ты вернулся?       Слишком прямо — не улизнуть. Руки находят спасенье на тонкой талии, оглаживают косые. Кончики пальцев заныривают под кромку отсыревшего полотенца. Выдержки и моральных сил хватает только на правду:       — Потому что мама перестала отвечать на звонки. Я беспокоился за неё и за тебя.       Чужое напряжение отдаётся коротким спазмом мышц под ладонями. Сиплый выдох — не расстроенный, больше никакой, чем окрашенный любой из эмоций. За чернявыми вихрами блуждают мысли, Хёнджин буквально слышит, как они шебуршат под чужой черепушкой, пока он носом зарывается между прядей.       Ещё вопросы будут? Давай их все сюда, Хван ответит на каждый. Самое главное он уже сказал.       — Ты останешься?       — Если ты разрешишь.       Чонин вздыхает почти мученически. Буравчиком проворачивается в кольце из рук, собственными обвивает хванову шею. Большие пальцы елозят по свежей щетине, натирают с каким-то усердием. Взгляд классного руководителя в школе для слабоумных и шалая улыбка.       — Ты тупой?       Хочется бездумно выпалить Да, но, кажется, оно и без того понятно. Потому что Иенни вглядывается в его лицо, смаргивает излишнюю серьёзность и заливается звонким смехом, на грани с истерикой. Бодает лбом между ключицами и шепчет горячо в ворот футболки:       — Ты такой дурак, но, знаешь, я тебя всё равно люблю.       И целует неаккуратно куда-то в уголок челюсти. А Хёнджин чувствует себя не столько обманутым, сколько… это же чистой воды развод, как развести малолетку на чьей-то вписке. Малой всё это спланировал и подстроил: знал же, что вот в таком состоянии — держа в руках нагое тело — Хван не то что соврать не сможет, он и имени своего не вспомнит.       Вот же мелкий засранец!       Чонин не обнимает — душит стальными канатами мышц. Меньше объятия, больше попытка не дать уйти. Расслабься, малыш, брат никуда не денется. Не теперь, когда ты настолько близко, что можно слизать твоё глупое запоздалое смущение с нелепо распахнутых губ.       Ему бы, наверное, рассердиться. Хоть немного пожурить для проформы, но это успеется. Позже. Сейчас, когда Иенни требовательно сминает его губы своими, когда дышит невпопад в раскрытый рот, хочется послать в пизду всякие мысли и просто наслаждаться. Не строить из себя хуй пойми что, а плыть по течению — позволять брату подталкивать себя к заправленной односпалке, неуклюже уваливаться, подпирая лопатками стену. Подставляться по горячие касания.       Чонин продолжает терзать распухшие губы жадными поцелуями и без лишних разговоров седлает бёдра. Пушистая херня скрывает, как за театральным занавесом, крепнущий стояк. Хёнджин чувствует его жар через грубую джинсу, собственный член отзывается почти моментально — марает первыми каплями трусы. Руки брата стягивают футболку; бестолковая стриженная башка легко выныривает из горловины. За спиной холод стены, но грудину опаляют жгучие поцелуи.       Прикосновения пальцев — талая вода по зиме. Прохладные и лёгкие, но тепло от них контрастно расходится по коже. Иенни сбивчиво дышит и, оглаживая бока, спускается ниже, стекает горным ручьём по бёдрам, осаживается в ногах. Пальцы цепляют пряжку ремня. Быстрый взгляд из-под смоли ресниц — заискивающий, несмелый.       Ну же, чё как маленький? Иди до конца.       Хван кивает. В тишине отчётливо слышно, как клацает чёртова пряжка и жужжит расстёгиваемая молния. Джинсы будто сами по себе лениво ползут по ляжкам. Хёнджин выдыхает, приподнимается и впивается ногтями в обнажённые плечи. Будто сам всё ещё не решается — притянуть назад или надавить чуть посильнее? Чужая прямолинейность обезоруживает:       — Всё нормально?       Блять…       Хван рушится. Сыплется под ноги битым стекольным крошевом, рассыпаясь по вышарканному ковру. То, что происходит между ними — к этому нельзя применить термин «нормально». Но Чонин неловко улыбается и, не дожидаясь ответа, начинает покрывать внутреннюю сторону бёдер мелкими поцелуями, поднимается выше, оставляет россыпь лёгких укусов на косых. Весь кор ответно напрягается, а Хёнджин только давит из себя тупое Угу.       Потому что ловкие пальцы брата хватаются за резинку боксеров и обнажают уверенно стоящий член с поблёскивающей от естественной смазки головкой. Хван позволяет избавить себя от белья, расставляет ноги чуть шире. Между них — картинка 18+ — макушка его брата. Непросохшая взъерошенная чёлка, подрагивающая нижняя и мольба в чернильных кляксах зрачков. Неужто, на отсос требуется разрешение?       Плоть под любопытствующим взглядом брата одобрительно подёргивается. Уровень смущения зашкаливает, пробивает все допустимые отметки. Хёнджин комкает пальцами постельное покрывало и не может совладать с предвкушающим волнением:       — Только давай обойдемся без чего-то в духе «не рассказывай маме», ок?       Иенни усмехается коротко, будто бы облегчённо — да, малой, не одному тебе ссыкотно. Хвана тоже буквально распирает от этого идиотского и хочется, и колется, и мама не велит.       — Вообще-то, я собирался пошутить по-другому.       Юркий язык проходится по нижней губе, озорство плещется и бликует по ободу радужки. Чонин наклоняется, слизывает капли предэякулята с головки. Блядский боже! За рёбрами взрываются салюты, в голове буйство красок и цветные пятна под зажмуренными веками. До ушей доносится игривое ехидство:       — Если что-то не понравится, можешь пожаловаться мамочке.       Головку накрывают горячие мокрые губы, а Хёнджин врезается в покатые плечи ногтями и выдыхает обречённое:       — Ты неисправим…       Братовы ладони по-хозяйски укладываются поверх жилистых бёдер, пальцы проминают мышцы до расползающихся по коже белёсых пятен. Вихрастая макушка резво наяривает туда-сюда, а член стискивает жаркий и неожиданно умелый рот. На ком хоть тренировался? Хван втайне надеется, что на огурцах или хотя бы бананах.       Мысли — рой неугомонных пчёл. Жужжат ревнивыми напевами за бритой черепухой. Хёнджин разводит ноги, упирается пятками в пол, когда язык брата выводит узоры вен по члену, а головка упирается в гортань. Чонин разлепляет веки, смотрит в упор — не в глаза, куда-то в душу. Губы плотно смыкаются почти у самого основания. Во взгляде вся нежность и любовь этого прогнившего мира и дрожащая влага в уголках раскосых глаз. Хван подушечками больших стирает крошечные слезинки и приподнимает вверх бёдра.       Хлюпающие звуки — настоящий рай для меломана. Иенни давится, придерживает рукой, растирает слюни по члену и продолжает покачивать головой, как заводной болванчик. Такой старательный для него, что Хёнджин не удерживается — награждает брата сиплыми стонами и протяжным бля-я-ять на выдохе, когда Чонин втягивает щёки, а головку сдавливает тугая горячая глотка.       Осознание непристойности момента кипятит мозги: его младший брат сидит у него в ногах с его членом во рту, невинно смаргивает слёзы с ресниц и заглатывает, как бывалая проститутка со стажем. Ещё немного и Хван кончит не столько от ощущений, сколько от одного этого вида. На то и был расчёт: Иенни хитро прищуривается и утыкается носом в жёсткий лобковый волос. Между позвонков вспышки, замыкание электротока. За лобной — литосферные плиты приходят в движение.       Рот роняет необдуманное:       — Растягивать умеешь?       Щёки брата вспыхивают предрассветным заревом. Взгляд в пол и разваренная каша из слов куда-то под ноги.       — Ну, я… пробовал…       С кем он там пробовал? Сам с собой и флаконом геля для душа?       — Мы с Сынмином… это было один раз.       Оправдывается, водя по члену рукой.       Мальчишеская любознательность, подстёгиваемая буйством гормонов. Хёнджин почти не злится. Если только самую малость и на себя. За то, что оставил без присмотра. Не был рядом в самый нужный момент. Во все из них. От подобных мыслей хочется затянуть на шее петлю. Временную. Как жаль, что нельзя вернуться в прошлое и отвесить себе пенделя за излишнее мозгоёбство.       Зато можно не мудачить сейчас — подсказывает что-то отдалённо напоминающее разум. Хван под его главенством открывает рот:       — Я тебе доверяю.       Настолько, что готов подставить очко и спину. Хочешь — засади нож промеж лопаток, хочешь…       Иенни хочет. Это видно по взгляду — азарт и еле сдерживаемая похоть дребезжат на дне зрачка. Вязкая слюна остаётся на члене, он с липким шлепком ударяется о живот. Смазка материализуется из прикроватной тумбочки, будто выпадает откуда-то из текстур. Щелчок колпачка, густая клубничная отдушка и нежный бархат братовой усмешки.       Готовился?       — Если будет больно, скажи, ладно?       Конечно, ему будет больно. По этой причине Хёнджин и вызвался «добровольцем» — лучше пусть больно будет ему, чем брату. К этому они ещё придут. Позже. Хван на это, по крайней мере, надеется.       Собственное благородство отдаётся тянущим ощущением внизу живота, когда Чонин подставляет к девственной дырке указательный и лишь слегка обводит края, немного растягивая и самым кончиком проталкиваясь внутрь. Иенни с маниакальным рвением вперивается взглядом, будто бы даже не моргает — чёрная бездна зрачков затягивает, пока он силится считать любые изменения в лице и толкается чуть глубже, на первую фалангу.       Это не так стрёмно, как думалось раньше. Хван лижет с усердием губы и старается расслабиться. Говно-вопрос. Как нехер делать, но вот что-то не выходит. Рот ломает кривой загогулиной, брови сводятся сами собой к переносице — там внизу будто калёной кочергой вспарывают на живую. Чонин ласково ведёт левой по бедру, убаюкивающе и отвлекающе — забегая вперёд, это не работает. Хёнджин напрягается ещё больше и шумно пыхает носом.       — Тш-ш-ш… потерпи немножко.       Голос — рябые помехи волнения. С низкими частотами заботы где-то между. Он красивый, когда переживает. Когда сосредоточенно смотрит снизу вверх и слегка улыбается краешком рта. Он такой правильный и такой растерянный, когда тянет указательным в сторону, почти выходит и добавляет средний. Хёнджин откидывается, упираясь затылком в стену и прикрывает веки. Смотреть на Чонина — физически больно. Чувствовать его — уже почти приятно.       Прошедшие три года сливаются в одно бесформенное ничто, тают первым выпавшим снегом на мокрой земле. Тактильность пробивает критическую отметку — собственные пальцы пропускают тонкие вьющиеся после душа пряди братовых волос. Иенни целует живот и дыханием щекочет чувствительные участки кожи, вбивается двумя пальцами с похабным хлюпаньем смазки. Подгибает.       Ласковый смешок оседает влагой поверх мурашек. Хвана пробивает как ознобом при температуре под сорок. Ноги становятся ватными, ступни утопают в коротком ворсе ковра. Он скребёт ногтями по макушке и тихо, почти беззвучно шепчет:       — Сделай так ещё…       Ох ты ж блять! Так вот оно, оказывается, как ощущается, когда не ты, а тебя…       Чонин аккуратно вынимает пальцы и снова входит, глубоко, задевая внутри точку, от которой по всему телу расходятся микротоки. Пальцы ног хрустят, спина выгибается навстречу движениям, а под зажмуренными веками скачут огненно-рыжие пятна. Ошеломительно.       Иенни входит в раж. Целует всё, до чего может дотянуться — подрагивающие бёдра, напрягшийся пресс. Прикусывает кожицу у тазовых косточек и трётся носом о член. И трахает его пальцами, при каждом толчке подгибая и задевая простату. Тело активно откликается — Хёнджин вскидывается бёдрами вверх и мысленно молится только о том, чтобы брат снова взял в рот.       Вслух озвучивать не решается, но рука против воли туже сжимает густой волос у загривка, будто стараясь направить. Чонин — умненький, схватывает налету. Кончик языка обводит головку, а пальцы внутри упираются в точку наивысшего наслаждения. Звёздная россыпь на изнанке век и тысячи микровзрывов в онемевших от напряжения конечностях.       Расслабление окатывает тёплой волной. Хван изливается в рот младшего брата и растекается бесформенной удовлетворённой лужей поверх покрывала.       Внутри ощущение пустоты. Комната перед глазами плывёт аляповатым узором обоев и разношёрстностью постеров поверх них. Улыбка Иенни — отголосок летних закатов. Полотенце оседает кипенно-белой пеной морских волн на полу. Хёнджина бережно разворачивают и укладывают на постель, выпрямляя ноги. Чонин ложится рядом, прижимает к груди и позволяет насладиться послеоргазменной негой в его крепких объятиях.       Нос утыкается между острых ключиц, тянет тепло с братовой кожи и приятный ментоловый запах геля для душа. Вопросов тысяча, помноженная на миллион; вместо них в ключичную ямочку брякается несдержанное, но искреннее Спасибо. Иенни ерошит стриженный волос на макушке и стреляет короткими поцелуями в висок. В ухо журчит по-доброму насмешливое:       — Если ты не уснёшь, мы продолжим.       Намёк на продолжение пачкает липкостью естественной смазки хваново бедро.       Боднуть лбом плечо. Слизать капли пота с кожи. Оставить следы зубов на груди и крошечные засосы. Пометить. Хёнджин барахтается в плотном кольце рук, вклинивается ногой между братовых бёдер и жмётся ближе. Тело чувствительное. Тело просит добавки. Погладь, приласкай, поцелуй, укуси — сделай с этой жаждой хоть что-то.       И Чонин делает.       Целует нерасторопно, покусывает губы, лезет в глотку языком — на нём привкус собственной спермы и лёгкий флёр мятной зубной пасты. Сумасбродный коктейль. Хвана вштыривает. Он впивается пальцами в лопатки, вжимает брата в себя с такой силой, что как ещё позвоночник выдерживает. Иенни охает сквозь распахнутые губы — Хёнджин проглатывает этот звук, оставляет себе. На память.       Чонина охота всего за грудиной спрятать. Это что-то нездоровое, но Хван на роль амбассадора здравого смысла и не претендует. Не в его случае, когда ноги послушно расползаются в стороны под давлением чужого тела, а малыш Иенни уже укладывает его на лопатки и будто бы раскрывает пошире. Под себя. Втискивается между бёдер, нависая сверху, и давит угашенную лыбу. Он тоже заводится с пол-оборота. Это у них, видимо, семейное.       — У меня нет гандонов.       Хреново готовился, малой. Но Хёнджин не возражает. Рваный кивок и выпяченные по-детски губы. Делай что хочешь, но продолжай целовать. Утопи мои мысли в бесконечном кинестетическом запое.       Целоваться с братом — что-то на запретном, но Хван так долго об этом мечтал, что, дорвавшись до желанного, не в силах остановиться. Тактильный голод сжирает изнутри, и только губы Иенни способны унять это ощущение нехватки того, чего никогда и не знал, но по чему тосковал нестерпимо все эти годы.       Химозная вонь от смазки вбивается в ноздри. Чонин растирает клубничную жижу по члену и смазывает промежность. Сосредоточенный что пиздец. В нём эротичности ноль на минус бесконечность — угловатый, все действия как по учебнику, но Хёнджин под его прикосновениями плавится. И эта серьёзная мина кажется чем-то самым притягательным, самым сексуальным — круче любой развязной порнухи с веб-сервисов и отблюренных постановочных кадров с онлифанса.       Терпение закипает, как вода в кастрюле на медленном огне. Чего он так осторожничает? Хван готов, морально и физически. Он делил ночлег с мексиканскими нелегалами в зассанном трейлере, уж разочек в жопу он выдержит.       Или нет…       По ощущениям — его буквально расщепляет на составляющие. И это только головка, плавно раскрывающая тугое кольцо мышц. Растяжки на два пальца, от которой он так быстро кончил, словно прыщавый подросток в пубертате, явно недостаточно. Всю нижнюю часть тела пронзает стрелами жгучей боли. С уголков глаз стекают слёзы и Иенни — его бестолковый, но такой любвеобильный пацан — слизывает их языком. Целует у кромки волос и входит чуть глубже, нашёптывая какую-то нежнятину прямо в ухо.       Он упирается ладонями по обе стороны и заглядывает в глаза — скрытая за ресницами тёмная материя, микрокосм. Бесконечность вселенной. Ёбаные мириады созвездий и соседние галактики замшелыми пожелтевшими листьями меркнут в сравнении с кристальной ясностью братового взгляда. В нём любовь и принятие множатся, ширя зрачки до предела. В нём мольба о прощении — за что хоть? — и безграничная нежность. В нём весь мир Хван Хёнджина.       Он обвивает Чонина за плечи и притягивает ближе, позволяя толкнуться бёдрами, целует смазано. Всхлипывает, как девка — и пусть! Ему можно. Вообще-то, это его первый раз. Хван думает, что сдохнет. Но сдохнуть под братом — ощущается, как избавление от всех грехов.       Иенни плавно покачивается и замирает. Наполненность разрывает в лоскуты. Ногти царапают напряжённые трапециевидные, в глотке клокочет очередной всхлип. Хёнджин проглатывает рвущиеся наружу рыдания — у него передоз эмоций и чувств. Каждое нервное окончание сходит с ума, рассинхроном импульсов трахает мозг, пока Чонин просто греет в нём свой член и даёт привыкнуть к размерам и этому распирающему изнутри давлению.       — Ты как?       Заботливое на ухо. Шёпот жжёт кожу до волдырей. Хван — один сплошной оголённый нерв. Он тянет уголки губ и невыразительно кивает. Что-то между Хорошо и Я сейчас отъеду. Скулы брата лижет лихорадочный румянец, лоб поблёскивает испариной. Он оставляет вереницу поцелуев на щеках и усмехается:       — Насколько же ты меня любишь, что позволил быть у тебя первым…       Хёнджин натягивает подсохшие волосы на затылке и вскидывается бёдрами.       — Если ты не замолчишь и не начнёшь двигаться, то мы сейчас поменяемся.       Вокруг расширенного зрачка дотлевает нежность. Брат роняет скупое Лады в поцелуй и почти полностью выходит из него, заставляя ощущать себя потерянным и пустым. Фитиль во взгляде прогорает, взрыв чего-то опасного и неминуемо приближающегося. Кажется, Хван допизделся за сегодня.       Иенни не щадит — поднимается, давит ладонями в тазобедренные и вбивается со звонким шлепком яиц о раскрытую промежность. Хёнджина переламывает — боль и удовольствие от стимуляции перемешиваются между собой, отправляя Хвана в небольшое путешествие по просторам галактики без скафандра и кислородного баллона. Он задыхается и хнычет, пока Чонин размашисто вколачивает его тело в матрас.       Запрос был на двигаться. Получите, распишитесь. Малыш Иенни ебёт от души. На лице отпечаток шальной одержимости — губы сомкнуты в тонкую нить, по щекам пурпурные пятна, с висков стекают капли пота, но Чонин не замедляется. Выходит полностью, чтобы снова с развратным хлюпаньем войти до основания. Чтобы замереть на долю секунды, упираясь головкой в простату, и снова выйти.       Ёбаная петля Мёбиуса затягивается вокруг хвановой шеи. Грудную клетку буквально наизнанку выворачивает от восторга — его брат бешеный и неудержимый просто прекрасен. Его рисовать на холсте масляными красками и увековечивать в гипсе. Ему посвящать стихи и воспевать благодарные оды. Пред ним преклоняться и молить… не о пощаде — о большем.       И невысказанные молитвы бывают услышаны — Чонин отчаянно вбивается, меняет темп. Толчки рваные и хаотичные. От них всё тело — переплавленный в кузне металл. В башке короткое замыкание, оно расходится зарядом тока по сухожилиям и мышцам. Хёнджин впивается в предплечья, царапает кожу до красных зазубрин. Кусает губы, чтобы не заскулить от того, насколько ему охуенно.       Это не секс, а полёт в открытый космос.       Между висками плещется умиротворяющее ничто. Иенни наращивает скорость, он сам уже на грани, но этого будто бы мало. Хван решает подвести их обоих к черте. Точка невозврата маячит, что красная тряпка в руках тореадора — Хёнджин приподнимает бёдра в такт коротким поступательным.       Шлепки кожи о кожу рвут барабанные перепонки. За плечами брата флуоресцентные блики потолочной лампы — своеобразный нимб вокруг родного лица. Взгляд — выстрел в упор с двустволки. Хван под ним гибнет и возрождается. И так раз за разом, пока член Чонина столь филигранно точно проезжается головкой по простате. Закольцованная в порочный круг бесконечность.       — Блять, Джинни… я…       Он сбрасывает скорость, как перед крутым поворотом. Поздно, малыш, мы уже летим в ебеня. Хёнджин обвивает за плечи, тянет на себя, позволяя обрушиться сверху всем весом. Собственный член, прижатый к чужому дрожащему от напряжения животу, дёргается. Трения оказывается вполне достаточно.       — Иенни… люблю…       Хван обжигает их тугой струёй спермы и сдавливает в себе член брата. Треск в груди оглушительный, мышцы сковывает спазмами. Чонин не успевает выйти — нутро обдаёт спасительным жаром. Дрожь одна на двоих, как и сбившееся горячее дыхание. Тишину рвут сдавленные стоны — где чей, уже не разобрать. По ощущениям — всё общее. Всё так, как и должно быть.       Виски пробивает насквозь чужое честное:       — Я тебя тоже.       С Чонином иначе никак: или открыто любить до потери сознания, или не существовать вовсе.

***

      Утро встречает серой реальностью, пробивающейся через неплотно задёрнутые шторы, и засохшей на бёдрах и животе спермой. До душа они так и не добрались — уснули в обнимку. Голые и счастливые. Иенни ворочается под боком и жмётся щекой к груди. Снова всего обслюнявил, но Хёнджин лишь тупо лыбится и приглаживает спутанные волосы.       Чужое тёплое дыхание щекочет кожу, пальцы тянутся к выпяченным по-детски губам. Чонин когда спит красивый. Ладно, он красивый всегда. Хван просто до одури влюблённый идиот, и, кажется, это не лечится. Он целует в макушку и зарывается носом в густую чернь. Этим запахом упороться бы под завязку. Так, чтобы пьяным уже с утра. Но Чонин лениво куксится и разлепляет глаза.       — Доброе утро.       На завтрак — привычные хлопья и не сошедшая за ночь неловкость. Ложка стукается о дно тарелки, в воздухе висит закономерный вопрос, который озвучить никто из них не решается. Хёнджин подаёт голос первым:       — Иенни, что…       — Что теперь с нами будет?       Рубленный кивок и спрятанный в кружке с кофе взгляд. Хван боится. Боится, что брат сочтёт всё случившееся ошибкой. Что утолённый подростковый интерес останется чем-то из серии «экспериментов на почве познания себя». Но, в отличие от него, Чонин не ссыкуха.       — Забей, а? Ты слишком много думаешь не о том.       Хёнджин вчера трахался с младшим братом. О чём ещё ему думать? О глобальном потеплении, блять? Или об экономическом кризисе? Может, о нестабильности политической ситуации в мире?       Иенни считывает на раз-два гуляющие по его лицу отголоски переживаний. Отставляет тарелку с размокшими хлопьями и как-то замученно вздыхает. Наверняка, уже всё наперёд просчитал, мамкин аналитик, и сейчас будет разжёвывать прописные истины своему бестолковому старшему брату.       Вместо ожидаемой тирады Чонин излишне ласково улыбается и переплетает их пальцы поверх деревяшки стола. Глядит по-взрослому. Глаза в глаза.       — Джинни, расслабься. Сначала выплатим долг за коммуналку, потом дождёмся, когда мать выпишут. А дальше подумаем, лады?       Как там говорят — проблемы надо решать по мере их поступления. Кажется, что малой этот постулат вполне себе усвоил. Ну, и кто из них старший?       Хван прикусывает нижнюю по привычке. Большим пальцем гладит мягкость братовой ладони. Под подушечками приятное покалывание и зудящее желание вернуться в кровать. Но голову рвут вопросы на миллион.       — И тебя даже совсем не парит то, что это может стать кому-то известно? Что могут сказать или подумать люди?       Во взгляде Чонина весёлое охуевание и не высказанное вслух Ты дебил?       По ощущениям, как будто бы да.       — Да я как-то не загоняюсь. Феликс сказал, что это не нормально. Я ответил, что он может пойти нахуй в таком случае. Остальным отвечу тоже самое.       За грудной клеткой разливается тягучая нежность. Пока Хёнджин очкует, его маленький смелый пацан ставит всё на красное и идёт ва-банк. Готов пожертвовать всем ради глупого-глупого брата. Списать бы это на юношеский максимализм, но отчего-то хочется верить, что любовь и есть вот такая — безусловная и не терпящая вмешательств извне.       Чонин эту аксиому лишь подтверждает — подносит его руку к губам, мягко касается костяшек, впервые за долгое время не сбитых в уличных драках. Прикрывает глаза и трётся щекой. Так по-детски и искренне.       — Знаешь, Хёнджин, пока мы есть друг у друга, весь прочий мир идёт далеко в пизду. Я люблю тебя, а остальное — не важно.       Хван лишь согласно угукает. С братом ему повезло больше, чем Иенни. Определённо.