Грани удовольствия

🍓🍓🍓

      Тень пульсировала в такт нервному постукиванию пальцев по холодной столешнице. Рядом стояла кружка с давно остывшим чаем. Надежды на спокойный вечер не осталось. Юта точно не услышал бы шагов по мраморной плитке коридора отеля «Гранд Хаятт», поэтому ждал здесь, в темноте. Когда господин сбрасывал личину безобидного школьника Хамады Хиро и становился истинным Накамура Хиро, наследником клана Широ Оками, он двигался как призрак.       Но кто сегодня вернется в отель: неуклюжий, улыбчивый подросток, которого Юта, сам того не желая, заставил сблизиться с той девчонкой? Или ледяное воплощение власти, не оценившее его самодеятельность? Самодеятельность…       Мысль обожгла. Он лишь подал идею — использовать сестру их цели для достижения желаемого. У них было задание, великая миссия, ради которой все средства хороши. Но господин… господин глубоко вжился в роль. Слишком… Юта видел через камеры тот поцелуй. Смотрел, как милая и скромная с виду девчонка, словно в отчаянии, ответила с удвоенной страстью. Ощущал, как собственное сердце сжалось, не в силах выбрать между долгом и чувством ревности. Он рискнул и вмешался, предотвратив необратимое. Однако цена… Цена была в последнем взгляде господина, который проморозил Юту до костей.       Юта знал Накамуру Хиро с его первого крика в этом мире. Двадцать два года будущий глава клана рос на его глазах, превращаясь из младенца в полновластного господина, чьи желания Юта когда-то считывал с полувзгляда. К сожалению, с каждым годом взросления истинные мысли господина ускользали все чаще, прячась за масками, необходимыми для статуса.       Тишина. Затем — едва уловимое, тише вздоха, шипение магнитного замка. Юта выпрямил спину, мускулы напряглись. Свет из коридора на миг проник в номер и, словно отрезанный, исчез. Знакомый силуэт скользнул мимо. Господин не включил свет, не произнес ни слова, не удостоил его угла даже взглядом. Направился прямо в спальню. Дверь закрылась беззвучно.       «Забытый пес», — пронеслось в голове Юты, горько и точно. Он остался в темноте, в звенящей тишине, в вакууме неопределенности. Ни упрека, ни приказа — лишь непримиримое игнорирование, что хуже любого наказания. Он просидел еще некоторое время, прислушиваясь к стуку собственного сердца, пока холод одиночества стал невыносим.       Ритуал раздевания прошел на автомате. Очки легли на тумбочку с мягким стуком. Под душем Юта попытался смыть липкое чувство вины и неопределенности. Привычно обернул полотенце вокруг бедер, обул тапки. Встал перед зеркалом ванной, ладони уперлись в ледяную керамику раковины. Запотевшее стекло возвращало расплывчатый силуэт — высокий, стройный, с мокрыми слипшимися прядями волос. Лицо — маска привычной сдержанности. А внутри… Внутри бушевал шторм. Сердце билось ровно, ритмично, как хорошо смазанный механизм, но в груди было тесно от тревоги и того, что он боялся назвать.       «Господин уже спит?»       Запретная мысль пронзила, как ток. Юта отвернулся от зеркала, вошел в спальню, машинально надел очки. Взгляд притянул работающий ноутбук — на экране висела иконка системы видеонаблюдения отеля. Юта не решился прикоснуться к устройству.       «Чем занят господин? Почему так тихо?!» — вопрос бился в висках навязчивым, тревожным ритмом.       Стоит зайти в программу, и можно сразу все узнать. Задача Юты — обеспечить безопасность, даже если в гости пришла самая обычная девчонка, а господин и сам способен за себя постоять, ведь в его арсенале как минимум десяток способов обезвреживания врагов. Но сейчас господин один, ему ничего не угрожает.       Ничего, кроме подлого любопытства Юты, которое скреблось изнутри, как хищное насекомое.       Он одним резким движением захлопнул крышку ноутбука, словно пытаясь раздавить невидимого скорпиона. Зажмурился, ощутив, как стекла очков впиваются в переносицу.       «Прекрати. Это граница. Его граница».       Поправил очки, вдохнул глубоко — воздух больно распирал легкие. Пальцы сами потянулись к ноутбуку снова. Крышка открылась с тихим шорохом. Экран ожил. Юта включил программу наблюдения, уставился в полумрак комнаты господина.       На первый взгляд — тишина и покой. Накамура Хиро лежал на спине в той же одежде, в которой вернулся от навязанной Ютой подружки — черных шортах и черной футболке. Золотые узоры на ткани в темноте виднелись лишь смутным намеком, но Юта знал их наизусть. Знакомые линии на идеально очерченной плоскости живота и груди, которые он мысленно и медитативно обводил бесчисленное количество раз.       «Господин просто отдыхает. Все в порядке. Отключись».       Тряхнув головой так, что капли с влажных волос разлетелись холодными брызгами по коже, Юта отвернулся. Он уже убедился, что опасности нет. Но… тело не слушалось. Голова повернулась сама собой, взгляд скользнул обратно к экрану, жадно выискивая детали в серых полутонах.       «Всего на секунду…»       И в этот миг его будто ударили хлыстом. Господин поднял руку. Казалось, что алебастровая кожа в полумраке светится собственным, лунным сиянием, резко контрастируя с черной тканью. Плавное движение — рука опустилась на живот. Легкое поглаживание круговыми движениями вниз, еще ниже… Ладонь скользнула под пояс шорт и исчезла в складках черной ткани.       Юта сглотнул перехвативший горло комок сухого огня. Скрытая камера располагалась слишком удобно — напротив кровати, под углом, на возвышении. Ни одно движение, ни одна тень не ускользали от ее всевидящего ока. Святотатство. Осознание коснулось, как раскаленное клеймо.       Вцепившись в крышку ноутбука напряженными пальцами, Юта боролся с собой. Не срываться. Не дышать. Не смотреть. Он видел господина без одежды — в душной бане клана и после тренировок. Видел его с женщинами — холодно-отстраненного, словно выполняющего ритуал. Но это… Это было иное. Сокровенное. Не предназначенное для чужих глаз. Или… предназначалось только ему?       Мысль, крамольная и сладкая, обожгла сильнее пронизывающего стыда. Юта заглянул в святая святых, и теперь его тело горело от кощунственного восторга и ледяного ужаса одновременно.       Рука господина под шортами двигалась размеренно, будто он дирижер, выводящий сложную партию этюда. Каждое движение было отмерено, выверенно — спокойное adagio власти над собственной плотью. Но вскоре отстраненное начало сменилось. Adagio перетекло в динамичное, требовательное allegro.       Юта на миг зажмурился, не в силах совладать с эмоциями. Пульс взбесился, выбивая хаотичный ритм в висках, сбивая дыхание. Поневоле, предательски, рука опустилась на завязанный под пупком узел полотенца. Пальцы дрогнули, неуверенно скользнули чуть ниже, наткнувшись на напряженную выпуклость под влажной тканью. Он до боли закусил губу, пытаясь сдержать участившееся дыхание и собственные дикие порывы.       «За такое… За такое стоит мне отрубить руку и выколоть глаза».       Стараясь не касаться себя сквозь полотенце, он сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь.       «Нельзя. Ни в коем случае!»       Его взгляд, словно намагниченный, вновь прилип к экрану — и мир рухнул.       Господин смотрел прямо в камеру. Прямо… на него! Глаза — темные, бездонные, лишенные теперь даже намека на сонливость — смотрели сквозь экран, прямо ему в душу. На губах расплылась хищная, все осознающая улыбка. Губы шевельнулись, сложились в беззвучное слово, имя, приказ — Юта не слышал, но знал, что сказанное адресовано ему.       Сердце не только пропустило удар — его пронзило током высокого напряжения, а мысли выжгло, оставляя липкий ужас и жгучий стыд. Но в тот же миг, прежде чем Юта успел осознать весь кошмар положения, господин опустил взгляд, словно потеряв к нему всякий интерес, и больше ничего не происходило. Лишь рука продолжала свое движение под тканью шорт.       «Он видел. Он знает. Он… улыбался».       Мысль билась, как пойманная в силки птица. Вспомнив, что надо дышать, Юта судорожно захлопнул ноутбук, как будто запирая в нем демона. Если бы мог, наклеил бы на него изгоняющий злых духов талисман. Заскочил в ванную и, забыв снять очки, плеснул в лицо ледяной воды. Капли заструились по стеклам, искажая его бледное отражение.       «Идиот. Слепой, жалкий идиот».       Он слишком заигрался. Все пережитое — битвы, лезвие у горла, пистолет у виска — меркло перед нынешним ужасом. Юта никогда не чувствовал себя в такой смертельной опасности. Именно сейчас он стоял на краю пропасти, которую сам же и вырыл. Но, кажется… обошлось?       Господин никак не мог заметить камеру. Он не мог ее увидеть! Это случайность!       «Продолжай обманывать себя. Надеешься на милость хищника?»       Это был последний раз. Завтра, как только господин отправится в школу играть свою роль, Юта без колебаний демонтирует проклятую камеру. Хватит притворяться, будто Накамура Хиро не может за себя постоять и все еще нуждается в его назойливой, слепой опеке. Господин больше не ребенок, и с каждым днем эта истина вонзается в Юту острее ножа, порождая чувства, которых быть не должно.       — Бакэмоно! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, обращая проклятие к самому себе.       «Чудовище. Извращенец!»       Смыть наваждение не получалось. Даже сквозь мокрые, заляпанные каплями стекла очков он видел. Видел, как ладонь ныряет под резинку шорт, как скользит в сокровенной темноте. Воображение, предательское и яркое, дорисовывало детали с мучительной четкостью: тихое, прерывистое дыхание господина, шелест ткани о кожу, влажный звук похоти, где плоть встречается с плотью в тайном ритуале.       Голова закружилась, в ушах зазвенело. Юта на негнущихся, ватных ногах вывалился из ванной. Взгляд упал вниз, на полотенце. И замер. Предавшая его благоразумие плоть топорщилась под тонкой тканью, образуя непристойный, неоспоримый выступ. Живое свидетельство его непреодолимой слабости. Такого не скрыть, не отмотать назад. Рука, словно чужая, настойчиво потянулась к паху, к источнику стыда и невыносимого напряжения.       «Остановись!» — внутренний приказ, невыполнимая команда самому себе.       Он и так совершил непозволительное — потерял контроль, глядя на господина, словно на потворствующую греховным мыслям картинку. А уж теперь… сбросить это напряжение, думая о нем, представляя те самые звуки и движения… Это был бы верх богохульства. Последнее, неискупимое падение. Лучше сделать себе сэппуку, чем…       До боли сжав в кулаке непокорную, предавшую его плоть, Юта зашипел сквозь зубы — облегчения не наступило, зато волна стыда и жгучей потребности накатила с новой силой.       «Прекрати!..» — слабеющий голос совести, затихающий, тонущий в горьком, отравленном меду.       — И как часто ты дрочишь, думая обо мне? — раздался знакомый, но абсолютно безэмоциональный голос прямо за спиной.       Юта дернулся так, что капли воды, словно рассыпавшиеся жемчужины, веером разлетелись с челки. Сквозь забрызганные стекла очков он увидел лишь смазанный, но властный силуэт, восседающий в кресле как на троне. Горло перехватило. Юта начал безмолвно ловить ртом воздух, задыхаясь от ужаса. Рухнув на колени, ударился лбом о холодный пол с глухим стуком, но, прежде чем успел раскрыть рот, чтобы вымолить смерть или прощение, воздух рассек резкий хлопок — точно удар плетью в сантиметре от уха:       — Я. Задал. Вопрос.       Холод в голосе господина был осязаем, как зимний ветер с Фудзи. Капли на челке Юты, казалось, вмиг замерзли, и их стеклянный перезвон эхом отдавался в мозгу.       — Я… — Еще ни разу язык не был таким предательски тяжелым, таким неспособным сложить слова. — Я… я… никогда…       «Ложь! Гнусная, очевидная ложь!» — кричало внутри.       — Я-я-я. Ты только о себе и думаешь. — Новый хлопок! Громче, ближе.       Окоченевшее тело непроизвольно дрогнуло, обнажая страх. Стыд затопил с головой. Юта готов был провалиться сквозь пол, пробить головой все этажи отеля «Гранд Хаятт» и разлететься на куски на шершавом асфальте внизу, лишь бы никогда больше не видеть брезгливого презрения в глазах того, кого он почитал как божество.       — А ты думал обо мне, когда плел свои жалкие интриги, используя ту девчонку? — Голос Накамуры звенел, как отточенный клинок. — Думаешь, я высечен из камня? Будда из храма? Думаешь, я буду терпеть твои выходки, как настоящий школьник?       — Господин! Эта собака заслуживает смерти! — выдохнул Юта в пол.       — О да. — Третий хлопок разрезал тишину. Натянутые до предела нервы лопнули, как пересохшие струны сямисэна. — Ты заслуживаешь самого жестокого, самого изощренного наказания. Вставай. Сейчас же.       Юта не хотел вставать. Он был обнажен душой и телом, под этим жалким полотенцем его позорный грех торчал напоказ, вопреки страху и унижению. Он заслуживал мгновенной смерти от меча, однако не мог подняться, чтобы не уронить еще ниже последние крупицы своей чести и чести своего рода. Он — Араи Юта, чьи предки столетиями верой и правдой служили дому Накамура, — готов отдать жизнь за господина в любую секунду! Но как предстать перед ним в таком… состоянии?       Юта был напряжен как лук в момент пикового натяжения, кровь стучала в висках. Однако боги, видимо, решили отказать ему в милосердной смерти. Им тоже было любопытно, чем закончится этот спектакль.       «Как так? Как я вообще оказался в такой бездне?!» — вопль отчаяния прозвучал только в его голове.       — Если ты не прекратишь игнорировать мои приказы сию же секунду, клянусь, ты сочтешь смерть милостью.       Не смея ослушаться вторично, Юта поднялся. Движения были скованными, неловкими. Накамура медленно, чеканя шаг с достоинством даймё, обошел его кругом, изучая, как товар на рынке. Затем холодный, жесткий край сложенного вдвое ремня — того самого, который Юта надевал утром — грубо уперся ему под подбородок, заставляя приподнять голову. Прикосновение было унизительным.       Хотя господин был ниже ростом, сейчас Юта чувствовал себя сопливым юнцом перед разгневанным сенсеем на утреннем построении. Он интуитивно держал руки по швам, вжимая ладони в бедра. На лице Накамуры расцвела издевательская ухмылка — кривым серпом одного уголка губ. Взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно сполз вниз, туда, где позорный, предательский грех Юты топорщился под жалким прикрытием полотенца — живым укором и неоспоримой уликой.       Ухмылка стала откровенно брезгливой. Ремень скользнул по груди, жесткий край грубо задел затвердевшие соски. Юта внутренне сжался: «Я просто замерз. Всего лишь от холода». Но ложь, скрытая за маской покорности на лице, мгновенно разоблачаемая предательски выпирающей плотью, продолжала гореть внизу живота.       Накамура все так же медленно вел ремнем по животу, словно оценивая каждую до дрожи напряженную мышцу пресса. Юта до крови закусил внутреннюю сторону щеки, запирая любой звук внутри, когда петля ремня коснулась нежной плоти у самого основания его позора. Полотенце было жалкой защитой, а надежда усмирить желание разбилась — от этого грубого прикосновения пламя внутри лишь взметнулось выше и жарче.       — Нравится? — Голос господина прозвучал вязко, будто он пробовал что-то гнилое. Юта почувствовал, как заливается краской стыда, от макушки до пят.       «Господин в ярости!»       А вопрос… Ловушка без дна: сказать «нет» — оскорбить милость наказания, проявить непростительное неуважение; «да» — признаться в извращении, плюнуть в лицо всем предкам, доказать, что переступил священную грань. Ну а молчание уже было объявлено преступлением.       В обычной ситуации Юта нашел бы выход. Он никогда не страдал косноязычием, переубедить кого угодно было для него легкой задачей. В другой ситуации он принял бы наказание с каменным лицом, как подобает слуге клана. Но не здесь. Не так. Не в момент, когда плоть предательски кричит «да» на языке, понятном без слов.       — Раз ты так и не удосужился ответить, значит, я лишаю тебя права голоса. Насовсем.       «Может, он не так понял? Может, еще есть шанс сохранить тень достоинства?» — последняя слабая искра надежды блеснула в погребенном под лавиной стыда сознании. Точнее, блеснула и погасла.       Полотенце упало к ногам в тот же миг, когда петля ремня молниеносно обвила шею и затянулась, как удавка. Юта бессознательно схватился за край, пытаясь впиться пальцами, отвоевать глоток воздуха… и тут же разжал их, уронив руки вдоль тела. Сопротивляться? Нет. Он рухнул на колени вновь, в позе абсолютной покорности. Господин действительно взбешен, раз применяет… это. Главное — не бороться, как бы инстинкт самосохранения ни завывал сиреной в груди. Он заслужил. Вместо честной гибели в бою, героической смерти за самое дорогое или даже сохраняющего честь ритуального самоубийства, — ему была уготована позорная казнь: терпеть, как удавка сжимает горло, ждать, когда мир потемнеет, пока посиневший язык не вывалится изо рта…       Сквозь ужас и стыд пробивался странный, извращенный восторг. Как же… блаженно… Чувство полного порабощения, растворения в воле господина, в его гневе, пьянило. Смерть от его руки… высшая милость…       Тьма сгущалась: сладостная, вязкая, обволакивающая. Сознание Юты угасало, как фитиль в пустоте. И вдруг — прикосновение к щеке. Легкое, почти невесомое. После жесткой кожи ремня контраст был ошеломляющим. Затем — снова грубо и неумолимо — что-то твердое надавило на губы, раздвинуло стиснутые в напряжении зубы и вторглось в рот. Вкус мыла, чистого и резкого, смешался с привкусом меди от закушенной щеки. Давление на горле слегка ослабло, как будто удав приоткрыл пасть. Кровь медленно, почти нехотя, хлынула обратно в мозг. Язык инстинктивно вступил в бесполезную схватку с чужими пальцами, решительно хозяйничающими не на своей территории.       Но Юта тут же сдался, прекратил сопротивление, позволил господину властвовать над его ртом. В глазах все еще плясали черные пятна, но дышать… дышать стало возможно. Ремень сжимал шею с хирургической точностью: достаточно, чтобы пережать сонную артерию, погрузить в сладостный мрак полуобморока, в эйфорию полного подчинения, но не убить. Истязание как высшее искусство.       Юта едва понял, что его как собаку на поводке дернули вперед, и он оказался прижат животом к прохладному хлопку простыни. Очки слетели, колени заныли от удара о пол, а всю спину накрыло жаром чужого тела. Расстояния не осталось. Лишь тонкая преграда из ткани отделяла его, обнаженного, от тела господина — спасение и мучение одновременно. Ремень не исчез, однако петля ослабела. Взамен — властная рука впилась в затылок, пригвождая лицо к постели в тисках унижения.       Напряженное ожидание вибрировало в каждом мускуле. Но господин не спешил. Его бездействие уже само по себе было изощренной пыткой. Время тянулось невыносимой бесконечностью, колени глухо ныли, спина затекала в неудобной позе покорности, дышать снова стало трудно. Ни звука. Ни движения. Только жар всей спиной и мертвая хватка руки на затылке. И дрожь. Мелкая, предательская дрожь охватила тело Юты, выдавая запредельное возбуждение, смешанное со страхом.       — Накамура-сама?.. — прежде чем Юта успел осознать, вдох сорвался с губ: хриплый, как последний вдох утопающего. Неизвестность и ожидание стали совсем уж невыносимыми.       — Разве я разрешал тебе открывать рот? — шепот прозвучал прямо в ухо, обжигая раскаленным дыханием. И тут же — знакомый, страшный скрип. Петля ремня мгновенно затянулась, перехватив воздух на полуслове.       Юта судорожно, словно умирающая на берегу рыба, попытался вдохнуть и почувствовал, как тьма снова накатывает сладостной и губительной волной, а звон в ушах перекрывает любые звуки. Тело вновь поплыло, теряя гравитацию, и боль обрела призрачную легкость небытия. Артерии пели под давлением, кожа горела и покалывала.       — Или тебе уже так не терпится, Юта? — голос Накамуры сочился ледяным презрением.       Открыв рот, Юта пытался вдохнуть. Сердце долбилось в груди, как барабан тайко в бешеном ритме битвы. Синяки на шее завтра будут кричать о позоре — если это завтра настанет, — но сейчас… сейчас у него не было сил терпеть эту сладкую, изощренную агонию.       Отчаяние — мать дерзости. Движимый слепым инстинктом и остатками воли, Юта внезапно дернулся, потянулся к руке, что упиралась в постель рядом с его головой. Дрожа, он притянул ладонь к своему лицу, к своим губам. Слегка лизнул пальцы, как нашкодивший пес, выпрашивающий прощения и все еще неуверенный — ударят или погладят. Хозяин не оттолкнул, и Юта, уже более смелый, сначала обхватил губами кончики пальцев — тонкие, с аккуратными, слегка отросшими ноготками правильной формы. Юта знал их лучше, чем собственные, и много раз любовался тайно, давил в себе порывы коснуться, почувствовать… внутри себя. Затем он впустил их глубже и начал посасывать, один за другим, с отчаянной, почти молитвенной жаждой.       Это должно сработать. Тепло его рта, влажность, настойчивое движение языка… Пусть почувствует, каково это. Пусть захочет большего. Пусть представит… другие места. Это была непрошенная молитва, последняя ставка пленника, попытка обратить гнев господина в другую, столь же жгучую страсть. Стыд полыхал в нем, но жажда одобрения, жажда любого прикосновения, пусть и через унижение, была сильнее.       Но тот лишь тихо хмыкнул. Звук был сухой, как шелест опавших листьев. Никакой реакции — будто Юта и правда обычный пес, облизывающий сапоги хозяина.       Накамура отстранился. Пальцы, все еще влажные от слюны Юты, скользнули вдоль его позвоночника, как змеи по камню — холодными, невесомыми прикосновениями — и добрались до самой крестцовой впадины. Юта напрягся до предела, мускулы спины окаменели в ожидании. Вернется ли рука выше? Или…       И вдруг — холодное касание там, где никто не касался. Кончиком пальца господин подразнил напряженное колечко мышц, нащупывая, исследуя. Мягкий, но неумолимый нажим — он искал точку входа, угол атаки.       Резко и со свистом втянув воздух, Юта вздрогнул всем телом, покрылся мурашками, дернулся вперед в тщетной попытке бегства. Кажется… план провалился. Рот едва приоткрылся для немой мольбы — и кожаная петля мгновенно натянулась, как тетива, перекрывая звук, воздух, надежду. Не давая сказать ни слова.       Неспешно и методично Накамура поводил пальцем взад-вперед, больше приноравливаясь к сопротивлению плотно сжатых мышц, чем пытаясь сразу завоевать территорию. Прелюдия не затянулась. Внезапно — вторжение: острое, жгучее. Длинный палец, с натугой преодолевая внутреннюю броню, проник внутрь. Сначала кончик, затем вся фаланга, но уже столь опаляющий дискомфорт!       Юта зажмурился так, что искры посыпались из-под век, сжал челюсти до хруста. Не думать. Не думать о том, как туго, как невыносимо узко. Не думать о том, что будет дальше, когда одного пальца окажется мало. Расслабиться? Невозможно. Чужеродное тело внутри будто рвало нежную плоть, отзываясь тупой, глубокой занозой, и совершенно не способствуя душевному равновесию. Стыд горел ярче боли.       Лишь сдавленное, прерывистое дыхание Юты сквозь стиснутые зубы да едва уловимое шуршание простыни под его телом нарушали гнетущую тишину. Юта чувствовал, как его нестерпимо раздирает изнутри и снаружи. Привыкший все держать под контролем, сейчас он сгорал от неизвестности и неопределенности. Ранее любящий тишину, сейчас он сходил от нее с ума. Он должен знать, что думает господин, понимать, как ему угодить, контролировать, чтобы все прошло идеально. Но господин запретил говорить и молчал сам, а когда открывал рот, Юта только сильнее чувствовал липкий стыд, унижение и трепет от неопределенности.       Господин не счел нужным ждать. Без предупреждения, с холодной решимостью, после нескольких небрежных толчков, проник до основания.       Взрыв боли! Юта замычал, низко, по-звериному, снова рванулся вперед, пытаясь сбежать от невыносимого растяжения и разрыва. Но ремень на шее, как поводок пса, дернулся назад, стальным обручем напоминая о цене неповиновения. Дышать — только если не двигаться и терпеть. Не терпеть и двигаться — значило задохнуться.       Юта не знал, чего хочет больше. Было так туго, так глубоко некомфортно, что он кусал губу до крови, сдерживая вопль, разрывавший грудь. Предательское возбуждение, доселе неистовое, частично опало, сменившись на ледяной страх и одно желание — чтобы это кошмарное проникновение поскорее закончилось.       «Только не это!» — униженно молился Юта, чувствуя, как падает ниже всякой твари, потому что внутри, под слоем стыда и мысли о том, чтобы все поскорей прекратилось, крылась другая: «Сильнее, глубже!» и желание, чтобы боль была настоящей, а ощущение наполненности — осязаемей.       Накамура легко выскользнул, давая ложную надежду на передышку, затем снова с силой погрузил палец, с натугой преодолевая яростное сопротивление мышц, и тут же вытащил почти до конца. Он повторял этот жестокий ритуал — вторжение, краткая пауза в глубине, извлечение — до тех пор, пока палец не стал погружаться по самую костяшку с чуть меньшим сопротивлением, со скользкой уступчивостью боли.       — Мне нравится твоя покорность. Сейчас ты совсем не такой высокомерный, как когда пытаешься со мной спорить при посторонних. — Голос господина прозвучал неожиданно близко, спокойно, будто он комментировал погоду. Палец внутри Юты не прекращал размеренное, безжалостное движение, потирая, растягивая.       Юта тяжело сглотнул горький комок стыда, осознавая, что все это время почти не дышал, не шевелился — о спасении он даже не думал! — а сосредоточился на внутренних ощущениях и попытках уговорить себя, что ему все это не нравится. Что он наказан и раскаивается, что происходящее похоже на заслуженный ад.       — Но с этого ракурса не очень хорошо видно твое лицо. Ты ведь мастер подбирать правильный ракурс? — Короткий смешок и резкая смена тона: — Переворачивайся.       Приказ. Четкий. Не терпящий возражений.       На дрожащих, как у новорожденного олененка, ногах Юта поднялся и опустился на край кровати. На шее болтался ремень, дышалось легко, но каждый вдох казался непозволительной роскошью, зад саднило нестерпимым огнем. Ощущения смешались странным коктейлем: жгучий стыд, острое раздражение, гложущее нетерпение и наливающаяся тяжесть внизу живота. Как бы яростно он ни отрицал это, ситуация оказалась безумной, а господин… господин никогда прежде не прибегал к подобным… методам наказания. Да и в принципе никогда его не наказывал столь… жестоко.       «Жестоко…» — Слово перекатывалось во рту, таяло, словно наркотик, распространяясь по венам и заполняя каждую клеточку.       «Что это значит?»       Накамура стоял, расставив ноги с властной непринужденностью, руки скрестил на груди — поза судьи. Взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Юте, и на губах вновь расцвела та же хищная усмешка. Он медленно протянул руку, поднял с кровати слетевшие ранее очки. Тщательно протер стекла краем своей черной футболки и неторопливо вернул их на законное место. Действие было ритуальным, полным скрытого смысла.       «Господин хочет, чтобы я смотрел. Видел все. Четко. Без искажений. Каждый момент моего бесчестья, каждый момент его триумфа. — Мысль пронзила острой иглой. — Ксо…»       Взгляд предательски скользнув вниз, уперся в пах господина. Свободные черные шорты лежали спокойно, не выдавая ни малейшего намека на возбуждение.       «Он… он даже не возбудился?»       Разочарование, горькое и детское, должно быть, отразилось на его лице слишком явно, потому что Накамура резко прищурил глаза, брови сомкнулись в грозную линию. Коротким, властным кивком он указал на середину кровати.       Юта послушно улегся на спину и теперь не знал, куда деть руки. Сложил на животе, как покойник, отчаянно борясь с желанием прикрыть свой позор. Чертова плоть не думала ни полностью опадать под грузом стыда, ни воспрянуть в прежней дерзости — застряла в подвешенном состоянии, красноречиво намекая на готовность продолжать терпеть истязание. Предатель.       Накамура все также ухмылялся. Он сделал шаг в сторону, открыл ящик прикроватной тумбочки знакомым щелчком. Рука исчезла внутри… и появилась с небольшим прозрачным флаконом. У Юты внутренности похолодели, кровь отхлынула от лица. Нетрудно догадаться… Однако самое ужасное, леденящее душу — эта вещь ему не принадлежала. Он никогда не держал около себя подобные вещи. А значит… господин положил его туда. Заранее. Планировал… все это?       Накамура взобрался на кровать движением хищника, господствующего на своей территории. Умостился между расставленных ног Юты, крепко взял за лодыжку и без церемоний приподнял, заставив согнуть ногу в колене и прижать ее к груди. Поза была унизительно открытой, обнажая все сокровенное. Выдавив на пальцы вязкую смазку, он не оставил даже секунды на протест, ни шанса на возражение. И палец, уже со знакомым, но от этого с не менее чуждым ощущением — все еще с легкой натугой, но решительно — протолкнулся внутрь, глубже, чем прежде.       Юта утробно запыхтел, глаза широко распахнулись за стеклами очков. Единственное, что ему оставалось — не мигая, впиться взглядом в лицо палача. В эти темные, непроницаемые глаза. Надежда жалким огоньком теплилась в груди: увидь мой ужас, узри мое раскаяние, смилуйся или хотя бы вспомни, кто я… Мольба без слов, крик тишины. Он ловил малейшую тень эмоции на том лице — милосердие? удовольствие? хоть что-то человеческое? — но видел лишь холодную концентрацию хирурга, выполняющего рутинную процедуру, и все ту же ухмылку: кривую и безжалостную.       Увы, Накамура был глух к немой мольбе. Сосредоточенно, словно исследователь, он продолжал свою методичную работу внутри. Не успел Юта смириться с этим ощущением, как господин добавил указательный палец к уже вторгшемуся среднему, лишая последней надежды.       Пальцы — теперь смазанные, скользкие и еще более неумолимые — постоянно меняли угол атаки, ритмично надавливали, подгибались, ища, исследуя каждый миллиметр. Юте становилось все невыносимее сохранять маску каменного спокойствия. Лицо искажали гримасы боли, стыда и… чего-то еще. А когда господин, наконец, задел то самое место — внутри вспыхнул неожиданный электрический разряд сладострастного огня. Рвануться навстречу, насадиться глубже на эти пальцы, охватить их изнутри — было низким, животным, невыносимо позорным и таким же невыносимо вожделенным.       Подавив стон, Юта вцепился в простыни, пытаясь сдержать учащенное, срывающееся дыхание. Но тело предало его. Из горла вырвался короткий, удивленный стон — чистый, нефильтрованный звук удовольствия. Накамура тут же довольно ухмыльнулся, взгляд скользнул вниз к заметно приподнявшемуся естеству Юты. Крупная капля прозрачной смазки тяжело свисала с головки подобно утренней росе на свежем листе — живое свидетельство его капитуляции. Юта снова почувствовал, как покрывается алыми пятнами, все тело горело. Стыд…       Накамура наклонился меж его широко разведенных ног, движение было плавным, как у змеи. Без тени сомнения схватил основание корня и приблизил лицо, губы приоткрылись, словно он увидел чудо, и в этот миг снова стал похож на того невинного, слегка простоватого школьника, личину которого надевал по утрам.       — Ксо! Ксо! — выдохнул Юта, в панике подаваясь назад, к изголовью кровати. Пальцы господина выскользнули из него с влажным звуком, и он затараторил, задыхаясь: — Нет… Нет. Хватит! Накамура-сама! Прекратите!       Нельзя! Это святотатство! Осквернение!       Но Накамура сегодня был другим. Непоколебимым. Неумолимым. Он не отступил.       Бросок кобры — и губы плотно обхватывают головку, а язык — быстрый, ловкий, не знающий пощады — принимается искусно щелкать по чувствительной щели.       Сбежать некуда.       Юта с шумом выдохнул, сдаваясь. Обмяк, словно из него вытянули все кости. Пусть… пусть господин делает, что хочет. Главное — чтобы пальцы не вернулись внутрь. Это было невыносимо интимно, жутко неловко. А еще… настораживало. А вдруг господин захочет… большего? Принять его там… Юта был не готов. Одно дело — мечтать удовлетворить господина руками, ртом, как положено слуге. Но это… это за гранью даже самых потаенных, грешных фантазий.       Накамура продолжал играть с головкой, язык выписывал виртуозные узоры, пока плоть под его властью не затвердела полностью, изогнулась, будто обнаженный клинок. Тогда он, словно пытаясь спрятать его в ножны, попробовал взять несколько глубже, движения стали осторожнее. Юта бессильно наблюдал, сдерживая стоны за стиснутыми зубами, позволяя себе лишь глубокие, частые, прерывистые вдохи и выдохи. Притворяться, что он контролирует ситуацию или что ему не нравится, смысла нет — тело отвечало за него. Юта проиграл в тот момент, когда осмелился подглядывать. Теперь он лишь игрушка в руках разгневанного божества.       «Господин ведь делает это впервые? Так почему?..» — пронеслось в голове. Но спросить вслух… значило не просто нарваться на эротическую порку, а на настоящую экзекуцию, возможно, смертельную. А ему отчаянно не хотелось умирать до того, как он сможет кончить. Парадоксально, что даже в самых смелых фантазиях Юта не допускал кощунства извергнуть семя прямо в рот господина. Но теперь это видение захлестнуло его, вторглось в сознание, вытеснив всякий рассудок. Перед глазами поплыло, внутренности жгло жаром и стыдом.       Господин явно контролировал процесс, его движения были точны и решительны, и Юта едва не пропустил новый момент вторжения. Пальцы — влажные, скользкие — снова проникли внутрь него, безошибочно нашли ту самую точку, и после пары особо сильных, точных поглаживаний вулкан неудержимого, огненного спазма взорвался у самого копчика. Финал приближался стремительно, неотвратимо. Паника смешалась с невыносимым желанием проявить слабость. Пока еще мог, он поспешно рванулся, пытаясь освободиться от рта господина, вытолкнуть вторгшиеся пальцы:       — Накамура-сама! Уже достаточно! Хватит! Стойте! — голос сорвался на истерический крик, полный отчаяния и предчувствия неминуемого святотатства.       И… Накамура остановился. Пальцы выскользнули. Губы отпустили. Тишина. Глухое разочарование пронзило живот Юты сильнее любого удара. Господин послушался? Неудовлетворенная ярость свела мышцы в болезненный спазм. Дрожащей рукой, ничего не соображая, Юта потянулся к своей подрагивающей, неистово пульсирующей, отчаянно жаждущей разрядки плоти. Самому… хоть это…       — Ты куда-то спешишь, Юта? — голос господина прозвучал прямо над ним, имя было отчеканено с поразительной четкостью. Он вытер губы тыльной стороной ладони, на лице на миг отразилась причудливая смесь чувств — не то недоумения, не то брезгливости, не то удивленной заинтересованности. Такое выражение Юта видел у своего господина каждый раз, когда тот пробовал незнакомое заморское блюдо и оно ему нравилось.       — За столь короткое время ты уже дважды мне перечил, и трижды позволил себе своевольничать. Я действительно был слишком мягок с тобой, а твой отец… слишком мало порол тебя.       Слова хлестали, словно пощечины. Если бы отец увидел, в каком положении находится сейчас сын, если бы узнал, какие мысли роятся в его голове... Отец бы умер на месте от позора, а его душа никогда бы не переродилась. Нет, сначала бы убил Юту, разрубил топором — отец точно не стал бы пачкать фамильную катану о того, кто осквернил имя божества. А затем выбросил бы расчлененное тело в море, чтобы кости предателя никогда не вернулись на родную землю, а душа никогда не знала покоя.       Дав Юте сполна прочувствовать эту мысль, насладившись своим отражением в расширенных от ужаса глазах, Накамура перехватил свободный конец ремня, взобрался на Юту верхом, своим весом окончательно пригвоздив к постели. Распутавшуюся петлю на шее подтянул туже одним резким движением, заставив вздернуть подбородок вверх, а затем ловко зацепил за спинку кровати.       Юта замер в ужасе. Еще вчера там ничего не было! Там точно не за что было зацепиться. Судя по спокойным, уверенным движениям, даже эта скрытая скоба была установлена заранее. Все. Абсолютно все было продумано, как военная операция. Осознание этого пронзило, и Юта непроизвольно задрожал — последние нити, удерживающие от полного падения в преисподнюю, полопались как перетянутые струны.       Накамура навис над ним. Глаза были темнее ночи: бездонные колодцы, заполненные чернильной водой. Он нежно провел пальцем по пылающей щеке Юты, затем резко схватил за подбородок, заставляя посмотреть влево.       — До тех пор, пока обе стрелки не коснутся двенадцати… — Накамура кивнул на старинные напольные часы в углу, тон его голоса заледенел: — …ты будешь держаться. Я не потерплю слабака, не способного обуздать собственное животное начало. Ты должен доказать мне свою верность, Юта. Доказать, что мои желания выше твоих. А если нет… — Пауза была красноречивей любой прямой угрозы, хотя последующее напугало еще сильнее: — Мне не нужна такая собака. Ты понимаешь, что это значит?       Слова упали, как гильотина. Для Юты лишиться господина, быть изгнанным из клана Накамура… хуже смерти. Хуже вечного проклятия. Его жизнь, жизнь его предков — все существует ради служения этому дому. Его любовь, его глубинное, запретное, всепоглощающее желание — все было обращено к этому человеку. Сдаться? Невозможно.       Юта скосил взгляд на часы — до полуночи чуть больше пятнадцати минут. Он был уверен, что смог бы продержаться и дольше, но не здесь, не сейчас, не после всего сказанного, не после всего, что он ощутил… Продержаться под пытками любого, даже самого опытного палача, снимающего с него по кусочкам кожу, пронзающего ногти иглами и раскаленным прутом обжигающего беззащитную плоть.       Но не в руках господина, не в его власти, не под его уничижающим взглядом, и не в момент, когда его пальцы расчетливо, без предупреждения, с жестокой точностью вновь вонзаются в растянутое, сверхчувствительное нутро Юты. Не для проникновения вглубь. Для пытки.       Господин не жалел, нажимая точечно, ритмично, с безжалостной эффективностью. То крутил, вызывая волны жгуче-сладкого удовольствия, то затихал, оставляя в мучительной пустоте, то резко шлепал ладонью по чувствительной внутренней стороне бедра, рядом с основанием плоти, заставляя вздрагивать всем телом. Иногда он проводил пальцами по набухшей головке, по выпирающим венам, по самым нежным местам, вызывая дрожь по коже и новый прилив крови.       Голова Юты погрузилась в туман. Минуты тянулись невыносимо долго. Казалось, будто пытка длится вечность. Не в силах больше терпеть, он бросил затуманенный взгляд на часы — стрелка, казалось, даже не сдвинулась с места.       Как так?!       Юта завыл внутри. Тело непроизвольно выгибалось дугой, пот струился ручьями, зубы скрипели от напряжения. Он вцепился в простыни, ткань мялась и трещала, он пытался представить боль, сдержать неукротимую, поднимающуюся из глубин волну. Каждый нерв кричал о разрядке. Каждая клетка жаждала разорваться от невыносимо переполняющего наслаждения. Но взгляд был прикован к часам. К этой чертовой маленькой стрелке, ползущей так медленно.       Накамура разочарованно рыкнул:       — На меня смотри!       Юта едва смог отвести взгляд, чтобы погрузиться в черноту бездны. Кажется, он совсем потерял рассудок, его рот раскрылся, из уголка потекла слюна, на глаза навернулись слезы, очки запотели, и образ властвующего божества померк, скрытый за пеленой, но от этого ощущения лишь стали нестерпимо ярче.       «Держись… Держись…» — твердил он себе как мантру, чувствуя, как предательское удовольствие смешивается с адской болью необратимости. Эти пальцы были невыносимы и неумолимы, но их было недостаточно — Юта отчаянно хотел, чтобы господин снял наконец эти проклятые шорты, и овладел им по-настоящему, взял его тело, а не просто мучил. Тогда бы акт подчинения был завершен, сам он окончательно сломлен и… абсолютно счастлив. Юту разрывало от яростного противоречия собственных чувств.       Но Накамура Хиро, будущий глава клана, был неприступен, как божество. Хотя лишь шорты отделяли их от окончательного грехопадения, под тонкой тканью не виднелось ни намека на возбуждение — самообладание, достойное истинного самурая. Это было высшей степенью унижения для Юты.       Время растягивалось резиной. Юта висел на тончайшей нити между спасением и вечной погибелью, его тело было полем битвы, где каждая секунда выдержки давалась ценой нечеловеческих усилий. Он не знал, доживет ли до конца. Он вообще уже ничего не знал и не понимал. Но был уверен, что лучше умрет, нежели подведет своего господина.       Все его существо было сжато в тисках невыносимого напряжения. Пальцы Накамуры виртуозно исследовали его изнутри, внезапно выскальзывая, чтобы вновь вонзиться или перехватить основание дрожащего ствола, сжать набухшую головку, провести по налитым кровью венам. Каждое прикосновение приближало Юту к краю. И сквозь туман боли и наслаждения он исступленно искал, жаждал увидеть хоть тень ответной реакции на лице господина… И ничего не находил. Тот оставался холодным, сосредоточенным идолом, лишь в глазах мерцал азарт палача.       Глухое разочарование, горькое, как желчь, залило всю его душу. Он даже не заслужил…       Не вынимая пальцев, Накамура наклонился вперед, и Юта затаив дыхание замер на полумысли, впиваясь в неестественно расширенные зрачки, улавливая легкую одышку господина — тот явно запыхался от напряжения. Или, может, его самообладание пошатнулось?! И когда Юта ощутил всю тяжесть тела господина на себе, тот приник близко-близко и выдохнул ему в губы тихим, дарующим надежду шепотом:       — Осталась одна минута. Ты молодец.       И взорвалось.       Не по приказу. Не по разрешению. А вопреки. Вопреки воле господина. Вопреки долгу. Вопреки всем клятвам. Тело, преданное собственной слабостью, взревело изнутри. Юта поймал раскаленное дыхание господина, и цунами удовольствия накрыло его, сметая все преграды. Невыносимая, ослепляющая волна вырвалась из самого нутра, затопив сознание белым шумом. Спина выгнулась дугой, шея напряглась до предела, и петля ремня внезапно ослабла, выпуская из своих тисков. Из горла вырвался нечеловеческий, утробный рев: смесь агонии и небесного блаженства.       Он кончал бурно, обильно, судорожно, будто из него выворачивали душу. Струи залили живот, грудь, брызги дотянулись даже до подбородка господина, испачкали его футболку. Мир поплыл, земля вращалась в убыстренном темпе, оставляя после себя пульсирующую пустоту и оглушительный гул в ушах.       И вдруг все поглотила мертвенная тишина.       Накамура медленно отстранился. Его пальцы выскользнули. Он спокойно вытер подбородок краем испачканной футболки, глядя на Юту сверху вниз. Взгляд был тяжелым, ледяным, исполненным… бездонного разочарования. Глубинного, окончательного. На его дне скрывалось нечто страшное, пылающее, будто пробуждающийся вулкан.       — Я разочарован… — произнес Накамура тихо, но сказанное прозвучало как приговор. — Жалко. Ты совершенно не способен владеть собой… — Он покачал головой, с выражением человека, обнаружившего бракованный инструмент. — Я ожидал большего от Араи Юты.       Развернулся. Сделал шаг к двери. Еще шаг.       Юта лежал разбитый. Опустошенный. Раздвинутые ноги были бессильно раскинуты, все еще не опавшая плоть подрагивала, а распахнутый, покрасневший и распухший вход бесконтрольно пульсировал, то ли сожалея об освобождении, то ли тоскуя от внезапно возникшей пустоты.       Тело покрывали липкие полосы собственного семени, смешанного с потом и слезами стыда. Юта еле дышал, взгляд расфокусировался. Дрожь прокатывалась волнами — отзвуки невероятного блаженства, смешанные с ужасом осознания.       Господин разочарован. Господин уходит. Господин бросает его. Он провалился. Конец. Конец всего. Смысл жизни рассыпался в прах.       Юта был готов просто исчезнуть, раствориться в этом позоре. Закрыть глаза и больше не открывать.       Рука Накамуры уже легла на дверную ручку. Юта отрешенно перебирал самые изощренные способы самоубийства.       Вдруг шаги замерли. Нарочито бесстрастный голос рассек тишину:       — Надеюсь, ты понял, за что был наказан?       Юта вздрогнул, как от удара током. Он поднял голову, нога скользнула по простыне. Мышцы все еще не слушались, а голос был хриплым и прерывистым от пережитого:       — Камера в вашей спальне… Я… я сейчас же ее… уберу, Накамура-сама! Сейчас же! Навсегда! — Он попытался встать, но внутри продолжало пульсировать, и тело снова его предало.       Накамура медленно обернулся, в глазах полыхнул холодный огонь. Он неспешно и собственнически рассматривал длинные стройные ноги Юты, блестящую от пота кожу, синеватый след от ремня на шее, перекошенные на переносице очки со сломанной дужкой, остановился на бледном лице с лихорадочным румянцем, и взгляд его смягчился. Он будто нашел ответ на один из своих вопросов, губы тронула тень озорной улыбки, и он снова стал похож на школьника, чья забава удалась.       — Камера? Разрешаю ее оставить.       Юта замер, не веря. Сердце врезалось в ребра. Внутри вспыхнула искра сладкой, болезненной надежды. Господин правда одобрил? Но наказал за ту подставу с девчонкой! Неужели…       «Неужели я… ему… тоже небезразличен?..»       — Хотя до моего самообладания тебе еще далеко… — Накамура сделал шаг вперед, его тень накрыла Юту. — Мне нравится, как ты упорствуешь. — Он многозначительно замолчал, наклонился, губы замерли в сантиметре от уха Юты. — А когда ты упорствуешь… — Склонив голову набок, он снова оценивающе прошелся взглядом и Юта физически ощутил каждое из этих властных прикосновений. — Мне охота тебя ломать. Долго. И с наслаждением.       Спустя мгновение дверь бесшумно захлопнулась, шаги стихли. Юта рухнул на подушки, пальцы впились в простыни. Он выдохнул, повернулся к часам и замер: стрелки по-прежнему показывали 23:45.       Часы остановились еще до того, как Накамура Хиро вошел в комнату, но это уже неважно. Хотя до полуночи была вечность, Юта выдержал испытание.       Игра только начиналась.

🌶️🌶️🌶️