Глава 1
4 июня 2025 г., 19:30
Несколько месяцев спустя. Поздний вечер. Лондон.
Улицы затихли, город стал пустым и чужим. Лишь редкие машины прорезали ночь.
Вернон за рулём — большой, мрачный, раздражённый. Он дышал тяжело, будто каждый вдох — это усилие. Его руки сжали руль так, будто тот может вырваться из рук. Он косился в зеркало заднего вида — и злобно щурился.
Сзади — Петуния. И мальчишка. Она сидела с ним на заднем сиденье, напряжённая, вытянутая, как струна. На коленях — плед. На руках — ребёнок, всхлипывающий в такт дрожащим стеклам. Он не кричал — но и не замолкал. Мягкие, жалобные звуки, от которых по спине пробегал озноб.
Петуния сильно нервничала, как и Вернон.
Машина нырнула в очередной поворот, и Вернон зло ударил ладонью по рулю. Его лицо налилось багровым оттенком, голос — сдавленный, почти шипящий:
— Я говорил тебе, чёрт возьми, что это надо было сделать раньше! Надо было избавиться от него сразу!
Сзади Петуния резко обернулась к нему, глаза блеснули холодным светом. Она выпалила зло, почти со сдержанным визгом:
— А я тебе говорила, что сразу этого делать нельзя! Мы должны были убедиться, что эти люди не следят за нами!
Вернон ударил по рулю снова, но уже слабее — страх начал просачиваться сквозь злость:
— Ну и что теперь? Как будто сейчас мы точно знаем, что они не следят?! Кто их, чёрт побери, вообще знает, этих... типов?! Что у них на уме?
Он бросил быстрый взгляд в зеркало — на тусклые огни пустой улицы, на блики в заднем стекле. Будто ждал, что в следующем повороте появится чёрная машина. Или мантия за фонарём.
— А что, если они всё-таки следят?! — процедил он. — Просто... мы не знаем об этом.
Петуния резко подалась вперёд, её голос прорезал напряжённую тишину салона, острый как бритва:
— Заткнись, Вернон! Просто веди машину!
Вернон замолчал. Даже мотор на мгновение казался тише. Он бросил на неё взгляд — удивлённый, злой, но всё же сдержался. Его руки всё ещё сжимали руль, пальцы побелели.
— Нам надо просто высадить его и всё, — сказала она уже тише, но не менее жёстко.
Сзади Гарри замолк на мгновение, будто почувствовал, что в воздухе повисло нечто важное. Петуния посмотрела на него — на это маленькое лицо, заплаканное, уставшее. И её взгляд снова стал холодным.
— А что, если мальчишка нас запомнил, а? Что, если он потом начнёт говорить? Кому и что он разболтает?
Петуния даже не посмотрела на него. Только холодно, резко, отчётливо:
— Да ничего он не запомнил. Ему и двух лет нет. Что они вообще могут помнить в таком возрасте?
Ещё двадцать минут они колесили по району — круг за кругом, улица за улицей. Вернон нарочито не ехал по одному и тому же маршруту. Он петлял, как в шпионском фильме, нервно роняя взгляд в зеркала, выискивая хоть кого-нибудь, кто мог бы ехать за ними, стоять в тени, наблюдать из-под фонаря.
— Ты сам себя с ума сведёшь, — прошипела Петуния, сжимая Гарри, который снова начал хныкать, усталый и разбуженный рывками машины.
— А ты что хочешь?! Чтобы кто-то увидел, как мы бросаем мальчишку?! Чтобы потом нас таскала полиция, в газетах писали? Это тебе не прогулка в супермаркет, Петуния!
— Не строй из себя сыщика, Вернон! — прошипела она. — Езжай к приюту. Просто… сделаем дело — и сразу же уедем.
Вернон ругнулся, включил поворотник и развернулся. Его руки на руле дрожали. Он вел машину быстро, резко, без плавности — словно хотел отмахнуться от всех этих эмоций дорогой.
Машина свернула на узкую боковую улочку, и в свете фар вновь появился знакомый фасад. Потемневшая вывеска с облупленными буквами гласила:
"Приют для детей Сент-Эндрюс".
Петуния нервно перехватила Гарри, поправляя плед, словно хотела скрыть не только его лицо, но и сам факт его существования. Руки у неё дрожали. Из кармана пальто она вытащила клочок бумаги, на котором неровным, поспешным почерком было написано: "Гарри Поттер". Она быстро сунула клочок бумаги в карман штанишек Гарри.
Вернон уже вышел из машины. Он оглядывался по сторонам как загнанный зверь. Свет фонаря казался ему прожектором. Он втягивал голову в плечи, шарил глазами по темноте, будто ожидал, что сейчас из тени выйдет кто-то в мантии.
— Давай, давай же! — зашипел он. — Быстрее, пока никто не вышел!
Петуния поставила мальчика на холодный камень и поспешила прочь, не оборачиваясь. Сердце стучало где-то в горле, руки были ледяные.
Вернон постучал в дверь — дважды, резко, громко — и сразу же поспешил к машине.
— Поехали! — процедил он, почти рывком захлопывая дверь машины. — Скорее!
Машина сорвалась с места, исчезая в темноте, будто за ними гнались.
А Гарри остался. Один. На ступенях Сент-Эндрюса, под дрожащим светом фонаря, с клочком бумаги в кармане и плюшевым кроликом в руках.
Скрип замка, щелчок ручки — и на пороге показалась миссис Харпер, слегка раздражённая, накидывая на плечи халат и прищурившись от света. Она ожидала увидеть кого-то из подростков, стучащих ради забавы, или случайного пьяницу, забредшего к их порогу.
Но вместо этого она увидела ребёнка.
Совсем маленький мальчик, закутанный в тёмный плед, сидел прямо на камне. Глаза — ярко-зелёные, почти светящиеся в луче лампы, смотрели вверх — не со страхом, а с тихим недоумением. Он не плакал. Он только держал в руках старого, потрёпанного кролика.
— О… милый мой… — прошептала она, уже забыв про усталость. Она быстро вышла, опустилась на корточки, проверяя, не ранен ли он, не болен.
Никаких внешних следов. Ни синяков, ни царапин. Только холодный от ночного ветра малыш — и бумажка, которую она обнаружила, засунув пальцы в крошечный карман штанишек.
"Гарри Поттер".
Больше ничего. Ни даты рождения. Ни адреса. Ни имени родителей.
На улице было пусто. Никаких машин, никаких голосов. Те, кто его тут оставил, уже уехали. И теперь их уже не найти.
Миссис Харпер взяла малыша на руки. Он не сопротивлялся. Только крепче прижал к себе кролика и ещё немного поёжился.
— Тише… теперь ты с нами. Всё хорошо.
Она обернулась, на секунду посмотрев в темноту, как будто чувствовала, что кто-то всё ещё наблюдает. Но там, в ночи, было только молчание.
***
1984, два года спустя. Двор был залит мягким светом заката, и малыши возились на расстеленных ковриках — кто-то играл в кубики, кто-то в машинки, кто-то просто пытался оторвать пуговицу от куртки соседа. Гарри Поттер сидел на краю, в тени облупленного кирпичного столба. У него в руках был маленький пластмассовый олень — старый, потрёпанный, с уже стёртыми рожками. Это была его единственная игрушка. Вообще-то не совсем его — кто-то оставил её в общей коробке, но с тех пор он всегда держал её при себе. Он отвлёкся всего на минуту — миссис Лайдон позвала всех за соком. Вернувшись, он не нашёл оленя. Только пустое место на коврике. Гарри начал искать. В панике. Он не звал воспитательницу. Он знал — она скажет, что "всё общее" или "найдём потом". И тут он увидел оленя. У другого мальчика — Кайла. Тот вертел его в руках и хвастался перед Ричи: — Смотри, олень как у Санты. Я теперь главный оленевод! — Это мой, — сказал Гарри, подходя. Голос у него был твёрдый, но не крикливый. Кайл хмыкнул: — С чего это он твой? — Я с ним пришёл. Он был у меня. — Да ладно! Он валялся на земле. Всё общее, мисс Лайдон говорила. Гарри об этом знал. Он это слышал не раз. Но всё равно — олень был его. Маленький, пластмассовый, с уже облупленными боками и стёртыми рогами. Гарри сам не мог объяснить почему. Он просто чувствовал, что этот олень — часть чего-то важного, чего-то, что было ещё до приюта. — Отдай, — сказал он, подходя. Кайл обернулся, ухмыляясь: — Чего? — Это мой олень. Я играл с ним. Он всегда со мной. Кайл толкнул Гарри в грудь, резко и грубо. Гарри упал, больно ударившись локтем об бетон. И тут он вскочил. Глаза зелёные — вспыхнули яростью, маленькие кулаки сжались. Он бросился вперёд — всерьёз. Мальчики повалились на землю — не игрушечно, не по-детски. Гарри бил кулачками, толкал, царапался, как будто защищал не игрушку, а что-то последнее, что у него осталось в этом мире. Ричи и другие дети отскочили, растерянные и испуганные. Они не видели Гарри таким. Он всегда был тихим. Замкнутым. Миссис Лайдон подбежала только тогда, когда Гарри уже стоял, задыхаясь, с царапинами на лице, с глазами, полными слёз и злости, и держал своего оленя в обеих руках, прижав к груди. — Что вы тут устроили?! — вскрикнула она. — Гарри! Кайл! Немедленно прекратить! Спустя десять минут он был в кабинете миссис Лайдон. — Гарри Поттер. Ты хочешь мне объяснить, что это было сегодня во дворе? Он молчал. Смотрел на пол. — Ты устроил драку из-за игрушки. Ты бил другого ребёнка. Не хочешь объясниться? — Он взял моего оленя. — Гарри! — повысила голос Лайдон. — Я говорила сто раз: все игрушки — общие. Всё делится и всё по очереди. Это правило одно для всех. — Он не просто игрушка, — сказал Гарри тихо. — Он мой. Я с ним с самого начала. Я не хочу других. Только его. — Упрямство тебе не поможет, — строго сказала она. — Ты не особенный. Здесь у всех одинаковые права. Или ты думаешь, что можешь нарушать правила, если тебе что-то особенно нравится? Гарри не ответил. Только ещё крепче прижал оленя к груди. — В угол, Гарри, — миссис Лайдон поджала губы. — Пятнадцать минут. И без игрушек. Она протянула руку: — Оставь его на столе. Потом вернёшь. Гарри сжал оленя так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел прямо на воспитательницу — упрямо, почти вызывающе. Он ничего не сказал. Только шагнул назад, будто готовясь убежать вместе со своим оленем. — Гарри, — повторила она жёстче. — Ты слышал. Это наказание. Ты должен подчиниться. Все подчиняются. — Нет, — сказал он тихо. — Он со мной. — Ты не в магазине, Гарри. Это не просьба, — голос стал ледяным. — Сейчас ты его отдашь. Или я заберу его сама. Он отступил ещё на шаг, к стене. В глазах — ни капли слёз. Только уверенность, с какой ребёнок готов защищать не игрушку, а себя самого. Миссис Лайдон вздохнула. И шагнула назад. — Хорошо. Можешь оставить его себе, — произнесла она с напряжением в голосе. — Но все равно становись в угол, и, если ты шевельнёшься, прибавлю время. С того дня что-то изменилось. Никто не говорил об этом вслух. Не было указаний, не было наказаний для остальных, не было громких ссор. Но между Гарри и остальными детьми его возраста выросла стена. Тихая, невидимая, но ощутимая во всём. На обеде он чаще сидел один. В игровой — выбирал угол, где можно не делиться. Его не звали строить башни из кубиков или играть в догонялки. Иногда мимоходом кидали взгляд — с опаской. Иногда перешёптывались. Несколько раз он пытался подойти — как раньше. Но дети отворачивались. Кто-то отдёргивал руку. И тогда Гарри просто перестал пытаться. А потом были стычки. Не сразу. Сначала шепотки, потом подзатыльники, потом — один раз — игрушка, намеренно сломанная у него на глазах. Но на третий случай, когда Кайл и Ричи вдвоём подставили ножку и он упал лицом в грязь, Гарри вскочил — и снова бросился на них. Его стали побаиваться. В приюте Сент-Эндрюс было негласное правило: улыбаться. Особенно по выходным. Особенно когда в холле появлялись взрослые в чистых пальто, с ищущими взглядами. Пары, семьи, одиночки — они приходили искать себе ребёнка. Персонал приучал детей: — Вы должны быть вежливыми. Должны быть опрятными. Должны понравиться. И дети старались. Кто-то рисовал перед визитом. Кто-то выучивал стишок. Девочки с длинными волосами сами просили заплести косички. Мальчики вытирали ботинки о коврик. Все — надеялись. Кроме Гарри. Он никогда не просил надеть что-то "поаккуратнее". Не стоял с вытянутой спинкой в общем зале. Не улыбался незнакомцам. Даже когда к нему подходили — смотрел прямо, без смущения. Без старания понравиться. — Ты не хочешь, чтобы тебя взяли? — однажды спросила миссис Лайдон, когда они остались вдвоём после очередного визита пары, что так и не остановила взгляд ни на одном ребёнке. Гарри молчал. Он сидел на подоконнике в коридоре второго этажа, с ногами, подтянутыми к груди, и держал в руках уже привычного пластмассового оленя, которого не выпускал даже ночью. Миссис Лайдон вздохнула и, подперев рукой подбородок, села рядом на скамейку. — Все дети хотят, чтобы у них были мама и папа. Это нормально, Гарри. Это — желание быть нужным. — У тебя есть это желание? — тихо добавила она. И тогда он ответил. Очень тихо, почти шёпотом, но с такой уверенностью, от которой её на мгновение передёрнуло: — У меня есть мама и папа. Миссис Лайдон, немного постояв в тишине, всё-таки решилась задать ещё один вопрос — не как воспитатель, а как человек: — А ты помнишь своих маму и папу? Гарри не ответил. Он сидел всё в той же позе, с оленем в руках, уставившись в стекло, где отражался слабый закатный свет и где его глаза казались слишком взрослыми для такого маленького мальчика. Молчание было не детским. Оно было уверенным, тяжёлым, как будто в нём заключалось не просто "не знаю", а "не скажу". Миссис Лайдон ждала. Несколько секунд. Потом ещё. Но он не сказал ни слова. Он помнил. Или верил, что помнит. Но то, что он хранил внутри, — было не для чужих. Это была его часть, неделимая, как тот самый олень, которого он не отдал даже под угрозой наказания. И делиться этим он не собирался. Это произошло летом. Был жаркий, душный день, и в воздухе витало что-то тревожное — ещё до того, как Гарри узнал, что происходит. Миссис Лайдон повела его в кабинет заведующей. Там сидела улыбающаяся женщина средних лет и мужчина в аккуратной рубашке. У них были мягкие голоса и коробка с конфетами. Они назвали себя миссис и мистером Кроули. — Мы слышали о тебе, Гарри. — сказала женщина. — Ты особенный мальчик. Мы хотели бы, чтобы ты стал частью нашей семьи. Гарри ничего не ответил. Он смотрел в пол. Пальцы сжимали оленя — так сильно, что суставы побелели. — Ты мог бы жить в доме. У тебя была бы своя комната. Мы бы читали тебе сказки на ночь, — продолжал мужчина будто по сценарию. Гарри почувствовал, как что-то в животе сжалось. — У них будет для тебя своя кроватка, своё одеяло, — добавила заведующая. — Ты сможешь выбрать цвет комнаты. А по вечерам они будут читать тебе книжки. Как мама и папа. Эти слова будто ударили. Гарри поднял взгляд. В глазах не было ни понимания, ни радости — только растущее напряжение. — У меня есть мама и папа, — тихо, с трудом выдавил он. Миссис Лайдон слегка наклонилась. — Мы знаем, милый. Но они… они не могут быть с тобой. Понимаешь? А миссис и мистер Кроули хотят, чтобы ты стал их сыном. Это хорошо. Это счастье. — Я не хочу. — Почему, Гарри? — спросила женщина с коробкой конфет. — Ты же не знаешь нас. Мы добрые. Мы хотим подарить тебе дом. Семью. — Мои мама и папа настоящие. Мои. А вы… чужие, — прошептал он. Но так, что никто не понял. — Что ты сказал? — наклонилась миссис Кроули. Он отодвинулся. Зажал уши. Глаза налились слезами. Всё давление, вся мягкая настойчивость взрослых превратились в шум, который он не мог вынести. Он вскочил. Заплакал. По-настоящему. Прерывисто, с хрипами. — Я не хочу чужих... Я хочу своих маму и папу! Расстроенные Кроули ушли. Женщина всё ещё вытирала глаза платочком, мужчина молчал, опустив плечи. Они даже не оглянулись, когда дверь за ними закрылась. В коридоре повисло напряжение. Оно словно осталось в воздухе, стекающее по стенам, просачивающееся во взгляды и жесты. Директор посмотрела на миссис Лайдон с выражением, близким к упрёку. — Это уже второй провал, — сказала она тихо, но холодно. — И оба — по твоей группе. Мы должны готовить детей к адаптации, а не потакать их капризам. Миссис Лайдон не ответила. Она стояла с прямой спиной, но в плечах появилась тяжесть. Её лицо оставалось спокойным, но в губах появилась твёрдая, поджатая линия. Когда она вернулась в группу, Гарри уже снова сидел один в углу, с оленем в руках, глаза ещё опухшие, но он не плакал. Он просто смотрел перед собой, как будто ничего не случилось. И впервые миссис Лайдон не подошла. Не села рядом. Не сказала ни слова. Только бросила на него взгляд — сжатый, усталый, без прежней теплоты. Он это почувствовал. Сразу. Не осознал умом, но кожа словно вздрогнула. Взгляд, который прежде значил "я рядом", теперь значил "ты обуза". И он снова плотнее сжал оленя. Словно тот один был теперь на его стороне. Гарри стал неудобным. Не злым, не хулиганом — просто непонятным. А в системе, где всё работает по инструкции, непонятное воспринимается как угроза или помеха. Воспитатели старались — сначала. Говорили с ним мягко, предлагали игрушки, приглашали поучаствовать в занятиях. Но он не играл, если не хотел. Не смеялся, если не находил смешным. Не улыбался в ответ, если чувствовал фальшь. — С ним бесполезно разговаривать, он как в стену, — сказала однажды миссис Киннан, помощница. — Он неагрессивный, но всё время словно напрягает. Смотришь — и чувствуешь, что он ждёт чего-то, — добавил кто-то из ночной смены. Миссис Лайдон молчала. Она уже не защищала Гарри, как раньше. После истории с Кроули и замечаний сверху она тоже начала видеть в нём "проблему". Иногда, проходя мимо, она бросала на него взгляд — короткий, сухой. В нём не было злобы, но было то, что дети чувствуют острее всего: отстранение. Разочарование.***
Июнь 1987-го. Сент-Эндрюс. Среди детей уже начали вырисовываться правила. Не те, что висят на стенде в холле — про доброту, уважение и взаимопомощь. А настоящие. Те, что действуют по вечерам, во дворе, в спальнях, когда гасят свет, и на переменах между уроками. Чем старше становились дети, тем жёстче становились правила. Неформальная иерархия существует везде — в школах, во дворах, в лагерях. Но детский приют — это особый мир. Мир без родителей. Без "домой". Без своего угла. Без человека, к которому можно прижаться и сказать: "Меня обидели". Здесь всё было жестче, злее, холоднее. Здесь уважение добывали не словом, а ударом в нос. Не честностью, а упрямством. Здесь старшие становились не просто детьми постарше — они становились властителями маленькой тюрьмы. Вечер выдался на удивление тихим. Даже слишком. В спальне мальчиков старшие переговаривались шёпотом, и в их взглядах было что-то настороженно-сдержанное. Гарри это заметил сразу. Олли Крейвен подошёл к нему уже в темноте, когда все разошлись по койкам. Он был его ровесником. Маленький, худой, говорливый, но с Гарри — всегда тише. Почтительно. — Гарри… — Олли дёрнул его за рукав. — Ты знал?.. Сегодня что-то будет. После отбоя. Гарри оторвал взгляд от стены. — Что? Олли понизил голос ещё больше: — Джек говорил Дэррилу, что "время пришло". А Саймон сказал: "Поттера надо тоже подтянуть". А потом они замолчали, когда я вошёл. Гарри молчал. О чем-то подобном он уже и сам слышал. Что-то такое связанное с окончанием учебного года. Поздняя ночь. Комната отдыха полутемна. Жалюзи опущены, лампа светит с угла, отбрасывая длинные и тревожные тени. На “сцене” — несколько младших. У стены — старшие. Во главе сидит Дэррил Айртон. Двенадцатилетний, приземистый, крепкий, с широким лицом, короткой стрижкой и всегда насмешливой ухмылкой. Он предвкушающе улыбается. Смеётся тихо, фыркая сквозь нос, будто всё происходящее — очень смешная комедия. И он — режиссёр. — Так-с, начнём наш фестиваль. Олли, выходи, ты у нас сегодня первый номер. Олли выходит. Дрожит. Опускает глаза. — Ну-ну, не кисни. Сейчас будет весело. Раздевайся, артист. Олли начинает. Руки дрожат. Плечи сжаты. Он раздевается до трусов. — Полностью, Олли. Публика не любит скромников. Олли сбрасывает и последнее. Стоит, краснея, руки прижаты к бокам. Дэррил прыскает смехом. — О, ну ты у нас настоящая звезда. Сейчас заиграет музыка — начнётся шоу. Ты будешь танцевать, Олли. Ирландский танец. Серьёзно. Олли топчется. Его движения неловкие, почти комичные. Он старается, но это жалкое зрелище. — СТОП! — громко, с недовольной интонацией. Дэррил фыркает. — Ты танцуешь как дохлый цыплёнок. Так не годится. Положи руки на пояс. Смотри: вот так надо, — он топает ногами, пародируя чечётку, и смеётся. Остальные подхватывают. Олли сжимается. — Давай сначала! И с душой, а то не примем. Гарри стоял у стены, спина холодная от прикосновения штукатурки. Он смотрел, как Олли дрожит, как старшие смеются, как Дэррил хохочет, качаясь на стуле — довольный, уверенный, сытый своей властью. Каждое движение Олли казалось ножом по внутренностям. Кулаки сжимались от отчаяния. Он знал, что сейчас будет его очередь. Уже смотрели на него. Уже подмигивали. На сцене, в бледном свете лампы, стоял Олли — голый, дрожащий, лицо в слезах, руки нелепо упёрты в бока. Он пытался отбивать чечётку, как велели, беспомощно топая по линолеуму, то сбиваясь, то спотыкаясь, пока из тьмы комнаты не раздался громкий гогот. Старшие веселились, переглядывались, тыкали пальцами — каждый их смешок бил по Олли как плеть. В какой-то момент Дэррил, фыркнув, махнул рукой: «Ладно, сойдёт. Я сегодня добрый». И добавил весело: «Повернись, дружок. Спинкой к публике. Да, вот так. И наклонись!» Олли подчинился, плача и всхлипывая. Дэррил, не торопясь, стянул с себя ремень. Щёлкнул им в воздухе — сухо, резко. Потом, сложив вдвое, хлестнул Олли по ягодицам. Раздался хлопок, потом всхлип — и Дэррил, ухмыльнувшись, произнёс: «Ну вот и всё. Правда же, не так страшно? Подумаешь, спектакль. Кто следующий?» Гарри замер. Мир на секунду словно затих. Внутри него всё сжалось, как будто сердце перестало биться. Его горло сдавило как петлёй. Но Дэррил уже смотрел на него, весело, с предвкушением, как на десерт. Остальные старшие обернулись — взгляды весёлые, нетерпеливые. Дэррил хлопнул в ладони, словно давая старт, и скомандовал весело, но твёрдо: — Вперед, Поттер. Ты уже видел, что надо делать — так что тебе легче будет. Его голос прозвучал почти дружелюбно, как будто он действительно предлагал что-то простое, естественное, как будто речь шла о какой-нибудь детской игре. Гарри шагнул вперёд на негнущихся ногах, словно тело уже не принадлежало ему. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас вырвется наружу. Он сглотнул, стараясь не смотреть ни на кого, кроме пола, кроме того места, где только что топтался и плакал Олли. Дэррил нахмурился и сказал уже без своей обычной хохотушки, раздражённо и требовательно: — Давай уже, не тяни. Быстрее начнёшь — быстрее кончишь. Мы что, всю ночь тут сидеть должны? Его голос не был злым, он просто давил, как тяжёлый камень. Слишком будничный, слишком уверенный в том, что Гарри подчинится. Что сломается, как сломались другие. Что станет таким, как надо. Всё в комнате замерло. Время растянулось как тугая резинка. Гарри стоял, не двигаясь, чувствуя, как его собственное дыхание стало прерывистым. Он знал, что следующий шаг будет самым страшным в его жизни. Сердцем, душой, каждой клеткой тела Гарри вдруг понял: нельзя этого делать. Не потому что страшно, не потому что стыдно, а потому что, если он подчинится, если сделает хоть шаг в сторону этого позора, внутри него что-то сломается навсегда. Гарри отчаянно замотал головой. Резко, почти судорожно, будто пытался стряхнуть с себя нечто невидимое, липкое, грязное. В комнате повисла тишина. Смех стих. Шепот оборвался. Даже дыхание затаилось. Дэррил, стоявший с ремнём в руке, удивлённо замер. Прямой отказ. Он настолько выбивался из привычного сценария, что Дэррил даже не сразу нашёлся, что сказать. Словно кто-то внезапно испортил хорошо отрепетированную пьесу. Это ведь работало всегда. Все проходили. Младшие — в слезах, в стыде, в покорности. Даже он сам когда-то прошёл через это. Ему тоже было страшно, тоже было противно. Но он подчинился — потому что так было принято, потому что иначе нельзя. А этот малой вдруг сказал «нет». Без слов, просто головой — но настолько твёрдо, что в этом молчании было больше силы, чем в любом крике. Пауза затягивалась, натянутая, как струна. В комнате стояла тишина, полная напряжения и ожидания. Все взгляды обратились на Дэррила. Все ждали, что он скажет. Он был тут главный. Поэтому Дэррил резко встал. Толкнул стул ногой назад. Подошёл к Гарри, шаги звучали громко на фоне тишины. Наклонился почти вплотную, лицо в лицо, и зло, сквозь зубы прошипел: — Ты что, думаешь, самый особенный, Поттер? Думаешь, лучше всех тут? Лучше меня? А ну быстро на сцену! — Его голос был уже не весёлым, не смеющимся — в нём дрожала ярость. — Нет,— дрожащим тихим голосом выдавил из себя Гарри. Дэррил покраснел от злости, его лицо налилось багровым, губы дрожали от злости. Он резко рванул вперёд, схватил Гарри за локоть — грубо, с силой, сдавив до боли. — На сцену, тварь! — прошипел он сквозь зубы. Гарри вырвался. Резко, с неожиданной силой. И закричал: — Не-е-е-ет! — крик взорвал тишину, отскакивая от стен. Старшие опешили. Переглядывались растерянно. Ситуация явно выходила из-под контроля. — Заткнись, урод! — Дэррил в панике зажал рукой рот Гарри. — Весь приют сюда сбежится сейчас! Но вместо того чтобы замолчать, Гарри, действуя по наитию, сам не понимая, что делает, извернулся и вцепился зубами в пальцы Дэррила. Изо всех сил. Крик боли разорвал комнату. — А-а-а-а! — взвыл Дэррил, отскакивая. — Сука! Он меня укусил! — зашипел он, схватившись за руку, прижимая её к груди. Но не успел он отшатнуться, как к Гарри рванулся другой — Джек Киммел, крупный, крепкий, почти такого же возраста. Он зарычал: — Щенок! Сейчас я тебе… Он схватил Гарри за волосы — но тут же отпрянул, взвизгнув, как обожжённый: — А-А-А-А! РУКИ! РУКИ! — закричал Джек и, оступившись, упал на колени, бешено тряся ладонями. Гарри стоял, тяжело дыша, с сжатыми кулаками, кровь укушенного Дэррила всё ещё блестела на губах. Джек же смотрел на свои руки в ужасе: на коже мгновенно вспухли волдыри, багровые, натянутые, как после ожога. — Что за хрень?! — выдавил кто-то. — Он… он не нормальный… — прошептал Саймон, пятясь к стене. Гарри стоял, тяжело дыша, но не двигался. Его пальцы дрожали, сердце грохотало где-то в горле. Он смотрел на Джека — в ужасе от непонимания. Даже Дэррил, шипящий от боли, затих. Комната вдруг показалась слишком тесной. Слишком тёмной. Воздух стал другим — густым, давящим. Никто не понимал, что это было. Но никто больше не рвался к Гарри. Вспухшие волдыри, блестящие, словно обварённые, покрывали руки Джека, тот всхлипывал, прижимая их к груди. Кожа пузырилась прямо на глазах. Гарри смотрел на это как на кошмар — чужой, непонятный, пугающий. Он не знал, что сделал. Не знал как. Гарри стоял посреди комнаты, тяжело дыша, щеки горели, в глазах — огонь. Его рот был в крови — чужой. Шаги в коридоре стали громче. Кто-то звал: — Что там происходит?! Кто кричал?! — Быстро! — рявкнул кто-то из старших. — Разбегаемся! Всё, всё — валим! Комната взорвалась суетой. Старшие кинулись врассыпную — кто в спальни, кто в туалет, кто еще куда-нибудь. Но Гарри остался. Весь в крови, дрожащий, сжатый в комок ярости, стоял посреди комнаты. И когда в дверь вбежала миссис Лайдон с ночной няней, он уже не кричал. Директор приюта собрала подчиненных в своём кабинете и устроила жесткий нагоняй. Её голос было слышно даже в коридоре — резкий, злой, с угрозами и ультиматумами. О содержании разговора никто из детей точно не знал, но последствия почувствовали сразу. Разогретые начальственным криком, воспитатели, у которых не было своих подчинённых, стали срывать злость на тех, кто был под рукой — на детях. Команды стали громче, хватки — резче, взгляды — холоднее. Ошибки не прощались, провинности — замечались даже там, где их не было. Гарри это почувствовал первым. Он не сделал ничего особенного. Просто вышел из столовой на минуту позже — и получил от миссис Киннан такой окрик, будто сбежал с территории. Остальные — тоже. За разбросанную игрушку, за лишнее слово, за не вовремя вытертый нос. Приют словно сжался, стал теснее, строже. И холоднее. Миссис Лайдон, обычно спокойная, почти материнская, встретила его с лицом каменным, злым. Без слов, без объяснений, схватила за руку и повела по коридору — быстро, без остановок. — Директор ждёт, — сказала она коротко, ни разу не глянув ему в лицо. Воспитатели допрашивали его почти весь день. Сначала — по одному. Потом — в паре. Менялись, как дежурные, будто Гарри был не ребёнком, а подозреваемым в деле, в котором они ничего не понимали. Одни говорили с ним тихо, мягко, с ласковыми голосами, будто пытались вытащить правду из страха: — Гарри, мы же хотим помочь. Скажи честно. Только нам. Ты же понимаешь, что Джеку больно? Другие — срывались. Громко. Резко. Не в силах сдержать раздражение: — Ну говори же, чёрт побери! Что ты с ним сделал?! Это не могло быть просто так! Вопросы повторялись. Крутились по кругу. Они спрашивали: «Ты его ударил?», «Ты использовал что-то? Ложку, палку, нож?», «Это был кипяток? Химия?», «Ты хотел поджечь?». Но никто ничего не понял. Не поняли — и не поверили ни в одно объяснение. Потому что объяснений не было. И сам Гарри — не понимал. Он не знал, как это случилось. Не знал, почему Джек заорал, почему кожа на его руках вдруг вздулась. Не знал, что это было — случайность? Он? Или что-то, что прошло через него? Он не чувствовал злости. Только страх и растерянность. И — что хуже всего — чужеродность. Как будто внутри него что-то появилось. Или проснулось.***
1989 год. Гарри Поттеру девять лет. Он изменился. В его движениях больше не было суеты, взгляд стал твёрже, а реакция — сдержанной. Он уже не бросался на детей за игрушку, не спорил с воспитателями в ответ на резкие слова, не плакал, когда кто-то называл его "странным". Тема усыновления больше не вызывала у него бурю. Он не срывался, не кричал, не убегал из кабинета, если кто-то говорил про "новую семью" или "шанс начать с чистого листа". Он слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — сухие, без эмоций. Правду — ту, что у него есть настоящие родители, — он держал при себе. Не потому что надеялся. А потому что не хотел, чтобы кто-то трогал это. Это было его. Только его. Во всяком случае, они были когда-то. С годами эта мысль не ушла — но изменилась. Раньше она была якорем, сейчас — скорее тенью. Гарри уже вошёл в возраст, когда умел думать, взвешивать, восстанавливать по кусочкам. Что-то помнил. Что-то представлял. Иногда сны, обрывки, запахи — всё перемешивалось. Он не знал, что именно с ним случилось до приюта. Но чувствовал, что это была не просто случайность. Это было что-то другое. Воспоминания из самого раннего детства были смутными. Размытыми и едва уловимыми, как тени за матовым стеклом. Иногда они приходили во сне — короткие, без звука, будто кадры из старой плёнки. Иногда — во время долгих одиноких вечеров, когда Гарри сидел у окна, глядя на закат и сжимая в руках своего старого оленя. В этих образах не было слов, не было объяснений. Он помнил женщину с рыжими волосами. Её лицо размывалось, но руки — нежные, уверенные — качали его на руках, и в этом движении было что-то бесконечно родное. Помнил высокого, подтянутого мужчину в очках — он поднимал Гарри высоко над головой, подбрасывал в воздух и смеялся, и сам Гарри в этих воспоминаниях тоже смеялся — громко, искренне, как уже давно не умел. И ещё — огромная черная собака. Мягкая, тяжёлая, с блестящей шерстью. Пёс наваливался на него всем телом, облизывал лицо, и Гарри хохотал, закрываясь руками. Именно поэтому он не верил, когда ему говорили, что его "нашли на ступенях", что его родители подбросили его в приют. Гарри знал, что отец и мать его любили. Он научился не устраивать истерик. Но всё же… он не научился правильно подавать себя. Те, кто жил в приюте достаточно долго, быстро понимали правила игры. Они видели, как надо себя вести, когда в холле появлялась новая пара — ухоженная, улыбающаяся, с изучающими глазами. Другие дети схватывали это инстинктивно. Кто-то выпрямлял спину. Кто-то натягивал рубашку поаккуратнее. Девочки расплетали и заново заплетали косички. Мальчики репетировали перед зеркалом улыбку — ту, которая должна была понравиться. Гарри всего этого не умел. Его лицо оставалось спокойным. А порой — угрюмым. Не потому что он хотел кого-то отпугнуть. Просто он не прятал эмоций. И не скрывал плохого настроения, если оно было. Если ему было скучно — он смотрел в сторону. Если тревожно — хмурился. Если злился — не притворялся, что всё в порядке. Гарри сидел на корточках во дворе, меланхолично швыряя камушки в нарисованный мелом круг в нескольких футах от себя. Каждый раз, когда попадал точно в центр, он молча стирал круг рукой, отмерял новое расстояние — чуть дальше — и рисовал его снова. Это была его собственная игра, которую он придумал сам. Она не имела названия, не имела правил, кроме тех, что существовали у него в голове. Он играл в неё, когда был один. А один он был почти всегда. Причин, по которым он всегда один, Гарри понять не мог. Он не чувствовал себя ни лучше, ни хуже других ребят его возраста. Казалось бы, они все в равных условиях — всем здесь одинаково паршиво. Над Гарри, конечно, издевались, но ничуть не больше, чем над другими. Тот же Олли прошёл через то мерзкое "посвящение", через которое проходил почти каждый. Гарри отказался. Он не стал проходить посвящение. Просто полез в драку сразу же. И что? Разве это добавило ему уважения? Он знал: любому другому это бы точно прибавило авторитета. Про таких потом шептались, смотрели по-новому, начинали уважать, может, даже бояться. Но только не его. С той ночи, когда произошёл инцидент с Джеком и Дэррилом, прошло уже два года. Но ту чертовщину, что тогда случилась, помнили до сих пор. Может, о ней уже не говорили вслух везде, но пересказывали подробности шёпотом в спальне. Но, когда Гарри проходил мимо, взгляды опускались, разговоры обрывались. Потому что странности на том не закончились, а только начались. Вскоре после «посвящения» на Гарри напали. Джек, залечивший ожоги, и Дэррил, решивший отомстить за неповиновение, подговорили ещё пару подхалимов. Всё было организовано быстро, ловко, будто спланировано заранее. Гарри не успел ничего понять — его схватили и затащили в подсобку, задвинув за собой щеколду. Откуда-то они достали старую парикмахерскую машинку — потрёпанную, шумную, с ржавым корпусом. Ему прижали плечи, зафиксировали голову — и обрили налысо, не торопясь, со смехом и подзатыльниками. Этого им показалось мало, и они сбрили ему брови. Потом начали собирать волосы с пола и приклеивать их обратно канцелярским клеем. — Смотри, всё как было, Поттер, — хохотал Джек, размазывая волосы по голове. — Почти не отличишь, да? Гарри уже слышал о подобных выходках от других детей. Для Сент-Эндрюса это не было чем-то особенно ужасным. Здесь такие вещи считались почти рутиной — воспитанники приюта регулярно придумывали самые изощрённые развлечения, и чем они были жестче и унизительнее, тем дольше о них потом вспоминали. Обритые головы, заполненные дерьмом ботинки, тараканы в постели — всё это давно стало частью здешней жизни. Поэтому Гарри сдержал слёзы. Не потому что не было больно или стыдно, а потому что убеждал себя: не происходит ничего особенного. Это уже было с другими, и теперь просто пришёл его черёд. Он повторял это про себя упрямо, почти механически, чтобы не дрогнуть, не доставить им еще больше удовольствия. Только где-то внутри, очень глубоко, за этим спокойствием всё-таки росло нечто другое — глухая, тяжёлая тень. Странность проявилась позже — утром, когда Гарри встал с кровати и пошёл умываться. Он машинально взглянул в зеркало над раковиной… и застыл. Волосы. Его волосы — черные, густые — были на месте. Не короткие щетинки, не залысины, не клочья клея, а полноценные ровные волосы, будто никто и не прикасался к ним. Даже брови — те, что сбривали со смехом и издёвкой, — выросли заново. Чёткие, как прежде. Он провёл рукой по голове, потом по лицу, медленно, будто боялся, что прикоснётся к чему-то инородному. Ничего. Всё было… как всегда. Как до всего этого. Джека и Дэррила, которые с утра готовились к новой порции веселья — подколам, тычкам, насмешкам — это потрясло. Увидев Гарри за завтраком, они замерли, переглянулись. Потом Джек встал из-за стола, подошёл ближе, как будто хотел убедиться, что не ошибся. Он смотрел прямо на волосы Гарри — густые, ровные, лежащие как всегда. Провёл взглядом по бровям. Не сказал ни слова. Просто развернулся и ушёл, нахмурившись. Дэррил остался сидеть, уставившись в тарелку. Ложка дрожала у него в руке. С этого утра оба ходили хмурые, растерянные, напряжённые, будто ожидали чего-то. Кроме них были и другие — те, кто не был частью той подсобной сцены, кто не видел всего своими глазами, а потому воспринимал происходящее скорее как байку, преувеличение или совпадение. Они решили сами испытать его на прочность. На этот раз без особых затей — они принялись вымогать у Гарри деньги. Конечно, никаких денег ни у кого из воспитанников приюта быть не могло. Но это никого не смущало. Деньги ведь есть у воспитателей. Попроси. Займи. Укради. Найди. Где хочешь — главное, чтобы принес. Гарри выслушал их хмуро, не перебивая. Смотрел исподлобья, неподвижно, будто решая, стоит ли вообще что-то говорить. Потом сквозь зубы сказал: — Раз вы сами знаете, где взять деньги, то какого хрена пристали ко мне? Такую наглость они, конечно, стерпеть не могли. Позже, когда коридор опустел, а воспитатели ушли пить чай, они подкараулили Гарри у лестницы. Обошлись без крика, без предупреждения. Один толкнул его в плечо, другой сразу ударил кулаком в живот. Гарри согнулся, но не упал. Кто-то схватил его за ворот, потащил к стене. Завязалась короткая, жесткая драка — хаотичная, злая. И вдруг Крис, который был у них заводилой, неожиданно споткнулся. Он как-то нелепо взмахнул руками, будто потерял равновесие на ровном месте, и с глухим стуком рухнул на пол. Остальные замерли. Кто-то успел хмыкнуть — мол, сам виноват, — но замер, глядя на Криса. Что-то было не так. Крис поднял голову. Его глаза — оба — смотрели в разные стороны, бессмысленно, мутно. Изо рта потянулась тонкая нить слюны, он что-то прошептал неразборчиво и попытался встать. Колени дрожали, руки не слушались. Он потерял равновесие, сделал шаг — и тут же упал снова, словно запутавшись в собственных ногах. Он выглядел так, словно забыл, как ходить. Парни переглянулись. Даже те, кто ещё секунду назад был готов добивать Гарри. Они посмотрели на Криса — и медленно, почти синхронно отступили. Испуганные и растерянные они попытались привести в чувство своего вожака. Гарри тем временем по-быстрому убрался прочь. Крис так и не пришёл в себя. Сначала все думали, что это временно — что он просто испугался, ударился, перенервничал. Но время шло, а ничего не менялось. Он не мог попасть ложкой в рот во время еды — каша размазывалась по лицу, ложка дрожала в руке. Он продолжал падать на ровном месте, пытался войти в закрытые двери, натыкался на стены. Глаза его продолжали блуждать, не фокусируясь ни на чём. Один смотрел влево, другой вверх. Казалось, он не узнаёт даже знакомые лица. Иногда он что-то бормотал себе под нос, бессвязное, тихое. Иногда — просто сидел, глядя в одну точку. Его осматривали врачи. Куда-то возили — в медцентр. Говорили, что проведут обследование, что разберутся. Но ничего не нашли. Ни черепно-мозговой травмы, ни воспаления, ни инфекции. Никаких следов. Медики хмурились, качали головами и разводили руками. И не могли сказать абсолютно ничего. Бедолагу в конце концов куда-то увезли насовсем. Говорили — в какую-то клинику. То ли для душевнобольных, то ли для умственно отсталых. Директор приюта, понятное дело, снова вызвала Гарри. Он сидел на том же самом стуле, в том же душном кабинете, под тем же жужжанием потолочного вентилятора. Сначала — увещевания, мягкие слова, попытки говорить спокойно: «Гарри, мы просто хотим понять…» Потом — вопросы, повторяющиеся, будто заезженная пластинка: «Что на самом деле произошло? Ты же был там. Ты всё видел. Ты что-то знаешь». А потом снова крики и угрозы. Все то же самое, что и два года назад, когда Джек обжёг себе руки. Гарри хмурился, смотрел в сторону. Отвечал нехотя, коротко, упрямо. Он говорил, что ничего не видел. Что ничего не понял. Что Крис просто упал. На самом деле Гарри было не по себе от произошедшего. Он не чувствовал торжества, не ощущал победы — совсем наоборот. Когда Крис упал, когда начал бормотать с перекошенным лицом, когда не смог встать, у Гарри внутри что-то сжалось. От чувства, которое он не мог толком назвать. Он вовсе не хотел, чтобы с Крисом случилось то, что случилось. Да, Крис был сволочью. Да, он хотел избить его, унизить. Но Гарри не желал ему вот этого вот. Он вспоминал, как Крис пытался встать, как шлёпался на пол, как дрожала у него рука с ложкой в столовой. Вспоминал и чувствовал внутреннюю тяжесть — как камень в животе. Гарри не был виноват и не знал, как это случилось. Но всё равно чувствовал, что это из-за него. Из-за того, что что-то в нём есть. О Крисе поговорили ещё несколько дней — вполголоса, с напряжённым смешком, пытаясь пошутить над тем, что на самом деле никого не смешило. Кто-то строил догадки, кто-то пускал слухи о странных болезнях, кто-то уверял, что всё это он придумал, чтобы сбежать. А потом говорить перестали и забыли.***
Лето 1991г. Хогвартс. Минерва Макгонагалл отложила письма и подошла к массивной пыльной книге на отдельной подставке у стены. На корешке простыми, но чёткими буквами было выведено: "Регистр учащихся". В этой книге хранились имена всех детей, которые должны были поступить в Хогвартс. Они появлялись здесь сами — никто не записывал их вручную. Это происходило с момента рождения, когда у младенца впервые пробуждалась магия, пусть даже незаметно для окружающих. Минерва развернула книгу на нужной странице и медленно повела пальцем по списку. Сорок два имени. Цифра привычная. В какие-то годы первокурсников было больше, в другие меньше. Минерва уселась обратно за стол, аккуратно потянула к себе «Регистр учащихся» и начала привычную работу — сверку. Перо скользило по её собственному списку, галочки появлялись одна за другой. Имя за именем, фамилия за фамилией. Всё чётко, всё на месте. Каждого ребёнка она проверяла с особым вниманием: сверяла дату рождения, адрес, степень осведомлённости семьи о магии. В отдельных случаях делала пометки: «нужен сопровождающий», «маггловское происхождение» — «обязательно подробное объяснение». Она работала быстро, но не небрежно. За столько лет рассылка писем стала для неё почти рутинным процессом. Ритм знакомый, как дыхание. Имя — отметка. Имя — адрес. Имя — пометка. Всё шло как обычно. Никаких сюрпризов, никаких тревожных звоночков. И только в самом конце, когда список был почти закончен, она на секунду замерла, перо зависло в воздухе. Мысль как тень скользнула по краю сознания: а не должен ли быть ещё кто-то? Но она тут же прогнала её прочь. — С чего бы это, — сказала себе Минерва. И, перевернув последнюю страницу, она начала аккуратно складывать конверты с адресами, не зная, что письмо для Гарри Поттера так и не будет написано.***
Октябрь 1994 года. Приют Сент-Эндрюс. Гарри Поттеру было четырнадцать — по крайней мере, так было записано в его личном деле. Среди прочих отличий от остальных детей было одно, которое особенно болезненно напоминало ему о том, что он не такой, как все: он не знал своего дня рождения. Его никто не знал. Когда Гарри попал в приют, то после медицинского осмотра ему в записях поставили приблизительный возраст и «назначили» дату рождения. 10 октября 1980 года. День, выбранный совершенно произвольно, просто потому что в документах должна была стоять какая-то цифра. В приюте, конечно, дни рождения отмечали, хоть и скромно. Сиротам не от кого получать подарки, а воспитатели никогда не были достаточно близки с детьми, чтобы превращать дни рождения во что-то особенное. Обычно это был кусочек торта за ужином, дежурное «поздравляем» — и на этом всё. Но даже эти куцые знаки внимания его раздражали. Он не желал отмечать фальшивую дату и считал, что лучше обойтись вообще без неё. Вот и сейчас, когда ему подали тарелку с куском торта и маленькой открыткой с поздравлением, Гарри пожал плечами и отказался: — Спасибо, не хочу. Фил Болдман, худощавый парень с вечно голодными глазами, тут же оживился: — Ну если ты не возражаешь, тогда я заберу это себе. Не успел он протянуть руку, как тут же подскочили другие. Началась толкотня — кто-то тянул тарелку к себе, кто-то пытался урвать кусок рукой прямо с неё, раздались возмущённые выкрики: — Эй, я первый сказал! — А я ближе сидел! — Дели пополам, жмот! Гарри скривился, глядя на эту сцену. Как вороны на помойке, подумал он. Вырывают куски друг у друга. Объявление о походе в кино появилось неожиданно — простой лист бумаги на доске объявлений в холле. Никаких предварительных разговоров, никаких обещаний. Просто список из двадцати имен и время — 15:00. Среди этих имен, к своему удивлению, Гарри обнаружил и своё. Миссис Уоллис, новая заместительница директора, прибывшая в приют всего месяц назад, стояла у выхода, сверяя список. На ней был строгий серый костюм и такое же серое выражение лица — ни намека на улыбку, лишь профессиональное спокойствие. — Всем внимание, — сказала она, поднимая руку. — Сегодня администрация приюта организовала для вас культурное мероприятие — просмотр нового фильма. Все расходы уже оплачены благотворительным фондом. Ожидаю образцового поведения. Никаких выкриков, никакой беготни в кинотеатре, никаких приставаний к кому бы то ни было. Кто-то тихо хмыкнул, кто-то закатил глаза. Когда они выстроились в шеренгу, Гарри оказался почти в самом конце. Фил Болдман, стоявший прямо перед ним, обернулся и прошептал: — Говорят, фильм про тюрьму. Интересно, специально для нас выбирали? Чтобы мы знали, что нас ждет. Гарри пожал плечами. Его не особенно волновало, что они будут смотреть. Важнее было просто выбраться из серых стен приюта, увидеть что-то новое, вдохнуть воздух, не пропитанный запахом казенной столовой и хлорки. Дорога до кинотеатра заняла около двадцати минут. Они шли через район с кирпичными домами, пабами на углах и маленькими магазинчиками. Люди, проходившие мимо, бросали на них мимолетные взгляды — некоторые с жалостью, некоторые с неприязнью, будто сама их группа была чем-то заразным. Гарри шел, засунув руки в карманы, изредка поглядывая на витрины. Он заметил, что на одной из них мелькнули забавные фигурки — что-то среднее между совами и львами. Странно знакомые, будто он видел их в каком-то сне. Но стоило ему задержать взгляд, как миссис Уоллис окрикнула: — Поттер! Не отставать! Когда они подошли к кинотеатру, Гарри впервые за день почувствовал что-то похожее на интерес. Огромный плакат фильма "Побег из Шоушенка" висел над входом. Мужчина с усталым взглядом, дождь, решетки — все это казалось... правильным. Чем-то, что он должен увидеть. С самого начала сеанса стало ясно, что тишины не будет. Приютские, как всегда и везде, оказались самыми шумными в зале. Каждый считал своим долгом громко прокомментировать любой неожиданный сюжетный поворот, часто используя нецензурную лексику, что вызывало волны недовольного ропота остальных зрителей. Миссис Уоллис постоянно шикала, грозила пальцем и периодически перемещалась по залу, пытаясь утихомирить самых буйных. Впрочем, ее усилия имели лишь временный эффект. Стоило ей успокоить одну группу подростков, как в другом конце зала вспыхивал новый очаг шума. Сам фильм Гарри показался скучным, и он пару раз чуть не заснул. Непонятно, из-за чего вокруг такой восторг? Он мимоходом отметил про себя, что тюрьма в этом фильме слишком сильно напоминает Сент-Эндрюс. И что за идиотский план побега главного героя из тюрьмы? Двадцать лет пробивать стену камеры молотком, да так чтобы охранники этого не заметили? Ну-ну... Но все же кое-что Гарри впечатлило. Когда герой наконец выбрался из тюрьмы через канализационную трубу и стоял, омываемый дождем, раскинув руки, у Гарри неожиданно защемило сердце. На мгновение он забыл о всех нелепостях сюжета, о неправдоподобности плана побега, о наигранности актеров. Он просто представил самого себя — стоящим где-то далеко от опостылевшего приюта Сент-Эндрюс, под дождем, под открытым небом, совершенно свободным. За последние годы Гарри сильно окреп и физически, и морально. Его уже давно никто не трогал — он обзавелся резким нравом, быстрой реакцией, сбитыми костяшками кулаков, а тяжелый взгляд исподлобья сулил неприятности даже тем парням, что были сильнее, крупнее и старше его. И все же он всем сердцем ощущал, что ему тут не место. Что где-то его ждет другая, настоящая жизнь. Вернувшись из кинотеатра, Гарри обнаружил, что мысль об уходе на свободу не оставляет его. Она пустила корни где-то глубоко внутри и теперь разрасталась, заполняя все его существо. Приют — это не тюрьма, и удрать отсюда проще простого. Некоторые ребята так и делали регулярно — выпить, покурить, встретиться с девчонками из соседней школы. Но всегда возвращались. Потому что... а куда еще идти? Вот в чем была загвоздка. Где жить? На что существовать? Вечером Гарри сидел во дворе на скамейке. Рядом с ним лежали несколько деревянных брусков, аккуратно выпиленных из старой оконной рамы, которую он нашел в подсобке. В руках он держал один из них и старым перочинным ножом неторопливо выстругивал палочку. Он сам не знал зачем. Просто в какой-то момент ему на ум пришла какая-то палка. Руки словно сами знали, какая форма должна получиться, хотя сознательно он не мог объяснить, для чего нужен этот предмет. Стружка падала на землю, кружась в теплом вечернем воздухе. Гарри работал сосредоточенно, с той особой тщательностью, которая бывает только тогда, когда человек делает что-то важное, даже не понимая до конца, почему это важно. Палочка постепенно приобретала форму. Один конец оставался толстым, образуя что-то вроде рукояти, другой сужался, становился изящнее. Когда Гарри проводил пальцами по гладкой поверхности, ему казалось, что дерево слегка теплеет под его прикосновением, хотя разумом он понимал, что это просто игра воображения. Рядом с ним на скамейку уселись Кайл и Олли. Они о чем-то оживленно говорили, не обращая внимания на Гарри. Он не собирался подслушивать, но разговор велся буквально в полуметре от него, так что Гарри невольно прислушался. — ...прямо сегодня, представляешь? — говорил Олли, активно жестикулируя. — Пока мы все в кино были. — И кто его забрал? — спросил Кайл, щурясь на заходящее солнце. — Да я не видел. Гарри перестал строгать и поднял взгляд: — О ком вы? Кайл и Олли словно только сейчас заметили его присутствие. Кайл дернул плечом. — Да о Маркусе Конингтоне. Его сегодня кто-то усыновил, пока мы в кинотеатре были. — Маркус? — удивился Гарри. — Ему же скоро восемнадцать. Кому он нужен? — Вот и я о том же, — кивнул Олли. — Говорят, что какие-то доходяги. Мужик был весь помятый, в дешевом костюме, от которого за милю несло перегаром. А женщина вообще какая-то дерганая, с потрескавшимися губами и желтыми зубами. Гарри нахмурился: — Странно. Зачем кому-то вообще брать взрослых парней? Олли пожал плечами: — Не знаю, но воспитатели шептались, что Маркуса взяли только для того, чтобы получать пособие на него. Ну, вроде как власти платят деньги тем, кто берет приемных детей к себе. А если ребенок уже почти взрослый, с ним и проблем меньше, и выглядит это все как благородный поступок. Кайл вдруг оживился: — Ну а что, это же здорово! Всем хорошо. Воспитателям чем нас меньше, тем лучше, доходягам лишние деньги, а самому Маркусу свобода. — А как он выглядел, когда его забирали? — спросил Гарри. — Не сопротивлялся? — Нормально Маркус выглядел, — сказал Олли. — Доволен был как слон. Еще бы, отсюда-то свалить. — А что ты делаешь? — вдруг спросил Кайл, кивнув на деревянные бруски. Гарри на секунду замешкался. Он не хотел объяснять, что делает палочку просто потому, что ему так захотелось, без всякой практической цели. — Да так, — пожал он плечами. — Просто строгаю. — Похоже на волшебную палочку, — неожиданно сказал Олли, и Гарри на мгновение застыл. — Как в тех фильмах про магов, помните? — Херня это все, — фыркнул Кайл, но с любопытством посмотрел на работу Гарри. — Хотя получается неплохо. Зачем тебе? — Сам не знаю, — честно ответил Гарри. — Просто чтобы заняться чем-нибудь. — Скукота, — протянул Кайл, растягиваясь на скамейке. Олли снова оживился: — Это ничего, на днях повеселимся! Вы забыли, что ли? Посвящение! Гарри медленно положил недоструганную палочку рядом с другими брусками. Он помнил то чувство — смесь страха, унижения и бессилия. Помнил, как что-то внутри него взорвалось, и он нашел в себе силы сопротивляться. Но не все были как он. Некоторые, как Олли, просто терпели, надеясь, что все закончится поскорее. Глядя на Олли сейчас, Гарри с трудом узнавал в нем того напуганного мальчишку. Олли заматерел, впитал в себя все дерьмо Сент-Эндрюса, переварил и приспособился, в отличие от Гарри. Он не просто принял правила игры — он сам теперь их устанавливал. В его глазах, когда он говорил о "посвящении", была та же жестокая радость, что когда-то Гарри видел у Дэррила и Джека. Хотя в Сент-Эндрюсе хватало и других мерзостей, само "посвящение" не было неотъемлемой их частью. Оно было личным развлечением старших, традицией, которую кто-то когда-то придумал и которая передавалась из поколения в поколение. Но не чем-то обязательным или священным. Гарри, глядя в сторону, сказал спокойно: — В этом году посвящения делать не будем. Олли хмыкнул: — Ну ты и в прошлом году не участвовал. Тебя никто не заставляет, не хочешь — не надо. Мы сами справимся. — Я не сказал, что не хочу участвовать. — Гарри вперил в него взгляд. — Я сказал — посвящения не будет. Вообще. Выбростьте из головы эту уродскую идею. Парни удивленно переглянулись, и Кайл сказал: — Да ты чего? Это же традиция! Мы все это проходили! Гарри покачал головой: — Я не проходил. И младшие не будут в этом году. Олли скривился: — Да пошел ты! Раскомандовался тут... Я уже поговорил с Ричи и Саймоном. Все согласны, кроме тебя. Гарри неожиданно перехватил нож и со всей силы вонзил его в скамейку рядом с Олли. Тот дернулся, отшатнувшись. Гарри со злостью произнес: — Ричи и Саймон пусть хер друг другу дрочат. Я сейчас с тобой говорю. Попробуешь устроить что-нибудь у меня за спиной, я тебе сам устрою посвящение. Ты, Олли, уже небось забыл, как сам скакал с голой жопой?! Тебе напомнить?! Олли побледнел. Его лицо словно окаменело, а в глазах мелькнул настоящий страх. Да, он прекрасно помнил тот вечер, хотя обычно старался не думать о нем. Помнил унижение, беспомощность, ужас — все то, от чего он пытался убежать, превратившись из жертвы в мучителя. Кайл растерянно переводил взгляд с одного на другого. Угроза в словах Гарри была настолько осязаемой, что даже он почувствовал ее. Они молчали. Гарри поднялся со скамейки и встал прямо напротив Олли. Подняв нож, он пристукнул его лезвием по щеке Олли и сказал, недобро глядя ему в глаза: — Ты меня знаешь, Олли. Я тебе сказал. Ты услышал. Потом не говори, что я не предупреждал. Гарри уходил, спиной ощущая растерянные, злые взгляды. Да плевать. Все равно они с Олли и Кайлом так и не стали хорошими друзьями за все эти годы. Даже несмотря на то, что спали в одной комнате. А игнорировать чужое мнение Гарри научился как никто другой. Он шел по двору приюта, крепко сжимая в руке свои деревянные заготовки. Солнце уже почти село, окрашивая старое кирпичное здание в теплые оранжевые тона. Где-то на заднем дворе младшие ребята еще играли в футбол, их голоса доносились приглушенно, словно из другого мира. Гарри всегда чувствовал себя чужим в приюте. Не просто одиноким — многие здесь были одиноки. Нет, он чувствовал себя человеком из другого места, случайно оказавшимся здесь. Как будто где-то существовал настоящий мир, к которому он принадлежал, мир, где его ждали настоящие друзья, настоящая семья, настоящая жизнь. Из-за этого чувства Гарри никогда по-настоящему не стремился влиться в приютское сообщество. Не участвовал в общих играх, не делился секретами, не создавал крепких союзов. У него не было настоящих друзей в Сент-Эндрюсе, только знакомые, с которыми он поддерживал нейтральные отношения. История, однако, получила продолжение уже на следующее утро. Прямо с утра к ним в комнату ворвались учитель физкультуры мистер Франклин и воспитатель Хиггинс и устроили обыск. — Подъем! — рявкнул мистер Франклин. — Все встали и отошли к стене! Мальчики, ошеломленные внезапным вторжением, начали медленно выбираться из-под одеял. Некоторые протирали глаза, другие в замешательстве переглядывались. — Шевелитесь! — подгонял их Хиггинс, пожилой воспитатель с лицом, испещренным морщинами. — К стене, я сказал! Гарри проснулся мгновенно. Годы в приюте научили его быстро реагировать на любую опасность. Он сразу понял, что происходит и кто за этим стоит. Олли. Сволочь наверняка пожаловался воспитателям, что Гарри угрожал ему ножом. Он спокойно смотрел, как они переворачивают матрасы, шарят в карманах одежды, открывают прикроватные тумбочки. Нож Гарри не прятал, в этом не было нужды. Он лежал в тумбочке. Когда до него дошла очередь, Гарри сосредоточился. Он уже делал подобное раньше, но каждый раз это требовало максимальной концентрации. Когда Хиггинс склонился над тумбой, Гарри, глубоко вздохнув, подумал о ноже, направил свои мысленные усилия на тумбу. Хиггинс открыл полку и пошарил внутри. Ничего не найдя, он принялся за одежду Гарри. Гарри едва заметно выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит. Это снова сработало. Он не совсем понимал, как именно, но каким-то образом он мог делать так, чтобы люди не видели определенные вещи. Не всегда и не со всеми предметами это получалось. Но в некоторой степени Гарри научился использовать свои необьяснимые способности После тщательного обыска тумбочки, матраса и всей одежды Гарри Хиггинс выпрямился с раздраженным видом. Его морщинистое лицо еще больше сморщилось от досады. — Отдай нож, Поттер, — потребовал он, глядя Гарри прямо в глаза. — Кто вам сказал, что у меня есть нож? — Неважно, кто сказал. Я знаю, ты его спрятал. Гарри пожал плечами с видом полной невинности. — Не пойму, о чем вы говорите. Вы же сами все перетряхнули. Гарри бросил быстрый взгляд в сторону Олли. Тот стоял бледный и смотрел в другую сторону, явно избегая встречаться с ним глазами. Даже Кайл выглядел неуютно, переминаясь с ноги на ногу. Гарри недобро усмехнулся про себя. С Олли нужно разобраться. Не потому что Гарри так уж зол. Просто если этого говнюка не проучить, то можно ждать новых гадостей в свой адрес. В приюте нельзя позволять безнаказанно на себя стучать – это закон, который знают все. Тех, кто жалуется воспитателям, обычно ждет расплата, и Олли знал это. А вот того, что обыск ничего не даст, он явно не ожидал. Он, небось, думал, что у Гарри будут крупные неприятности и ему будет не до Олли. Мистер Франклин подошел к ним, окинув комнату последним проверяющим взглядом. — Ничего? — спросил он Хиггинса. — Ничего, — подтвердил старый воспитатель с разочарованием. Франклин повернулся к мальчикам, стоящим у стены: — Ну ладно. На этот раз обошлось. Но имейте в виду, мы будем следить за вами внимательнее. Особенно за тобой, Поттер. Воспитатели вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. Как только их шаги стихли в коридоре, Гарри медленно повернулся к Олли. Тот продолжал смотреть в сторону, делая вид, что занят сбором своих разбросанных вещей. На его лице читалась растерянность и страх – план не сработал, и теперь он был полностью уязвим перед Гарри. Когда воспитатели ушли и комната погрузилась в напряженную тишину, все занялись уборкой разбросанных вещей. Гарри не спеша заправлял кровать, а затем, словно только что вспомнив что-то, обернулся. — Эй, Олли, знаешь, что... Вчера кто-то оставил в ванной мусор. Давай приберемся там. Фраза прозвучала буднично, почти дружелюбно, но Олли сглотнул, мгновенно побледнев еще сильнее. Все остальные понимающе переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то вообще не обратил внимания. Все прекрасно знали, что Гарри имел в виду. Отказ от предложения "прибраться в ванной" был неприемлем. Отказ означал слабость и трусость. Отказ означал нарушение неписанных традиций и понятий, которые в Сент-Эндрюсе соблюдались намного строже официальных правил. Все это Олли понимал, а потому, помявшись, он последовал за Гарри. Гарри не спеша направился к выходу из спальни, и Олли, сглотнув, поплелся за ним. Коридор второго этажа был залит утренним светом из высоких окон, но атмосфера оставалась гнетущей. Линолеум под ногами скрипел от старости, а на стенах местами облупилась краска. Навстречу им попался Тимми Харрис, один из младших. Увидев мрачное лицо Гарри и бледного Олли, плетущегося следом, мальчик быстро отвел взгляд и прижался к стене, пропуская их. Все в приюте умели читать такие знаки. У поворота к ванной им встретилась группа девочек, болтавших о чем-то своем. Заметив процессию, они замолчали и с любопытством проводили их взглядами. Одна из них, рыжая Сара, даже хмыкнула — видимо, догадавшись, что происходит. Гарри шел размеренно, не торопясь, руки в карманах. Его походка была спокойной, но в ней чувствовалась неумолимость. Олли позади него выглядел как приговоренный, идущий на казнь. Дверь в ванную была приоткрыта. Оттуда доносились голоса и плеск воды — кто-то умывался. Гарри толкнул дверь и вошел. В ванной находились двое старшеклассников — Марк Уилсон и Дэнни Кук. Они стояли у раковин, чистили зубы и обсуждали вчерашний футбольный матч по телевизору. — Марк, Дэнни, — спокойно сказал Гарри. — Идите прогуляйтесь. Парни переглянулись. Марк выплюнул пену от зубной пасты и окинул взглядом Гарри, затем Олли, стоящего в дверях с видом смертника. — Понятно, — коротко кивнул Марк. Они быстро собрали свои вещи и направились к выходу. Проходя мимо Олли, Марк похлопал его по плечу — жест понимания и сочувствия одновременно. Гарри вышел из ванной спустя пять минут, все такой же мрачный и хмурый, и, потирая сбитые кулаки, вернулся обратно в спальню. Олли остался в ванной, приводить себя в порядок. Собственно, для таких дел ванная подходила лучше всего. После "уборки" можно быстро смыть кровь с отрихтованной рожи, а если возникнут проблемы с воспитателями, всегда можно сказать, что никто никого не бил. Парень просто поскользнулся на мокром полу и долбанулся об раковину. С кем не бывает? В общем-то, по меркам Сент-Эндрюса не произошло почти ничего. В ванной тут "прибирались" почти каждый день, а иногда и не один раз. Это был абсолютно привычный и всем понятный способ разрешения мелких конфликтов. Для Гарри самым страшным было вовсе не то, что ему приходится кого-то избивать. Он уже давно привык к потасовкам, умел терпеть боль, и вид крови его не пугал. А то, что справедливость никого не волновала. Даже на то, что Олли мелкий мерзавец, ничтожество и стукач, всем было по большому счету плевать. Если бы он был быстрее, сильнее и решительнее, то это он выходил бы сейчас из ванной с видом победителя. Он бы позже устроил младшим детям то мерзкое "посвящение" и продолжил бы дело Дэррила и Джека. Характер, принципы, мораль — все это не имело никакого значения. Важна была только способность причинить боль и готовность её терпеть. Олли сегодня был избит не потому, что он плохой, а потому, что слабый. А если бы завтра он вдруг стал сильнее Гарри, то роли поменялись бы местами. Именно поэтому Гарри тошнило от этого приюта. Вечером Гарри лежал на своей койке, уставившись в потолок. Вокруг него сопели и ворочались остальные, но сам он не мог уснуть. В голове крутились мысли о Маркусе Конингтоне и о том, как легко тот вырвался из этого места. "Четыре года, — думал Гарри. — Еще четыре чертовых года в этой дыре". Он перевернулся на бок, стараясь не скрипнуть пружинами матраса. Идея, которая зародилась вчера, теперь не давала ему покоя. Те доходяги взяли Маркуса не из любви к детям — им были нужны деньги. Пособие за усыновление. А сам Маркус, понятное дело, им нахрен не сдался. "А что, если взять дело в свои руки? — подумал Гарри. — Что, если не ждать, пока кто-то меня выберет, а самому найти нужных людей и предложить им сделку?" Идея казалась простой до гениальности. Найти какую-нибудь бедную семью или одинокого человека, которым нужны деньги. Предложить им оформить усыновление — они получат свои пособия, а он получит свободу. Всем выгодно. Все, что требуется Гарри, — это койка и тарелка еды в день. Он размышлял, что на выходные, когда их отпустят в город, нужно, не теряя больше ни одного дня, начать поиски. Может, стоит поспрашивать каких-нибудь работяг с завода? А что, если пожилую пару? Кому еще могут быть сильно нужны деньги? Вряд ли это пособие будет серьезной суммой, поэтому надо искать людей бедных. Гарри мысленно перебирал варианты. Пенсионеры — хороший вариант. У них мало доходов, а дополнительные деньги от государства за приемного ребенка могли бы серьезно помочь. К тому же они обычно не слишком активны, не будут совать нос в его дела или требовать "семейного общения". Рабочие с завода тоже подходили. Особенно те, кто потерял работу или получает гроши. Но с ними могли быть проблемы — некоторые любят выпить, а пьяный человек непредсказуем. Одинокие женщины средних лет? Возможно. Особенно те, кто живет на пособие по безработице. Но они могли оказаться слишком назойливыми, захотеть играть роль заботливой матери. "Главное, — думал Гарри, — чтобы они понимали суть сделки. Я им не сын и не внук. Я — источник дохода. Они получают деньги, я получаю крышу над головой и свободу. Никаких сантиментов, никаких "семейных ценностей". Чистый бизнес". Чем больше он думал об этом, тем сильнее хотелось вскочить и отправиться на поиски. Не дожидаясь выходных. Не дожидаясь даже утра, прямо сейчас встать, одеться и сбежать! Гарри сжал кулаки под одеялом, чувствуя, как внутри все кипит от нетерпения. Каждая минута в этом месте казалась потерянной зря. Каждый час — украденным из его настоящей жизни, которая ждала где-то там, за стенами Сент-Эндрюса. Постепенно мечты о свободе размывались, сливаясь с дремотой. Гарри представлял себе свою собственную комнату — небольшую, но свою. Где он сам решает, когда ложиться спать и когда вставать. Он мечтал о завтраках — не об этой серой безвкусной каше, которую здесь подавали каждое утро вот уже много лет подряд, а о том, что сам выберет. Может быть, хлеб с маслом. Или бекон. Или вообще ничего, если не захочется есть. О том, как будет ходить куда хочет, не спрашивая разрешения. Как будет покупать себе одежду — не ту, что выдают в приюте, поношенную и чужую, а новую. Свою. О том, как вокруг не будет завистливых, жадных, наглых, опостылевших приютских рож — людей, которых он презирает, но с которыми ему приходится жить бок о бок. Эти простые, обыденные вещи казались ему верхом роскоши. Мечты становились все более туманными, сознание погружалось в дремоту. Звуки спящего общежития — сопение, поскрипывание кроватей, чье-то бормотание во сне — превращались в белый шум. И наконец Гарри заснул, все еще думая о свободе.
