Hush, Don't Say a Word / Тише, не говори ни слова

Эндрю

Эти ранние часы — пограничное пространство, серое и полное потенциала. Эндрю ждёт, когда кофеин разобьётся в его венах, и делает глоток, словно из шприца. Кевин стоит перед огромным панорамным окном, его лицо искажено от разочарования. Эндрю оставляет его наедине с тихим раздражением, потому что рано или поздно оно выплеснется наружу. Так всегда бывает. — Не мог бы ты завязать мне галстук? — говорит Кевин, спустя ещё несколько минут созерцания серого пейзажа. Он указывает на галстук, безвольно свисающий с его шеи. Эндрю приподнимает бровь. Это такая жалкая картина. — Тебя что, никто не учил? — спрашивает Эндрю, но с грохотом ставит свой кофе на гранитную столешницу. «Какого черта ты хочешь пойти на похороны Рико Мориямы?» Эндрю думает, но не спрашивает, пересекая комнату и натягивая шелковистую материю. Это ужасная идея, потому что половина мира «Экси» считает, что Рико убил кто-то из Кевина, Эндрю или Нила. Это ужасная идея, потому что Морияма оставили Сета одурманенным наркотиками в грязном стойле, где он задыхался. Это ужасная идея, вот почему Кевин не может пойти один. — Меня научили, — говорит Кевин, напряжённый, как его накрахмаленная рубашка. — Я просто… — Кевин сгибает свою изуродованную левую руку. Пальцы никогда бы не справились с чем-то таким скользким и мягким, как галстук. — Я больше не могу, — говорит Кевин и фыркает, издавая тихий смущённый звук. Эндрю скрещивает концы, сначала над, а потом под. В этом и заключалась ирония Кевина Дэя, а также его трагедия. Вот он, Кевин, в чёрном с ног до головы, одевается на похороны человека, который бил его до тех пор, пока костяшки пальцев не хрустели, как кукуруза. Он не останавливался, — сказал врач, прощупывая мякоть. Он не останавливался, не так ли? Рико не останавливался, пока Кевин Дэй не научился держать ракетку или завязывать галстук. Эндрю протягивает широкий конец через центр, вниз, через узел. - Почему? — спрашивает Эндрю, затягивая узел и выравнивая его по центру. Кевин не отвечает. Иногда нечего сказать. В эти дни всё кажется ненастоящим. Все дни после того, как тело Рико лежало под светом прожекторов, а Сет словил передозировку в ванной, были перенасыщены событиями. Эндрю едва может смотреть на них, потому что происходит слишком много всего, и он не может это переварить, но он должен, потому что его мозг — это камера, а память — это не опция. И поэтому его клетки тонут в драме, его глаза перенапряжены, но он стискивает зубы и принимает это. Потому что ему нужно сохранить их в безопасности. Те, кто спит в собачьей куче одеял и делит с ним ДНК на полу в его гостиной. Те, кто каким-то образом дотянулся до идиота в соседней комнате. Его кролик, который не убегает. Эндрю расправляет воротник Кевина. - Дорога займёт шесть часов. Поехали.

***

Две башни Вестминстерской церкви стоят плечом к плечу, облицованные мягким серым кирпичом. Деревья сверкают в ярком зелёном свете дня; Западная Вирджиния не заточена в порочном круге высокого и низкого давления. Небо ясное, солнце яркое, и мир бодрствует. На краю участка фургоны, съёмочные группы и широкоугольные объективы фиксируют происходящее с разрешённого законом расстояния. У Эндрю мурашки бегут по коже от мысли о том, что всё может пойти не так. Его взгляд скользит по прочному камню и единственному легкому выходу. Вестминстер — это церковь, построенная для того, чтобы выстоять. Скорбящие поднимаются по каменным ступеням и проходят через тяжёлые деревянные двери. Мрачные цвета вороньего крыла соответствуют случаю: вороны слетаются на вскрытие, и каждое тело кажется чернильным пятном на ослепительно зелёном фоне. — Нам не обязательно это делать, — говорит Эндрю Кевину, который остановился у лестницы. Они ехали сюда шесть часов, но Эндрю был настроен решительно. — Если мы развернёмся сейчас, мне не придётся слушать, как люди лгут о том, каким замечательным человеком он был. Кевин вздрагивает, но ничего не говорит. Никто не ожидает, что они будут здесь. Как только кто-нибудь их заметит — пресса, «Вороны», Мориямы, — всё пойдёт наперекосяк. — Нет, — говорит Кевин. Эндрю слышит, как он скрежещет зубами. — Мне нужно это сделать. - Гибкий позвоночник Кевина обретает форму, пусть даже на один этот день. С видом Данте, готового спуститься в адские круги, Кевин идёт вперёд, делая один механический шаг за другим. Эндрю следует за ним по пятам В здании легко поместится пятьсот человек, и скамьи уже переполнены. Это хорошо, потому что Кевин и Эндрю стоят в глубине зала, рядом с дверью и выходами, откуда можно быстро сбежать. В комнате слышится болтовня, но она какая-то неуверенная, как хлопок в ладоши. Все разговоры приглушённые, но в сумме они заполняют сводчатые потолки комнаты. Кевин стоит неподвижно, как статуя, заложив руки за спину и глядя прямо перед собой. Суперсолдат, созданный из неуместного горя. Он не дёргается, не улыбается, не сутулится и не чешется. Кевин ждёт, пока тело Рико поднимется по каменным ступеням, и двигается только тогда, когда гроб проходит через двойные двери. Сотни ног в унисон поднимаются, когда «Эдгар Аллан» несут тело Рико по проходу к алтарю. Никто из них не плачет, и Эндрю думает, что Рико бы это понравилось, в любом случае. Все взгляды в зале устремлены на гроб, пока «Вороны» не опускают своего капитана и плавно не скользят на вторую скамью. Гроб блестит, словно чёрное зеркало.

***

Это странный ритуал — похороны. Эндрю был только на одних похоронах. Они похоронили Тильду в Слейтер-Мариете, потому что Аарон настоял. Этот городок был настоящей дырой в глуши, и Тильда пробыла там всего несколько месяцев — перекати-поле из судебных повесток, коллекторов, игл и грязных ложек. Но Аарон сказал, что они были одни, что всё прошло хорошо, что у неё была кузина, похороненная на кладбище за церковью на самом краю города. — Это то, чего бы она хотела, — сказал Аарон, и в его глазах стояли слёзы. Слёзы, которых Эндрю никогда бы не понял. — Здесь она была счастливее всего. Мы были… — и слёзы потекли по щекам Аарона. — Мы были счастливы здесь. Запах свиного навоза проник в церковь через открытые окна. Они сидели вместе, два близнеца в одинаковых чёрных одеждах, в глубине маленькой церкви, глядя на гораздо более дешёвый гроб. Близнец, о существовании которого он даже не подозревал. То же лицо, но с эмоциями, которые Эндрю утратил, когда сорвался с края в темноту. Би сразу же нашла его брата. - Просто нужно было дочитать до конца твоё дело, — сказал Би. — Сначала она сдала вас обоих. Всегда есть запись. Теперь нельзя просто оставлять детей на пороге церкви. За такое дерьмо сажают в тюрьму. Но Эндрю не хотел ничего знать, и Би оставила всё как есть. Даже после письма Аарона — жалкого послания о семье и о том, как ему жаль, что Тильда вернулась только ради одного из них, — Эндрю не хотел ничего знать. Но потом Аарон появился на школьной парковке, угрюмый и злой, со скрещенными руками и лицом Эндрю. Поначалу Аарон хорошо это скрывал. Но Эндрю знал, что такое жестокое обращение, как таблицу умножения. И после этого пути назад уже не было. Аарон был его. Его, чтобы заботиться о нём. Его, чтобы оберегать. В то лето, когда Эндрю приехал погостить, притворяться было легко, потому что Тильда жила с иглой в руке и шишкой на плече. - Она не нарочно, — пообещал Аарон в ту первую ночь, когда он прошептал правила на своём грязном матрасе. Это были правила выживания, и Аарон не стал ничего объяснять. - Не шуми слишком сильно, у неё очень сильно болит голова. Не готовь слишком сильно пахнущие блюда. Трубы в доме шумят, так что не принимай душ, если она дома. И не садись на переднее сиденье, — сказал Аарон. - Она может дотянуться до тебя, если ты… я имею в виду… просто не садись, хорошо? Однако Тильда не могла отличить их друг от друга. Только не в состоянии наркотического опьянения, и поэтому Эндрю научился понимать язык Тильды. Он носил буквы в виде синяков. Аарон спал так же чутко, как и Эндрю, вставал посреди ночи, и Эндрю сначала не понимал, в чём дело. Никто не заходил в их спальню посреди ночи. Он последовал за Аароном, всего один раз. Прокрался по увядающему коридору к ужасному кожаному дивану, на котором Тильда спала почти каждую ночь. Увидел, как Аарон подошёл к ней, когда она закашлялась и её стошнило. Он наблюдал, как он переворачивает её на бок, вытирает кусочки полупереваренной пищи с её щёк чистым большим пальцем, чтобы она не подавилась. Тильда слабо била кулаками по рукам Аарона. — Ш-ш-ш, всё в порядке, — сказал он. — Я тебя держу. Автомобильная авария была не только несчастным случаем, но и преднамеренным убийством. В конце концов, он сидел на переднем сиденье. И когда она ударила его, потому что кондиционер сломался, а она не могла позволить себе его починить, потому что ей нужно было заботиться о двух неблагодарных маленьких засранцах, ей было довольно трудно сосредоточиться на дороге. И если бы Эндрю схватил её за сжатый кулак и притянул к себе, и если бы руль дернулся, и если бы Тильда никогда не пристегивала ремень безопасности, и если бы до кювета было пятнадцать футов, что ж. Это была не вина Эндрю. Аарон оплакивал её. В церкви пахло потом и свиным навозом. Они похоронили её в гробу на кладбище у межштатной автомагистрали.

***

Похороны Рико одновременно совершенно другие и в то же время такие же. Священное писание такое же сухое. Слова такие же благозвучные, такие же неполные. “Он был потрясающим спортсменом” Она была любящей матерью. «Он был преданным своей команде капитаном». Она прожила трудную жизнь, и нам будет её очень не хватать. «Он относился к жизни с исключительной целеустремлённостью. Всё, что он делал, было ради Экси». В этих словах скрыта истина, если правильно обрезать изображение. Рядом с Эндрю Кевин сжимает кулаки, левый из которых сжат лишь наполовину, но оба они дрожат. Дрожат до тех пор, пока не начинают тихо всхлипывать. Невидимые для всех, кто находится на расстоянии более шести дюймов. На лице Кевина нет слёз. Только лёгкая дрожь. Церковь, слова, коробка. В конце концов, всё это одно и то же. Когда священник заканчивает службу и прихожане начинают расходиться, Эндрю на мгновение задумывается, что они могут избежать опасности, камер и узнавания. Эндрю понимает, что глупо испытывать судьбу. Дом всегда выигрывает. — Кевин, — говорит она. Они выбрались и стоят у подножия лестницы, щурясь от полуденного солнца. — Что ты здесь делаешь? Эндрю замечает, как Кевин резко дергает шеей, прислушиваясь к шуму. Тея Мулдани стоит на верхней ступеньке, нахмурив брови и сердито поджав губы, и Эндрю сразу понимает, что они в жопе. - Кев... - Она сказала... -...Дэй? Кевин снова превратился в статую. Бедный маленький суперсолдат, оказавшийся на вражеской территории. Хорошо, что он не один. — Кевин, — говорит Эндрю, хватая его за локоть и отводя в сторону от разъярённой Теи. — Пора идти. «Вороны» ещё не вышли из здания, но они выйдут. Тецудзи и Ичиро не заставят себя ждать. Слухи доходят до улицы. Зрители заполняют парк и улицы, окрашивая мир Воронов в чёрный цвет. — Я только что узнал, что здесь присутствует мой бывший товарищ по команде, ставший заклятым врагом, Кевин Дэй. — Мы можем подтвердить, что Кевин... — по слухам, подозреваемый в убийстве, Кевин Дэй… Эндрю чувствует, как стены из тел начинают смыкаться. Весь мир повернулся вокруг своей оси и нацелился на них. Они — гравитация. Они в жопе. Арендованная машина припаркована чуть дальше по улице, всего в квартале. Если бы они только смогли пробраться сквозь толпу… Чашка с кофе ударяет Кевина по голове. Это настолько внезапный, настолько резкий удар, что Эндрю скалит зубы. — Убийца! — кричит кто-то. Браун капает на щеку Кевина, размазывая кровь по гладкой поверхности его белой рубашки. — Как ты смеешь? — кричит кто-то, и момент превращается в хаос. Бутылка с газировкой пролетает мимо уха Эндрю, а недоеденный чизбургер падает к его ногам. Болельщики «Воронов» бурлят, огромная масса людей пытается добраться до них одновременно. — Иди. — Эндрю подталкивает Кевина, и они пробираются сквозь заросли толпы. Кто-то позади них кричит о том, как недостойно устраивать сцену на похоронах, и Эндрю не знает, на кого он злится — на Кевина или на толпу, — и не останавливается, чтобы спросить. Они выбегают на улицу. Стеклянная бутылка попадает Кевину в щеку, что-то твёрдое, как камень, ударяет Эндрю в плечо, и они не останавливаются. Эндрю нажимает на брелок, чтобы открыть двери, слышит писк. Отключает звуки, отмахивается локтем, когда кто-то хватает его, слышит удивлённый стон боли. Они не смотрят, не думают и не останавливаются, пока не доберутся до машины. Эндрю захлопывает дверь и запирает её, ещё раз проверяет, дышит ли Кевин, пристегивает ремень безопасности и выезжает с парковки. Здесь народу меньше, но чёрные уже собираются. Эндрю, не теряя времени, отъезжает от тел, наблюдая, как разбегаются бродяги, и не собирается останавливаться. Он не выдыхает с облегчением, пока они не возвращаются на шоссе с разделительной полосой.

***

— Это попадёт в новости, — говорит Кевин. У него рассечена губа, а над левым глазом — порез, тонкая струйка крови пересекает его татуировку. — Почему? — снова спрашивает Эндрю, потому что ему нужно это понять. Сухие рыдания, которые Кевин пытался скрыть, то, как Аарон вытирал потрескавшиеся губы Тильды. Эта нигилистическая потребность любить людей, которые причиняют им боль. — Мне нужно было отдать дань уважения, — говорит Кевин, не глядя на него. — Но он сломал тебе руку. - Эндрю знает, что Рико сделал нечто большее. В воспоминаниях Кевина о Гнезде скрывается множество ужасов. Кевин сначала не отвечает. Эндрю не отрывает взгляда от дороги. Не может. Он слишком зол, звонок был слишком близким, слишком откровенным. — Он ещё ракетку положил, — говорит Кевин. Эндрю не знает, что на это ответить. — Это тяжело, — говорит Кевин, пока Эндрю едет по дороге, считая телефонные столбы и километровые столбы один за другим. — Просто... это тяжело. Эндрю не понимает, зачем он это говорит. Но он говорит. - Трудно отпустить. - Тех, кого любишь. Переживания перекликаются друг с другом. Трагедия распространяется концентрическими кругами. Я оставил её там гнить, — сказал Нил. Он мой сын, — сказала Кэсс. Я держу тебя, — сказал Аарон. «Любовь», решает Эндрю, — это разбитые костяшки пальцев, липкая кожа и руки, протянутые на пять лет позже. Это так же уродливо, как шрамы на его руках и пятна на рубашке Кевина.

***

Когда они подъезжают к парковке «Розелин», уже темно. Эндрю первым выпускает Кевина. Лисы уже наверняка слышал об их поездке. Кабельные новости распространяются быстрее, чем арендованный Ваймаком «ГMC». — Давай, — говорит Эндрю, когда Кевин собирается подождать. — Я буду через минуту. Это был долгий день, поэтому Кевин не задаёт вопросов, просто кивает и направляется к входной двери. Он щёлкает зажигалкой, подносит пламя к сигарете и выкуривает её до фильтра, прежде чем наконец открыть свой телефон. Она дважды перезванивает, прежде чем взять трубку. — Эндрю? — говорит Би. Уже поздно, но она не выглядит сонной. — Ты в порядке? - Прекрасно, - говорит он. — Сегодня видела тебя в новостях. — Ты завидуешь моей славе, Би? Это светская беседа. Это обезболивающий гель на его деснах перед уколом. Это приятно. — Ты снова от меня прячешься, — говорит она, и Эндрю кивает в сторону пустого салона. — Да, — говорит он. — Не люблю получать плохие новости. Би этого не отрицает. — Просто скажи мне, — говорит Эндрю. — Ладно. - Эндрю слышит, как Би закуривает. Странно чувствовать себя спокойнее, зная, что они оба затягиваются никотином, чтобы успокоить нервы. - Он вышел. А. Так оно и было. Эндрю знал. В том тёмном уголке своей души, где он понимал уникальную жестокость этого мира. Он знал это с того самого дерьмового суда. — Дрейк, — говорит Би. — Он выбрался.