Охотник на змей

      31 октября 1981 года. Вечер. Годрикова Впадина.       Огнём потрескивал камин. Пламя было насыщенного янтарного цвета, и его тёплое свечение плавно скользило по книжным полкам, расставленным вдоль стен, по висящим семейным фотографиям — одна из них, с недавней прогулки по побережью, то и дело шевелилась: Лили смеялась, поправляя ветер в волосах, а Джеймс с Гарри сидели на пледе, замотанные в один шарф.       Джеймс Поттер сидел на диване, обняв сына. Маленький Гарри, свернувшийся на коленях у отца, радостно визжал и хлопал ладошками, когда в воздухе перед ним вспыхивали и ускользали яркие крошечные снитчи — золотистые, серебристые, пурпурные. Они шуршали крылышками, крутились, исчезали, как только пальчики Гарри почти касались их.       — Почти поймал, Гарри, — улыбнулся Джеймс, махнув палочкой в воздухе и выпустив ещё одну искристую бабочку-снитч, которая выписывала петли над головой малыша. — Ну, ты прямо как я на первом курсе — глаза горят, жаль, что руки ещё коротковаты.       Гарри засмеялся — этот звонкий, счастливый смех был похож на музыку, и Джеймс вдруг почувствовал, как внутри становится тепло и щемяще одновременно. Он провёл рукой по взъерошенным чёрным волосам сына и опустил подбородок ему на макушку.       На пороге появилась Лили. Несколько секунд она просто стояла, прислонившись к косяку, глядя на мужа и сына с лёгкой, почти невидимой улыбкой. В руках у неё было кухонное полотенце. Из кухни всё ещё доносился запах яблок, гвоздики и чего-то хлебного — запах дома.       — Ну ладно, мальчики, — сказала она наконец мягко, но с оттенком строгости. — Поиграли — и хватит. Кое-кому уже пора спать.       Джеймс усмехнулся, но в глазах у него была та самая нежность, что появляется только между людьми, пережившими вместе и страх, и радость, и много долгих бессонных ночей с маленьким комочком счастья на руках.       Он встал — медленно, как будто не хотел нарушать покой, зависший в комнате, — и подошёл к Лили. Осторожно, как нечто бесценное, он передал ей Гарри, который уже почти заснул, уткнувшись лбом в папину грудь.       — Не задерживай маму слишком сильно, сынок, — сказал он с полной, почти театральной серьёзностью, хотя в голосе теплилась улыбка. — Ей тоже пора в постель… где её ждёт папа.       Лили фыркнула, но не сдержала усмешку, прижимая Гарри к себе.       — Хулиган, — сказала она, качая головой. — Я говорю про тебя, Джеймс Поттер, если ты вдруг не понял.       Джеймс кивнул с улыбкой:       — Да, хулиган. И я напрашиваюсь на отработку.       Лили прижала Гарри к себе поудобнее, медленно перевела на него взгляд и, чуть прищурившись, усмехнулась:       — Ну-ну… Надеюсь, ты хорошо отдохнул сегодня.       Голос её был тихим, низким, с тем особенным оттенком, который знал только он.       Джеймс подскочил, догнал её в два шага, обнял одной рукой — аккуратно, захватив и её, и Гарри, прижавшись щекой к её волосам. Другую руку он положил ей на ягодицу.       Лили резко остановилась и выдохнула — не возмущённо, не удивлённо. Глухо, коротко, будто это прикосновение ударило вглубь.       — Остынь, Джеймс, — прошептала она, не поворачиваясь. — Ребёнок между нами.       — Я вообще-то сдерживаюсь, — отозвался он у самого её уха. — Поверь, это самое невинное, что у меня на уме сейчас.       Лили замерла и медленно обернулась через плечо. На лице её всё ещё играла улыбка, но в глазах появился тот самый блеск — тяжёлый, тёплый, от которого у Джеймса всегда по телу шёл жар, как от прилива магии.       — Дай мне десять минут, — сказала она низко, чуть хрипло. — А потом можешь трогать всё, что захочешь.       Джеймс улыбнулся и отпустил её. Лили, покачивая на руках Гарри, поднялась по лестнице — медленно, в полумраке, даже не оглядываясь. Он смотрел ей вслед, пока её шаги не затихли. А потом, когда наверху хлопнула дверь спальни, вдохнул глубоко и тяжело.       Камин потрескивал, часы на стене глухо тикали. Дом был уютным, тёплым, защищённым — но ощущение защищённости давно не приносило покоя. Наоборот — оно душило.       Они сидели в этом доме под чарами Фиделиуса уже несколько месяцев, и конца этому пока не было видно.       У самого Джеймса не было идей, что им делать дальше. Они сидели в этом доме уже слишком долго, и каждый день казался повторением предыдущего, только с чуть более натянутыми нервами. Он однажды предложил Лили уехать — не вместе, а только ей и Гарри, без него. Хоть на какое-то время. Сказал, что, возможно, так будет безопаснее. Что, пока не станет ясно, что им делать с этим чёртовым пророчеством, которое свалилось на их семью, лучше бы им исчезнуть — подальше, глубже, за границу, под чужие имена.       Его жена, ясное дело, отказалась. Даже разозлилась слегка. Она посмотрела на него прямо, без намёков, и спросила: «А ты бы уехал, если бы я тебе это предложила?»       Вопрос был риторическим. Он ни по каким причинам не смог бы отсиживаться в безопасности, пока тут идет война — война, которая теперь касается его семьи напрямую.       Раньше, пока у Джеймса была мантия-невидимка, они с Лили по очереди выходили из дома — проведать друзей, передать письма, узнать новости, поучаствовать в делах Ордена. Всё было осторожно, быстро, но хотя бы давало ощущение, что они ещё в строю. Три недели назад мантией заинтересовался Дамблдор. Сказал, что хочет её «изучить». Что именно он там в ней разглядел — Мерлин знает. С тех пор вылазки пришлось свести к минимуму. Между прочим, тоже по настоянию Дамблдора. Дезиллюминационное заклинание, по его словам, не давало полной невидимости.       Дамблдор с некоторых пор вообще стал источником не мудрости, а раздражения. Ему хорошо говорить о терпении, об осторожности, о «необходимости выжидать», когда сам сидит в своём Хогвартсе, с совами, шпионской сетью и орденской связью. А они тут — втроём, взаперти. Своими планами и информацией он ни с кем не делился.       Что он вообще ждал? Что они с Лили тут состарятся? Лучше бы мантию вернул поскорее — толку от этого домашнего сидения нет, а без неё каждый выход из дома превращался в целую операцию.       Джеймс тряхнул головой, стараясь отогнать невеселые мысли. Ну да, оказывается, Дамблдор не гений всегда и во всём. Ну и что? Другого лидера у Ордена Феникса не было. Он, пожалуй, единственный, кто вообще смог собрать, организовать и вдохновить людей на борьбу, когда большинство просто пряталось или сдавалось. Без него, может, и вовсе не было бы никакого сопротивления. К тому же...       Предчувствие чего-то дурного накрыло Джеймса мгновенно, словно кто-то плеснул на него ледяной воды. Он резко встал, сердце в один миг забилось быстрее, в ушах зазвенело — и всё вокруг будто затихло. Пространство дрогнуло. Неуловимая, почти невидимая рябь прошла по воздуху, как от внезапного искажения магии.       Он замер на полпути к лестнице и в следующую секунду понял, что это была за рябь, пронёсшаяся вокруг него. Это рушились защитные чары. Дом дрогнул не физически — магически, основа заклинаний, оплетающих стены, словно соскользнула с них, как сброшенная мантия. Этого не может быть… Этого быть не может! Чары Фиделиуса. Защита, наложенная Дамблдором. Тайна, которую знал только один человек. Питер… Джеймс почувствовал, как в животе всё сжалось в тугой узел, будто провал — не от страха даже, а от ужаса осознания. Он закричал что было сил:       — Лили! Хватай Гарри и беги! Он здесь!       Со стороны прихожей раздался взрыв, треск разламывающейся двери, и в ту же секунду в гостиную ворвался холодный осенний воздух. Он резанул по лицу как нож. Сырой, с запахом мокрой земли, листвы и чего-то... чужого. Воздух, который не имел права быть здесь, внутри, среди тепла и света. Джеймс почувствовал, как его сердце сорвалось с места. Всё, что было до этого — разговоры, тревоги, усталость, — исчезло. Осталась только реальность: Воландеморт их нашел!       У него оставалось не больше нескольких секунд. Джеймс диким взглядом окинул гостиную и, стиснув зубы, взмахнул палочкой. По комнате пронёсся мощный, рваный порыв — словно сама магия, сжатая до предела, вырвалась наружу. Мебель взмыла в воздух, с грохотом отрываясь от пола: диван, стулья, журнальный столик, даже шкаф с посудой — всё взметнулось, закружилось, гремя и ломаясь. Джеймс отступил на шаг назад, сердце колотилось так, будто собиралось вырваться из груди. Он поднял палочку и стоял, готовый.       Мысли неслись с головокружительной скоростью, но лишь одна оставалась ясной: ему не выиграть эту схватку. Да и не нужно. Всё, что требуется, — задержать выродка. Хоть немного. Достаточно, чтобы Лили...       И в этот миг в тёмном проёме гостиной появилась фигура. Его кожа была мертвенно-белой, почти светящейся в полумраке, без единого волоса. Череп — гладкий, будто отполированный, черты лица — острые, искажённые, змеиные. Ноздри — щелевые, губ почти не было, только холодная линия. Но главное — глаза. Ярко-красные, с узкими вертикальными зрачками, они горели как два уголька в темноте.       Джеймс не тратил ни доли секунды. Он рванул палочкой вперёд, и в ту же секунду вся поднятая в воздух мебель сорвалась с места. Со свистом, с грохотом, с резкими рывками в сторону врага полетели диван, стулья, стол, ковер, разлетающиеся тарелки из шкафа — целый шквал...       Воландеморт взмахнул палочкой с ленивой точностью — и весь шквал мебели, весь этот отчаянный натиск Джеймса в одно мгновение обернулся ничем. Всё, что летело в его сторону, рассыпалось в пыль, будто было сделано не из дерева и ткани, а из сухого праха. Ни один предмет не коснулся его мантии. И почти одновременно он сам атаковал.       Волна чистой, сконцентрированной силы — грубая, молниеносная, словно удар молота, — врезалась в Джеймса, прежде чем тот успел даже вскинуть палочку в защиту. Его отбросило назад, спиной в стену. Воздух вырвался из лёгких с глухим звуком. Он осел вниз, скользя по обоям, цепляясь пальцами за пол. Всё внутри гудело.       Но не теряя ни секунды, сжав зубы от боли, он поднял палочку, всё ещё лёжа на полу, и выдохнул заклинание. Перед ним, между ним и приближающимся врагом, взмыла вверх ледяная преграда — высокая, хрустально-прозрачная, с дымкой инея по краям. Стена изо льда хрустнула, покрываясь рябью трещин, но стояла. Ему нужно было всего пару мгновений. Джеймс с бешенством приказал себе: встать! Грудь горела, в голове шумело, но он не дал себе ни секунды жалости. Просто — встать. Сейчас. Он вскочил на адреналине, преодолевая боль, дрожь в руках, и поднял палочку ровно в тот момент, когда ледяная стена треснула с резким звуком и разлетелась на тысячи осколков. Они упали на пол, зазвенели, как разбитое зеркало, и в проём, скрывавшийся за этой хрупкой защитой, шагнул Воландеморт.       Джеймс вдохнул резко, как перед прыжком в бездну, и тут же начал атаку. Без пауз, без расчёта, без страха — просто шквал: Ступефай! Экспульсо! Конфринго! Редукто! Инсендио!       Воландеморт почти безразлично поднял палочку, и перед ним вспыхнул щит — простой на вид, бесцветный, почти прозрачный, но абсолютно непроницаемый. Он двинулся вперёд, не спеша, уверенно, толкая щит перед собой словно стену, движимую силой воли. Он не опускал палочку, не пытался атаковать — пока. Щит шёл перед ним, плотный, будто вырезанный из стеклянной тьмы, и всё, что Джеймс в него посылал, — снопы света, взрывы, огонь — разбивалось о него, рассыпалось, гасло. Сквозь треск и рев заклинаний он слышал, как со второго этажа как будто издалека доносится крик Лили и плач его сына. И это удваивало его силы.       За какую-то минуту Джеймс вложил в свои заклятия столько энергии, сколько не вкладывал ещё никогда за такое короткое время. Он бил по щиту Воландеморта снова и снова, уже понимая, что в этом нет смысла, что атаки отнимают все больше и больше сил, не давая никакого результата. Он не был готов к этому бою и чувствовал, что силы утекают со страшной скоростью. Время его жизни подходило к концу. Но это больше не имело значения. Перед ним был враг, который пришел убить его ребенка, его любимую, его будущее.       Он глубоко вздохнул, будто в последний раз, собирая в себе всё, что ещё оставалось: волю, гнев, любовь, страх, отчаяние — всё сплавилось в одну точку, в пульсирующий сгусток внутри груди. Он поднял палочку, взгляд горел, сердце колотилось в висках, и сквозь стиснутые зубы, почти с рыком прорычал:       — Авада Кедавра!       Он знал, что Убивающее проклятие невозможно отразить. Его этому учили еще в Хогвартсе, а потом и во время аврорской подготовки. "Авада Кедавра не блокируется. Она сминает любые магические щиты. Всегда". Но сейчас всё было иначе. Зеленый луч, вырвавшийся из его палочки с нечеловеческой яростью, ударил в щит Волан-де-Морта — и не пробил его. Вместо этого — остановился. Проклятие и защита столкнулись в воздухе, как два разнонаправленных потока, и застыли в гулком напряжении. Между ними вспыхнули разряды, воздух завибрировал, затрещал, с потолка посыпалась пыль. Щит искрил по краям, а зелёный луч дрожал, пульсируя, как сердце.       Почти сразу Джеймс понял, что проигрывает в лобовом столкновении. Его проклятие, казалось, впивалось в щит с яростью и отчаянием, но того это не тревожило. Воландеморт просто продолжал давить. Он шагнул вперёд, ещё и ещё, усиливая напор, и магический щит, по-прежнему бесцветный, прозрачный, как закалённое стекло, стал теснить зелёный луч назад, медленно, но неотвратимо.       Джеймс зарычал от ненависти и бессилия почти звериным звуком. Его пальцы побелели на палочке, всё тело дрожало от перенапряжения. Он чувствовал, как его собственное заклятие ломается под чужой волей. Всё внутри него кричало — не отступай! держи! — но тело уже не слушалось.       Вдруг змеиное лицо Воландеморта скривилось — мелькнули нетерпение и злоба, как будто сама мысль о том, что ему приходится тратить усилия на это сопротивление, вызывала раздражение. Его рука с палочкой едва заметно дрогнула — и в следующее мгновение по щиту прошёл новый импульс, яркий, как вспышка молнии. Магия содрогнулась. Щит рванулся вперёд как волна, хлестнувшая со всей мощью, — и проклятие Джеймса рассыпалось.       Удар был оглушающим.       Его швырнуло назад как тряпичную куклу. Он снова врезался в стену, на этот раз с такой силой, что от удара посыпалась штукатурка.       Он рухнул кулём на пол, тяжело, неуклюже, тело больше не подчинялось ему. От удара по спине и боку всё внутри загорелось страшной болью, и в глазах вспыхнула багровая пелена — густая, горячая, заполнившая весь мир. Он с трудом дышал, каждый вдох разрывал грудь, и он даже не знал, держит ли его рука палочку или уже нет.       Всё, что он теперь мог различить, — это силуэт. Воландеморт стоял над ним. Кажется, что-то говорил. Голос доносился глухо, будто из-под воды — высокий, холодный, почти насмешливый. Но Джеймс уже не слышал слов. Только тон — как у палача, который объясняет, почему приговор справедлив.       Он попытался вдохнуть — и не смог. Вместо воздуха в рот хлынула кровь. Тёплая, солоноватая, вязкая. Он закашлялся, захрипел, но даже звука толком не вышло. Рёбра, сломанные и вбитые внутрь, пробили легкие, каждый вдох был как удар ножа. В глазах темнело, тело обмякало, и даже боль теперь ощущалась не отчётливо, а как раскалённый туман, заполнивший все.       Сознание стремительно ускользало как вода сквозь пальцы. Мир стал мутным, как будто его накрыло толстым слоем стекла. Он уже не видел фигуры, стоящей над ним. Тени расплывались, и только где-то внутри — за болью, за хрипами, за сгустками крови в горле — остались образы. Вспышки. Воспоминания. Вот Хогвартс — залитые солнцем башни, ощущение метлы под ногами, смех Сириуса где-то за спиной.       Вот заклинание с первого поединка, сорвавшееся с дрожащих губ.       Вот рука профессора Макгонагалл на его плече, когда он получил значок капитана.       А вот…       Святой Мунго. Запах зелья, стерильных простыней и чего-то тёплого, настоящего.Лили на кровати — бледная, измученная, но улыбающаяся. Она смотрит на него так, как никто и никогда.И в руках у неё — крошечный свёрток, тёплый, живой, кричащий.       — Джеймс, — шепчет она, — возьми его.       Он осторожно принимает сына, прижимает к груди, замирает.       — Привет, Гарри…       Вот оно. Всё, ради чего стоило жить.Он больше не чувствовал боли.Только тепло.И свет.

***

      Тёмный Лорд с презрением застыл на несколько секунд над телом очередного глупца, вздумавшего встать у него на пути. Он опустил взгляд — просто стоял, возвышаясь над павшим как над ничем. Сколько таких уже было? Сотни? Тысячи? Он опустил взгляд на тело, вытянувшееся у его ног, и с холодной насмешкой произнёс:       — Какая ярость… какая страсть… пропали зря.Столько уже было таких, как этот молодой дурак — тех, кто верит, будто самопожертвование ради женщины, мужчины, ребёнка… имеет хоть какой-то смысл? Ведомые своими глупыми и вредными привязанностями, они бросаются в свой последний бой — будто их готовность умереть хоть что-то меняет.       Такие глупцы, как Джеймс Поттер, с их жалкой храбростью, с их слепой верой, в глазах Тёмного Лорда были не просто наивны. Они были опасны своей глупостью. И, значит, недостойны жизни.       Он не испытывал удовольствия от убийства таких людей — потому что это не было ни борьбой, ни вызовом. Это было необходимо, как санитарная работа. Он верил: убивая их, он не совершает зла — он оказывает волшебному миру услугу. Он избавляет его от иллюзий. От слабости. От гнили. Глупость, в его понимании, была болезнью. Той, что передаётся через школы, семьи, сказки. Той, что внушает детям, будто любовь важнее силы, что честь выше власти, что смерть за другого — что-то большее, чем просто поражение.       И всё же… жаль.       Такие мысли Тёмный Лорд позволял себе редко — и только на миг. Но, глядя на неподвижное тело Джеймса Поттера, он не мог не признать: тот сумел дать бой. Не победить, нет — это было невозможно. Но задержать на какие-то минуты. Заставить на мгновение приложить усилие. А это случалось редко.       Поттер сражался отчаянно, с яростью, с волей, на которую были способны единицы. Он бился не за себя и тем не менее бился так, как сражаются настоящие воины. Не потому что верил в победу, а потому что не мог иначе. Такая решимость не вызывала у Тёмного Лорда никакого уважения, ведь уважать своих врагов — это тоже глупость, но вызывала некоторое сожаление.       Будь у Него побольше таких сторонников… С таким огнём, с такой яростью и преданностью. Без их жалких привязанностей — только сила. Только решимость. Тогда Его путь к власти был бы короче. Тогда мир уже стоял бы на коленях.       Впрочем, зачем думать об этом? Он уже потратил на визит в этот дом больше времени, чем рассчитывал. А ему, между тем, сегодня предстояло совершить еще один точно такой же визит. Пора совершить то, что должно. Темный Лорд медленно повернулся к лестнице, его мантия чуть шелохнулась в тишине. Наверху — детская. И ребёнок.       Он, не особенно торопясь, но и не медля, начал подниматься по лестнице. Он изолировал дом плотно, с методичностью и тщательностью, которая всегда сопровождала его действия в делах по-настоящему важных. Магические барьеры наложены один за другим — наложены так, чтобы не оставалось ни щелей, ни слабых мест.       Аппарация исключена — не только из дома наружу, но и внутрь. Никто не войдёт и никто не выйдет. Он предусмотрел это ещё до того, как вошёл, ещё когда только ступил на порог Годриковой Впадины.       Но и этого было недостаточно. Он знал, на что способны отчаянные люди. Потому воспретил не только перемещение, но и любую возможность послать весть, сигнал, зов о помощи. Ни Патронуса, ни огня в камине, ни зова через артефакт — ничего.       К его удивлению, на втором этаже было тихо. Неестественно тихо. Ни суеты, ни топота, ни панических шагов по комнате. Ни шороха. Ни детского плача, который, казалось бы, должен был наполнить дом после грома боя внизу.       Тёмный Лорд приостановился на середине лестницы, сощурился, взгляд стал жёстким, подозрительным. Он не любил неожиданностей. Молниеносным, отточенным движением он вскинул палочку и прошипел:       — Хоменум Ревелио.       По дому пробежала еле уловимая, но ощутимая волна магии — точно всплеск в стоячей воде. Она прошла сквозь стены, потолок, пол, и в тот же миг в сознании Лорда вспыхнули два чётких красноватых силуэта.       Один — женщина. Второй — ребёнок. И оба уже покидали дом — через окно второго этажа.       Если бы Тёмному Лорду была присуща самокритика, если бы он хоть на миг допустил, что его собственное самодовольство, его медлительность, его склонность наслаждаться победой сыграли против него — он бы вспыхнул гневом на самого себя. Но он не обладал этой способностью. Поэтому вся ярость, мгновенная, обжигающая, безграничная, обрушилась на женщину.       Как она смела пытаться сбежать от Него, когда он так близок к своей цели!?       Он рванулся вперёд с неестественной скоростью, и дверь в детскую разлетелась в щепки под силой его ярости — ни слова, ни заклятия, просто чистая воля, ударившая как таран. Но проход был перегорожен — комод, перевёрнутая кроватка, стул, разбросанные книги. Женщина забаррикадировалась, выиграла ещё секунду, и этого оказалось достаточно.       Тёмный Лорд замешкался — всего на миг, пока сметал с пути эти жалкие преграды. Он ворвался в комнату — и увидел, как она прыгает.       Тёмный Лорд взвыл. Звук был нелюдским, хищным, искривлённым от ярости. В тот же миг он собрал в себе силу, как чёрную бурю, скрутил её внутри и исчез в клубах густого чёрного дыма.Этот чёрный сгусток рванулся вперёд, пронёсся сквозь разбитое окно, вихрем вылетел на улицу, преследуя беглянку.       — Обскуро Максима! — Темный Лорд услышал отчаяный женский выкрик.       Откуда ни возьмись вырвалась волна густого, почти осязаемого чёрного тумана, плотного, вязкого, как копоть. Он не просто окутал сад — он поглотил его. Свет фонарей исчез. Контуры дома расплылись. Туман тянулся между деревьями, сливался с ночной мглой, делал пространство чужим, зыбким, неузнаваемым.       В тот же миг, как Тёмный Лорд, чёрным смерчем вырвавшийся из окна, вылетел в воздух, он столкнулся с этой завесой. Его тело остановилось в полёте — на долю секунды, но это была та самая секунда.       Он снова взвыл — ярость в нём закипала как чёрная лава.       Одним взмахом палочки Тёмный Лорд высвободил поток чистой силы, и чёрный туман, стелившийся по саду, вздрогнул. Его проклятие разорвало магию, как кнут разрывает ткань — и туман начал рассыпаться, закручиваться в рваные клочья, испаряясь под натиском силы, которая не знала пощады.       Всего несколько секунд. Проклятых, украденных, незначительных — но именно эти секунды снова стали решающими.       Когда он наконец увидел сквозь остатки рассеивающейся мглы, его взгляд выхватил её.       Женщина — вся в движении, в отчаянии — неслась через сад, по направлению к опушке леса. Она почти не касалась земли, лавируя между деревьями, изгородями, сжимая ребёнка так, словно это была сама её душа. Она бежала за границы антиаппарационного барьера!       Он заорал. Без слов. Без мыслей. Чистая раскаленная ярость.Она снова ускользала. Снова — как Поттер. Как все эти жалкие, упрямые, бессмысленно преданные друг другу люди!       Тёмный Лорд вскинул палочку и высвободил всю свою силу. Сжатая, скрученная, вылепленная из ненависти и воли, она рванулась наружу с такой яростью, что воздух завибрировал, а травы под его ногами вмиг почернели.       Из кончика палочки вырвалась плеть — длинная, змеевидная, фиолетово-белая, сияющая и мерцающая, будто сделанная из молний и огня. Она извивалась в воздухе, живая, хищная, и тут же по команде хозяина сорвалась вперёд, разрывая воздух, оставляя за собой шлейф искр.       Плеть неслась над садом с хлёстким свистом, стремительно сокращая расстояние между собой и убегающей фигурой. Её кончик метался как язык кобры, готовый схватить, ударить, разорвать. Это было не просто заклинание — это была кара. Кара за дерзость, за бегство, за сопротивление.       В какой-то момент, когда туман окончательно рассеялся, а лес был уже в шаге, плеть настигла её.       Она извилась в воздухе точно змея и резко хлестнула — с такой силой, что воздух застонал. Удар пришёлся в бок — преследуемая женщина вскрикнула, но не упала, прижала ребенка ещё крепче и сделала последний, невозможный шаг вперёд. И в тот же миг — резкий, сухой хлопок. Аппарация. Жертва исчезла.       Тёмный Лорд застыл, вскинув палочку, взгляд — пылающий, обжигающий. Он стоял несколько невозможно долгих секунд, будто сама реальность застыла вокруг него — ни звука, ни движения, ни ветра. Лишь раскачивающаяся в воздухе плеть, что медленно таяла, растворяясь в искрах. Ярость полыхала в нём как пламя, готовое вырваться наружу и испепелить всё живое. Но… она не имела больше смысла. Цель — ушла. И ничто не изменит этого.       Маска ярости на его лице сменилась ледяным спокойствием, холодным и страшным. Он опустил руку с палочкой. Внутри утихло всё, кроме одного — решимости. Неважно. Она не сможет прятаться от Него вечно. Никто не может. Он собирался подарить этой глупой девчонке легкую и быструю смерть. Но теперь... теперь она пожалеет, что сбежала от Него!       Он неторопливо поднял левую руку, как будто всё происходящее до этого не стоило особого внимания, и задрал рукав мантии. На бледной коже, как выжженная печать, темнела Чёрная Метка — извивающийся череп со змеёй, скользящей изо рта. Небрежным, почти ленивым движением он коснулся её кончиком палочки. Метка вспыхнула чёрным жаром, разослав призыв. Он опустил руку и спокойно, почти безучастно принялся ждать.       Спустя всего несколько минут в саду раздался первый хлопок — затем второй, третий, и вскоре хлопки аппараций слились в ритмичную цепь, нарушая мёртвую тишину ночи. Один за другим из воздуха выныривали фигуры в чёрных мантиях и масках, некоторые появлялись в коленопреклонённой позе, другие — в нерешительном молчании.       Тёмный Лорд удовлетворённо кивнул. Иного быть не могло. Неважно, чем они были заняты. Неважно, где находились, с кем пили, за кем следили, кого пытали. Когда Он призывал — они являлись, так быстро, как только могли. Он обвёл взглядом тех, кто прибыл. Кто-то стоял с опущенной головой. Кто-то — застыв в ожидании приказа. Один едва заметно дрожал.       Тёмный Лорд стоял неподвижно, будто выточенный из тени, и его голос прозвучал спокойно, чётко, почти равнодушно — но именно от этой холодной ясности у присутствующих прошёл мороз по коже. Он не смотрел ни на кого из своих слуг конкретно, но, казалось, видел каждого одновременно.       — У меня для всех вас есть первостепенное задание.       В саду повисла напряжённая тишина. Ни один Пожиратель Смерти не осмелился пошевелиться.       — Джеймс Поттер мёртв. Он пал от моей руки. Но его жена грязнокровка сумела скрыться с их ребёнком.       Он сделал паузу. Взгляд его был холоден и неподвижен.       — Возможно, она ранена. Но не мертва. Ее и ребенка нужно найти во что бы то ни стало. Обыскивайте дома их друзей и родственников, прочёсывайте улицы городов, проверяйте больницы, таверны и гостиницы. Переверните вверх дном всю Магическую Британию, а если будет нужно — то и магловскую.       Тёмный Лорд продолжил, не повышая голоса, но в его тоне появилась стальная решимость:       — Сегодня я на примере семьи Поттеров преподам урок Магической Британии! Урок того, что бывает с теми, кто выбирает путь упрямого и бесполезного сопротивления! Поиски возглавит Люциус. Используйте всех, кто способен помочь. Всех — без исключения. Оборотней, тех, что готовы лизать руку за миску крови. Подкупленных авроров — найдите тех, кто боится за свою семью, за имя, за жизнь, и поставьте их перед выбором. Весь сброд из Лютного переулка — тех, кто за пару галлеонов пойдёт хоть в Ад. Всех егерей, всех охотников за головами, шепчущихся в тени — обещайте им золото, власть, что угодно. Поднимайте всех. Лили Поттер с ее ребенком нужно найти сегодня же, пока ее вновь не спрячут под заклинанием Фиделиус. Я не собираюсь вновь тратить месяцы на поиски.       Из тени выступил один из Пожирателей. Его голос был глухим, напряжённым, будто каждое слово давалось с усилием:       — Мой Лорд… как нам поступить, если они будут найдены?       Тёмный Лорд сузил глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только ледяное, недоброе внимание. Он долго не отвечал. А затем заговорил — тихо, ясно, с каждым словом вонзаясь как лезвие:       — Всё ещё хочешь замолвить слово за свою грязнокровку, Северус?       Молчание повисло между ними, плотное, как туман перед грозой. Ни один Пожиратель не шелохнулся.       — Ребёнок нужен мне живым. Живым, — повторил он с нажимом, — чтобы ни у кого не возникло сомнений.       Он сделал шаг вперёд, и голос его стал суше, жестче:       — Его мать — нет. Она умрёт так или иначе. Это лишь вопрос времени.       Он остановился и смотрел теперь прямо в Северуса Снейпа, словно проверяя, дрогнет ли тот.       — Если ты по-прежнему питаешь к ней слабость, найди её сам и подари ей быструю смерть. Это будет больше, чем она заслужила. Гораздо больше, чем она получит, если снова окажется в моих руках!       Среди Пожирателей ни один не шелохнулся. Высокая фигура в тени, почти сливавшаяся с окружающим мраком. Маска по-прежнему скрывала лицо, но Тёмный Лорд смотрел прямо на него, не отводя взгляда — как вожак, нашедший слабое звено в стае.       Молчание продолжалось дольше, чем было нужно. Дольше, чем было безопасно. Но Тёмный Лорд не повторил сказанного. Он ждал. Северус Снейп медленно опустил голову, едва заметным движением признавая приказ. Его голос, когда он всё же заговорил, был низким, ровным и не нес эмоций:       — Да, мой Лорд.       Тёмный Лорд усмехнулся одними губами, почти незаметно. Он получил то, чего хотел: подчинение. Но он также видел то, что искал — слабость. И, быть может, ещё кое-что. То, что обязательно даст о себе знать позже.       — Приступайте немедленно.       Тишина в саду была звенящей. В воздухе витал страх — густой, липкий, словно туман после проклятия. И всё же из строя шагнула ещё одна фигура — высокая, изящная, в маске, но с лёгким наклоном головы, говорящим о ядовитом коктейле из преклонения и любопытства.       Женский голос — тягучий, масляный, с подобострастной интонацией, но слишком громкий для шепота — нарушил тишину:       — Мы все повинуемся, мой Лорд… — Она слегка склонилась. — Но… осмелюсь спросить… что вы сами собираетесь делать?       Тёмный Лорд задержался на месте лишь на мгновение. Его мантия чуть шелохнулась на ветру, взгляд скользнул по лицам — одни в масках, другие без, но ни одно не осмелилось встретиться с ним глазами. Он заговорил ровно, без гнева, но каждый слог был как обледеневший клинок:       — У меня есть ещё одно дело этой ночью. Я нанесу визит семье Лонгботтомов.

***

      Торопливая, в панике проведённая аппарация принесла ее не совсем туда, куда она нацелилась. Вообще-то, Лили сама не думала, куда следует аппарировать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого монстра. Она представила себе первое пришедшее на ум место. Магия взревела в ушах, пространство сжалось, развернулось, и в следующий миг Лили Поттер рухнула вперёд — не на твёрдую почву, а в ледяную, глухую воду.       Она вскрикнула, захлебнувшись воздухом. Вода доходила почти до колен, тёмная, вязкая, ледяная. Обувь мгновенно наполнилась, ткань юбки облепила ноги. Она с трудом удержала равновесие, инстинктивно прижимая Гарри к себе, закрывая его от мира всем телом.       Но хуже всего — боль в боку. Обжигающая, рвущая. Что-то горячее текло под мантией. Последний удар фиолетовой плети. Он зацепил её в самый последний миг перед исчезновением.       Гарри тихо всхлипывал у нее в руках, испуганный, но живой. Тепло его маленького тела ощущалось сквозь ткань мантии — как единственное настоящее, оставшееся во вселенной.       Коукворт.       Место её детства. Просто — глубинное, инстинктивное место, куда тянется душа, когда рушится всё. Где когда-то была мама. Где Петуния ещё не презирала её. Где она впервые увидела волшебство — не в палочках, а в мальчике с грязными волосами и жадными глазами.       Теперь же она стояла в ледяной воде, дрожащая, с окровавленным боком, в промокшей мантии, прижимая к груди то, что было важнее всего на свете.       "Я жива, — сказала она себе. —Гарри жив".       Ноги с трудом оторвались от вязкого ила. Вода засасывала, ткань тянула вниз, каждый шаг отдавался болью в боку, будто кто-то снова и снова вонзал в неё закалённый нож. Рука с Гарри начала затекать, бок горел, но Лили не позволила себе ни вздоха, ни стона. Она двигалась. Должна была.       Знакомый луг. Заросшая тропинка. Вон там, за деревьями, должен быть дом. Старый, покинутый, с выбитыми окнами и трещинами на крыльце. Он казался ей гигантским, когда она была девочкой. Теперь — обветшавшим убежищем.       Каждый шаг отдавался пульсацией раны. Горячая кровь вперемешку с дождевой водой стекала по боку, щекоча кожу. Мантия прилипала. Она прижала руку к ране — уже не из желания облегчить боль, а просто чтобы не дать себе распасться на части.       В голове внезапно всплыл Джеймс. Его лицо, его голос — крик снизу, сорванный, надтреснутый: «Лили! Хватай Гарри и беги!» А потом — звуки боя. Вспышки заклятий, грохот мебели, глухой удар... и тишина. Глаза Лили непроизвольно наполнились слезами. Она не знала, что с ним. А вдруг… А вдруг он жив?       Воландеморт торопился добраться до Гарри. Возможно, он оставил Джеймса раненым, без сознания! Её била дрожь. Не только от холода, не только от воды, намочившей одежду, но и от боли. От того, что она только что пережила — или не успела пережить. Пальцы дрожали, грудь сотрясалась от неровного дыхания. Казалось, если она сейчас остановится — то просто упадёт. И больше не встанет.       Гарри тихо шевельнулся у неё на руках, и это вернуло её в реальность. Лили зажмурилась, глубоко вдохнула сквозь зубы и с усилием, с трудом, но собрала волю в кулак.       Она открыла глаза. Глубоко вдохнула, вытянулась.       — Всё хорошо, малыш… — прошептала скорее себе, чем Гарри. — Мы выбрались. Теперь — нужно держаться.       Нужно найти укрытие и позвать на помощь.       Но мысль о помощи — казалось бы, простая, очевидная — потянула за собой другую мысль.       Кого звать? Питер предал их. Он был хранителем тайны их дома. Добровольно он это сделал или нет, но это он их выдал Воландеморту.       Сердце Лили сжалось. Если Питер предал, то кому теперь можно верить вообще? Сириусу? Но ведь именно он был отвлекающим манёвром — все думали, что он хранитель тайны. А значит… может быть, и он был в сговоре? Безумие. Но как не думать об этом теперь?       Она чувствовала, как силы уходят. С каждой минутой шаги становились тяжелее, дыхание — короче, голова — чуть светлее, как будто пространство вокруг начинало вибрировать, становилось зыбким, скользким. Кровь не останавливалась. Рана пульсировала под мантией, обжигая бок с каждой новой каплей, что стекала по коже. Тепло, текущее по телу, больше не грело — оно забирало, вытягивало из неё остатки энергии, будто сама магия в ней начинала угасать. Ей была нужна помощь. Срочно.       Лили остановилась под старыми деревьями у края двора, прижала Гарри к себе. Она достала палочку. Рука дрожала так, что едва смогла удержать её. Пальцы почти не слушались. Сердце колотилось, а тело стало тяжёлым, как камень.       Она закрыла глаза и представила день своей свадьбы. Смех друзей. Тёплые руки Джеймса, сжимающие её ладони. Его глаза — яркие, дерзкие, почти мальчишеские, но полные такой любви, что весь мир казался правильным.И шепнула:       — Экспекто… Патронум…       Ничего. Лишь слабый сгусток серебристого дыма, который тут же рассеялся в воздухе.       Лили сглотнула. Рука задрожала ещё сильнее.       Она представила день, когда она узнала, что волшебница. Что ей предстоит учиться в Хогвартсе. Что перед ней теперь отрылся целый новый мир.       — Экспекто Патронум!       Снова — лёгкая серебристая дымка. Едва заметный сгусток света… и ничего. Он рассыпался в воздухе, даже не сформировавшись.       Лили закрыла глаза, подавляя подступающее отчаяние. Сердце сжалось, но она только глубоко вдохнула. Ну и ладно.       Недалеко от набережной, под тусклым фонарём, стояла старая скамейка — облупленная, с облезлой краской. Она опустилась на неё, с трудом удержавшись от стона. Посадила Гарри рядом, придерживая его рукой, и, сжав зубы, приподняла свитер.       Рана была хуже, чем она думала.Длинный, неровный разрез тянулся от рёбер почти до бока. Кровь сочилась непрерывно, багровая и густая, а края раны потемнели, как будто магия Воландеморта оставила на ней след яда.       Она зажмурилась на мгновение, вцепившись в край скамейки, затем глубоко вдохнула, вытянула палочку и попыталась прошептать:       — Вулнера Саментум...       Попытка затянуть рану ни к чему не привела. В ту же секунду в боку вспыхнула резкая, невыносимая боль, словно рана отторгала целительную магию.Лили вскрикнула, но тут же зажала рот рукой, сдерживая крик. Она выронила палочку — та со звоном упала на мокрый асфальт.       На глаза навернулись слёзы. Дышать стало трудно — будто в лёгкие вогнали стекло. Она согнулась, прижимая ладонь к боку, другая рука всё ещё обнимала Гарри.Он испуганно прижался к ней, но не заплакал. Просто молча смотрел снизу вверх — с такой растерянной тревогой, что Лили стиснула зубы и выпрямилась.       Её дела были очень плохи.       Кровь продолжала сочиться из раны, пропитывая одежду, стекая по боку, по бедру, вниз, в сапог. Лили чувствовала, как с каждым ударом сердца слабеет. Руки начали неметь. Перед глазами плыло.Магия…Она пыталась снова и снова — остановить кровь, вызвать Патронуса, — но всё уходило в пустоту. Словно сама магия, которой она жила с детства, теперь отвернулась от неё.       Вокруг был поздний вечер. Уже стемнело окончательно.Коукворт дремал на берегу реки. Лили вышла с набережной на узкую, извилистую улицу, которую в детстве называли Риверлоу-лейн. Это была окраина города, которую Лили помнила не очень хорошо, старые одноэтажные дома с облупленной штукатуркой и заросшими палисадниками.       Лили брела по улице, прижимая Гарри, не глядя по сторонам. Теперь неважно кто. Неважно, маггл или волшебник. Главное — человек.       Нужно было просто найти дом, где горит свет. Где откроют дверь. Где она сможет сказать: «Помогите… пожалуйста…» — и её услышат.       Она постучала в один из домов на Риверлоу-лейн. Сначала осторожно, потом громче, почти с отчаянием. За дверью долго никто не отзывался. Наконец послышались шаги, и дверь приоткрылась. На пороге стоял мужчина — мрачного, помятого вида, в растянутой футболке, небритый, с явно испорченным вечером. Он хмуро смерил её взглядом и буркнул:       — Чего надо?       Лили с трудом сглотнула. Голос был едва слышен:       — Мне нужна помощь. Пожалуйста... вызовите скорую помощь. У меня ребёнок. Я ранена.       Мужчина хмуро разглядывал её, молчал, явно пытаясь что-то сообразить.       — А что случилось-то? — наконец спросил.Он заметил, как по её ноге стекает кровь, капая на бетон. Лицо его скривилось.— Ладно, — буркнул он. — Только в дом я тебя не пущу. Ты мне тут всё испачкаешь. — Он отступил назад, не открывая дверь шире, и добавил:— Щас… щас позвоню.       Он скрылся в доме, оставив её стоять на улице. Гарри тихо зашевелился на руках. Лили глубоко вдохнула, прижимая сына к себе, и прошептала:       — Потерпи ещё немного, малыш. Сейчас всё будет.       Она снова села на скамейку. Руки дрожали, дыхание было сбито, рана саднила, как открытое пламя. Гарри захныкал у неё на руках — тихо, жалобно, как будто чувствовал всё, что творится вокруг.       Лили прижала его крепче, гладя по голове, и начала шептать — чуть слышно, почти машинально:       — Всё хорошо, малыш… Всё будет хорошо… Мама здесь…— Она с трудом сглотнула, голос сорвался, но она продолжала:— Скоро придёт папа… ты же помнишь, как он катал тебя на метле, правда?.. Ты смеялся, держался за него так крепко…       Гарри затих, вжавшись в неё. А Лили сидела, раскачиваясь взад-вперёд, как будто от этого зависело равновесие в её мире. Слёзы подступали, но она моргала часто, не давая им прорваться.Сейчас нельзя сдаваться.       Сколько она так просидела — Лили не знала. Время расползлось, растворилось, стало липкой, вязкой пустотой между ударами сердца. Она просто покачивала сына в руках, сама уже не осознавая, что шепчет. Какие-то обрывки слов, утешающие звуки — скорее для себя, чем для Гарри. В какой-то момент до её слуха донёсся приглушённый гул — сначала будто издалека, сквозь вату, затем всё ближе. Одиночные гудки. Шорох шин по асфальту. И звук открывающейся двери машины.       Лили подняла голову.Полицейская машина. Сине-белые огни мигнули, осветив набережную. Из машины вышел мужчина в форме — молодой, коротко стриженный, с фонариком в руке. Он оглядел улицу, заметил её и направился в её сторону. Значит, тот маггл всё же вызвал и полицию… Почему-то полиция приехала раньше скорой.       Полицейский подошёл, осветил фонариком её лицо — свет был резким, холодным, и Лили поморщилась, прикрыв глаза рукой. Он что-то сказал — коротко, по-деловому, но смысл ускользнул. Слова проходили мимо сознания, как сквозь воду.       Она чуть пошатнулась, прижимая Гарри к себе сильнее, и едва слышно прошептала:       — Помогите мне…       Полицейский сразу стал серьёзнее. Он опустил фонарик, всматриваясь в неё уже не с подозрением, а с тревогой. Его взгляд скользнул вниз — на её одежду, пропитанную кровью, на ребёнка в руках, на её бледное лицо.       — Чёрт… — выдохнул он уже неофициально. — Подождите, не двигайтесь. Я вызову скорую.       Дальше всё было как в тумане.       Красные проблесковые огни резали ночь. Люди в форме — слишком яркие, слишком шумные — склонились над ней, задавая вопросы, на которые она не могла ответить. Всё было размытым — свет, звуки, лица. Гарри плакал. Не громко, но пронзительно — тоненьким голоском, от которого у Лили всё сжималось внутри. Он дрожал, прижимаясь к ней, пока один из медиков пытался осторожно взять его на руки.       Её уложили на носилки. Она чувствовала холод металла сквозь ткань, чувствовала, как одежда прилипает к телу от крови и воды. В голове шумело. Глаза сами собой закрывались, несмотря на усилия держать их открытыми.       Рядом с ней кто-то спорил. Полицейский и медик, кажется, не могли решить, что делать с ребенком в таких случаях.       Лили пыталась сказать, чтобы Гарри остался с ней. Её губы шевелились, но звук почти не рождался — только хриплый, надорванный шёпот, теряющийся в шуме сирен и голосов. Она старалась поднять руку, потянуться к сыну, но мышцы не слушались. Тело стало чужим, тяжёлым, будто каменным.       — Пожалуйста... — сорвалось с губ. — Гарри... со мной...       Один из медбратьев, молодой, с обеспокоенным лицом, аккуратно взял Гарри на руки. Тот плакал, уткнувшись в его жилет, крошечными ручками вцепившись в ткань. Медбрат что-то пробормотал, пообещал Лили, что всё будет хорошо, и быстро понёс малыша в машину. Лили успела только увидеть, как фигура с её сыном исчезает в раздвинутых дверях скорой.       В больнице Лили Поттер попытались оказать помощь как можно быстрее. Её доставили в приёмное отделение, положили на операционный стол, вокруг засуетились медики. Сначала всё выглядело не так уж страшно: неглубокая, хоть и рваная рана на боку, сильное переохлаждение, следы истощения и шока. Врачи, привыкшие к экстренным случаям, сразу начали обработку и попытались наложить швы.       Но тут началось странное. Швы… исчезали. Прямо у них на глазах.       Затем применили коагулянты, попытались прижечь края раны — ткань вспухала, чернела по краям, но кровь продолжала течь, будто упрямо вытекала не из сосуда, а из самой сути её тела.       Тампонада? Бесполезно. Марля темнела, пропитывалась почти мгновенно, как будто кровь находила пути сквозь всё, не встречая сопротивления. Компрессионная повязка промокла, а затем начала сползать, будто сама рана отвергала любые попытки лечения.       Врачи хмурились, переглядывались, недоумевая. Кто-то говорил о неизвестном яде, кто-то вслух пересчитывал количество использованных швов и бинтов, словно это могло объяснить происходящее.       — Это невозможно… — бросил один из хирургов, вновь наклоняясь над раной.       — Попробуй ещё раз! — резко ответил другой, держа в руках очередную стерильную повязку.       Попытались снова: промыли, обработали, наложили швы — те исчезли прямо на глазах. Как будто ткань тела не принимала вмешательства. Как будто сама реальность отвергала попытки помочь.       — Это не физиология, это мистика какая-то… — пробормотал медбрат, отступая от стола.       Им оставалось только переливание. Одна капельница, вторая, третья — кровь уходила быстрее, чем поступала. Аппараты фиксировали падение давления, слабость пульса, угасание. Врачи сновали, как в бешеном ритме обречённого танца, но всё, что они делали, было бессильно.       Её голос был слабым, едва слышным, будто ветер шевелил сухие листья на грани рассвета. Она не могла говорить громко, не могла даже полностью открыть глаза — мир плавал перед ней, как в густом тумане.       — Мисс… мисс, как вас зовут? — спросил один из медиков, склонившись ближе, стараясь уловить хоть слово.       — …Ли… ли… По… ттер… — выдохнула она почти неслышно.       — Что? Лили? Фамилия Поттер?       Она едва заметно кивнула.       — Ребёнок — ваш? Как его имя?       — …Га… Гарри… — дыхание сбилось, голос сорвался на сип.       Медсестра записала что-то на клочке бумаги, бросив взгляд на младенца, которого держала ассистентка. Гарри уже не плакал, только хныкал — усталый, встревоженный, прижавшийся к чужому плечу и беспомощно всматривающийся в лица вокруг. Его маленькие пальчики судорожно сжимали край маминых волос, как будто хватались за её присутствие.       — Она бредит?       — Нет, она в сознании. Просто слаба. Теряет кровь. Быстро, слишком быстро…       Лили изо всех сил старалась удержаться в сознании. Мир рассыпался на осколки: свет ламп над головой, голоса вокруг, странное гудение аппаратуры, но всё это тонуло в нарастающем шуме крови в ушах. Ей нужно было за что-то зацепиться. Найти опору. Нечто прочное, живое, важное. И этим "нечто" стал Гарри.       Она вспоминала, как держала его на руках, как чувствовала его тёплое дыхание у себя на шее, как он хныкал, прижимаясь к ней… Он был жив. Гарри был жив.       Они смогли. Они с Джеймсом не подвели своего мальчика. И пусть она не знала точно, что стало с мужем — пусть сердце болело при одной только мысли, — но сейчас было ясно одно: их мальчик спасён. Он не попал в руки этого чудовища. Он живёт. И значит… значит, всё было не зря.       Слабая улыбка коснулась её губ. Спустя ещё час, несмотря на все усилия врачей, Лили Поттер умерла.

***

      Позже, уже ближе к ночи, в больнице появился странный тип. Его появление было тихим, почти незаметным — он не прошёл через главный вход, а будто бы возник прямо у стойки регистрации.       Молодой, но выглядевший измождённым, с острыми чертами лица, глубокими тенями под глазами и длинными сальными чёрными волосами. Его одежда сразу бросалась в глаза — не то пальто, не то плащ, черная и развевающаяся.       — Лили… Поттер, — выдохнул он, будто имя само жгло ему язык. — Здесь… была женщина, Лили Поттер?       Медсестра удивлённо приподняла брови.       — А вы кто? Вы родственник?       Он не ответил сразу. Лицо его на мгновение исказилось.       — Просто скажите, где она, — процедил он, и в голосе звучало нечто, что заставило её замолчать.       Медсестра нерешительно открыла карту и пробежалась по строкам.       — Поттер… она поступила с проникающим ранением. Мы пытались… — она запнулась. — Она умерла чуть больше часа назад.       Он закрыл глаза. Не двинулся, не вздрогнул — только стиснул челюсть, будто внутри всё рухнуло и превратилось в камень.       Никто не видел, как он пробрался в больничный морг. Как он долго рыдал, обнимая холодное бездыханное тело. Утром никто вообще не вспомнил, что он тут был.

***

      Этой ночью улицы Косой аллеи напоминали карнавал. Огоньки заклинаний расцвечивали небо, будто на волшебном фейерверке, раздавались восторженные крики, пели песни. Маги поднимали бокалы с огневиски, незнакомцы обнимались прямо на улице, а дети бегали с самодельными плакатами «Он исчез!» и «Мальчик-Который-Выжил!».       Ежедневный Пророк должен был выйти только утром, но слухи уже разлетелись со скоростью лесного пожара. Говорили — всё кончено. Тот-Кого-Нельзя-Называть пал. Исчез. Был уничтожен, изгнан, то ли навсегда, то ли очень надолго и далеко.       Имя нового героя гремело на всех углах — Невилл Лонгботтом. Сын скромных авроров, мальчик, который по неведомой воле судьбы каким-то необъяснимым образом победил Того-Кого-Нельзя-Называть.       Мало кто утруждал себя размышлениями, что, собственно, произошло. Праздник накрыл улицы — люди нуждались в облегчении, а не в правде. Спустя годы страха, похищений, исчезновений, после десятков ночей, когда не смыкали глаз, ловя каждый шорох, они хотели верить в чудо. И получили его — в образе младенца.       В разговорах царила путаница, домыслы, пересказы пересказов. Кто-то уверял, что мальчика защитило древнее заклинание любви. Кто-то писал про артефакт невообразимой силы, который был спрятан в доме Лонгботтомов. Были даже версии о вмешательстве духов предков, древней крови или неизвестной магии, против которой Тот-Кого-Нельзя-Называть оказался бессилен.       Празднику обывателей даже не мешало то обстоятельство, что сам Невилл Лонгботтом остался сиротой. Что его родители, Фрэнк и Алиса, авроры с безупречной репутацией, были убиты в ту же ночь, за несколько минут до падения Волдеморта. Немногие знали подробности. Ещё меньшее число — хотели их знать. «Какая разница? Он выжил!» — говорили люди, поднимая бокалы. «Он дал нам надежду!» — уверяли другие, не замечая, как в глазах некоторых всё ещё стояла тень.       К чему были эти мрачные подробности, когда можно и нужно праздновать? Неужели кто-то хотел омрачить праздник победы рассказами о младенце, оставшемся без матери, о родителях, чьи тела до сих пор лежали в морге Св. Мунго?       Нет. Сегодня не день скорби. Сегодня — день чудес.       Пусть ребенок не улыбается. Пусть его взгляд слишком серьёзен для тех, кто едва начал говорить. Пусть он теперь будет плакать по ночам и звать маму, которой больше нет. Всё это не имело значения.       Ведь он стал символом. Он стал Мальчиком-Который-Выжил. А символы не нуждаются в слезах. Их облачают в легенды — гладкие, сияющие, отшлифованные до тошноты.       И почти никто не знал о Поттерах. Их имена позже мелькнули в сводках Министерства. Но в народной памяти их не было. Джеймс Поттер погиб, защищая свою семью, но о его гибели никто и не подумал слагать легенды. Не было очевидцев, не было рассказчиков, не было тех, кто напишет его имя в заголовках.       Лили Поттер, его жена, умерла медленно, истекая кровью в магловской больнице, среди врачей, не способных понять, почему не работает их наука. Её имя не прозвучало в праздничных тостах. Её не вспоминали в благодарственных речах. Она ушла тихо — как тысячи других, не успевших дождаться конца войны.       Гарри Поттер находился в детском отделении больницы Коукворта. Маленькая палата с бледно-жёлтыми стенами, запах антисептика, тихое бормотание радиоприёмника где-то в коридоре. Он лежал в кроватке, укрытый чужим пледом, и плакал — не истерично, а как умеют плакать только совсем маленькие дети, когда всё знакомое вдруг исчезло. Беззвучно, с всхлипываниями, с дрожью в маленьких плечах.       Он не понимал, почему его забрали у мамы.       Той самой, чьи пальцы ещё несколько часов назад касались его волос, гладили по спине, шептали слова, полные тепла. Теперь — ни её, ни папы. Только чужие люди в белых халатах, холодные руки, голоса, которые не знали ни его имени, ни колыбельных, ни запаха их дома.       Медсёстры, конечно, старались. Кто-то приносил плюшевого кролика. Кто-то предлагал бутылочку с тёплым молоком. Одна, постарше, даже попыталась тихо напеть старую песенку. Но они были чужими. Их тепло было другим. Их прикосновения — непохожими. Гарри не успокаивался. Он ждал маму.       Наутро, говорили, должны были явиться сотрудники социальных служб. Им предстояло решить, что делать с ребёнком. Документов нет. Из родственников — никто не заявился. Мать умерла, отец — неизвестно где.       Но наутро, когда коридоры больницы уже начали заполняться дневным светом, в приёмное отделение пришли двое. Мужчина и женщина — в строгой, немного устаревшей одежде, с лицами, на которых была печаль и усталость. В руках у них были документы. Бумаги с печатями и подписями, какими-то номерами, выглядевшие убедительно... до странности.       Кто они были — никто так и не понял. Ни фамилий, ни должностей. Только мимолётная фраза: «Из центрального ведомства». Из какого? Никто не уточнил. В том-то и дело: все детали ускользал словно сквозь пальцы.       Они забрали тело Лили Поттер из морга и мальчика — Гарри, всё ещё сонного, измученного, с повязкой на боку. Один из санитаров даже попытался задать вопрос — «А вам не нужен будет акт о передаче?». Ему кивнули, но... никто не помнил, был ли он подписан. Или — кем.       Позже, когда старшая смены попыталась найти запись об этом в журнале, страницы оказались пустыми. Будто в ту ночь никто не приходил. Будто и пациентки Лили Поттер у них никогда не было.       Ещё более странным было то, что полиция не проявила никакого интереса. Ни расследования, ни звонков, ни вопросов. Сначала в ординаторской об этом говорили. Потом — шептались. А потом — перестали вспоминать вовсе. Как будто что-то скользнуло по больнице в ту ночь — и стерло за собой следы.

***

      Кабинет Дамблдора. Под утро. Мрак за окнами начал светлеть, но лампы в кабинете всё ещё горели, отбрасывая мягкий янтарный свет на груды пергаментов, древние приборы и портреты бывших директоров, дремлющих в своих рамках. Фоукс молча сидел на жердочке, нахохлившись, словно чувствовал тревогу, не нуждавшуюся в словах.       Альбус Дамблдор стоял у окна. Руки сцеплены за спиной, взгляд — вдаль, в пустое серое утро, которого он не ждал.       Он никогда бы не признался в этом даже самому себе, но правду невозможно было не ощущать — его куда больше беспокоила судьба Невилла Лонгботтома, чем Гарри Поттера.       Невилл — мальчик, вокруг которого теперь закрутилась история. Невилл — сын двух героев, павших в ту же ночь. Невилл оказался мальчиком из пророчества. Его судьба — центральная. С ним — надежда, риск, тьма и выбор.       А Гарри? Гарри выжил тоже… но не был "тем самым" мальчиком. Не стал центром пророчества. Не стал символом. Только ещё один трагический ребёнок войны. Один из многих.       Дамблдор не забывал Лили и Джеймса. Нет. Он сожалел. Он скорбел. Он чувствовал вину — тяжелую, как свинец. Но в глубине души понимал: если бы судьба выбрала Гарри, если бы та самая магия повернулась иначе, он, возможно, сделал бы всё по-другому. Более бережно. Более предусмотрительно.       Он повернулся от окна и взял перо. Лист пергамента ждал. Дамблдор начал писать:       "Миссис Дурсль. Вам, возможно, незнакомо это имя — Гарри Джеймс Поттер. Он ваш племянник. И с сегодняшнего дня — ваша ответственность".