Hush, Don't Say a Word / Тише, не говори ни слова

Эндрю

В ресторане пахнет маслом и супом с вонтонами — но так было всегда, каждый год, когда они сюда приходили. В этом постоянстве было что-то успокаивающее. — Знаешь, — говорит Би, откидываясь на спинку стула и снимая туфли. — В этом году у тебя было необычно много визитов в полицейский участок. — Это не моя вина. - На Эндрю тесные спортивные штаны — после первого года он понял, что лучше носить брюки из более эластичных материалов. Он смотрит на остатки лапши чау-мейн. - Спорный вопрос. Эндрю опускает взгляд на свои руки. Корочки на костяшках пальцев всё ещё шелушатся. — Они не выдвинули обвинений, — говорит Эндрю и решает, что да, эта лапша принадлежит ему, независимо от того, стошнит его потом или нет. Би приподнимает бровь — это умение, которое, как никогда, пригодится Эндрю. - Могло быть и хуже, - добавляет Эндрю, вспоминая сцену возле Зимнего Банкета, потому что так могло быть. Вороны сплотили ряды последовательной историей о том, что “эти неуравновешенные ребята только что напали на нас”. В некотором смысле им повезло, что мафия была там. В Интернете уже циркулировали два видео. Ворон, кричащий “гребаный педик”, а затем бьющий Ники кулаком в затылок, был особенно полезен, по-своему, хуево. — Ты отправил четырёх человек в больницу, Дрю. Мне всё равно, насколько хуже могло бы быть. Это был дерьмовый год. Даже по нашим меркам. Эндрю знает, что она права. Знает, что, когда Би начнёт подводить итоги года, все квитанции будут разложены перед ним, и ему придётся их просмотреть. Но именно это они и делали. В конце года они садились и просматривали всё, что произошло. Би практически потребовала этого в то первое Рождество, которое они провели вместе. - Мне плевать, что у тебя эйдетическая память. Иногда нам нужно говорить о дерьме. Вот уже шестой год она заставляет его говорить о дерьме, шесть лет с того первого Рождества, когда Эндрю ожидал увидеть замороженные рыбные палочки и пустую комнату. Когда раздался звонок в дверь, он решил, что это к кому-то другому. Пока Фло не прокричала «Эндрю!» своим громким голосом, он и сам решил, что это шутка. Но там действительно стояла Би в джинсовой куртке и жёлтой шапке, на провисшем крыльце. — Что ты здесь делаешь? — Сначала Эндрю разозлился. - Быть приёмным ребёнком чертовски уныло, особенно на каникулах, — сказала Би, держа под мышкой коробку с рождественскими хлопушками. - Надевай пальто, малыш. Мы идём гулять. Оказалось, что гулять означало жирную китайскую еду. Меню показалось Эндрю тарабарщиной; он никогда раньше не был в китайском ресторане. Би это заметила и сразу же заказала шесть разных блюд, «а на закуску — тарелку супа с вонтонами». - Ты так со всеми своими детьми поступаешь? — огрызнулся он в тот первый раз, всё ещё злясь по непонятным ему причинам. - Или я особенный? — Заткнись и ешь свой суп. Вот что они сделали. Съели столько китайской еды, сколько весили сами, «потому что это способствует честности», — заверила его Би. А потом они взяли кусочки за последние триста шестьдесят пять дней и посмотрели на них. Подумали о них. А потом «мы их отпустили». — Как будто это так просто, — сказал Эндрю, вспомнив выражение глаз Кэсс, когда Би забрала его у неё. Это был плохой год. Би пожала плечами. - Стоит попробовать, да? Еда была вкусной. Это была единственная причина, по которой он сдался в тот первый год. А потом второй. И третий. Шесть лет прошло, шесть рождественских праздников с Би, а Эндрю всё ещё был здесь. — Знаешь, — говорит Эндрю, поправляя ослиные уши, которые носит Би, — в этом трудно воспринимать тебя всерьёз. — С этим? — Пчела выглядит искренне оскорбленной. — Они праздничные. - Они отвратительны. - Ты отвратителен. - Профессионал, как всегда. — Ты просто завидуешь, — говорит она. — И твои отговорки никогда не были тонкими. Нам нужно заняться бухгалтерией. Эндрю вздыхает. — Ладно. Шесть контактов со свиньями. Би перечисляет их. - Первое тело, два последующих допроса, ночь, когда умер малыш Экси… — Если под «малышом Экси» ты имеешь в виду Рико Морияму, самого известного игрока в Экси, которого уже нет в живых? Би отмахивается от него. - Неважно. Слушание по условно-досрочному освобождению в пять, в последний раз в Брекенридже в шесть. - Би останавливается. Поправляет свои рога. - Чёрт, шесть визитов в полицейский участок. Я действительно ужасный социальный работник. — Хуже некуда, — говорит Эндрю и подхватывает палочками остатки лапши. — Ладно, моя очередь. Сколько недель ты не работала сверхурочно? Би смотрит на него. - Ты не получишь свой рождественский подарок. - Справедливо, — говорит он. — Взаимное раскрытие информации означает взаимное гарантированное уничтожение. Доверие в крайнем случае. Она научила его и этому тоже. - Сколько рождественских праздников ты провела в одиночестве? Или с каким-нибудь ребёнком, которому приходится с тобой разговаривать? — спросил Эндрю шесть лет назад. Это был жестокий вопрос. Он хотел задеть её. Би ответила ему, и если он и задел её чувства, она этого не показала. - Первые шесть лет моей жизни я помню не очень хорошо, так что они не в счёт. Следующие пять лет я провела в трёх разных приёмных семьях. - Эндрю пожалел о своём вопросе, но она не остановилась. - Остальные годы я провела в интернатах. Семь лет я жила с замороженными продуктами и работником, который любил работать сверхурочно. Потом два года с подругами в колледже, а последние пять — одна. - Её слова задели Эндрю за живое. - А этот, с неблагодарным маленьким засранцем, заслуживает лучшего. Эндрю сглотнул. — Верно. Би считает, что у неё одиннадцать выходных, и ей хватает совести выглядеть пристыженной. - Ты должна была над этим поработать, — говорит Эндрю. Би бросает в него кусочек риса. - Скольких парней ты целовал? — спрашивает она. — Да пошла ты, — говорит Эндрю. — Разве ты не должна быть ханжой? — Я не настолько стара, — говорит Би, ухмыляясь, потому что знает, что он у неё в руках. — Сколько, Дрю? — Один. - Эндрю рвёт свою бумажную салфетку. - Это Кевин или Нил? — Это не входит в бухгалтерский учёт, Би. - Это определенно Нил. - Я ненавижу тебя. - Нет, ты не ненавидишь. Нет, не знает. — Он пугливый и выглядит таким же сломленным, как и ты, но я понимаю. — Что ты хочешь? — ворчит Эндрю. Он не может смотреть на неё. — Ты смотришь на него так, будто готова дать ему ключ от своей квартиры. Будто готов поселиться с ним в своей собственной эмо-версии домашнего блаженства. - Это пустяки. - Нет, это не так. Нет, это не так. — Он что-то скрывает, — говорит Эндрю. - А разве нет? — Это не одно и то же. - Ты уверен в этом? Эндрю чувствует вспышку гнева. - Шесть месяцев назад ты называл его бесполезным грузом. — Это было до того, как я увидел, как ты с ним обращаешься. - Я действительно ненавижу тебя. — Нет, правда, не надо. На самом деле это не так. — Я ей не звонил, — говорит Эндрю, чтобы сменить тему или просто закончить разговор. — Ты ведь тоже не поджигал дом Спиров, — говорит Би. Эндрю думал об этом. О том, чтобы поехать в Колумбию с канистрой бензина и своими воспоминаниями. — Он под домашним арестом, — говорит Би. — На следующие полтора года. - Я знаю. — Я дала его имя и фотографию каждому копу в Клемсоне, — говорит Би, гоняя по тарелке вялую капусту. — И если он когда-нибудь окажется в радиусе ста миль от тебя, я сама его убью. «Слишком много соединительной ткани», — думает Эндрю. У него сдавило грудь. — Это… это не рождественское угощение, — запинаясь, говорит Эндрю, как и каждый год. — Нет, — соглашается Би, и она смотрит на него, и это чертовски обнадеживает. В тот первый год она сказала ему, что Рождество никогда не будет прежним «для таких, как мы», сказала, что нет смысла притворяться с каким-то изысканным жарким и картофельным пюре. Что они должны послать всё к чёрту, заказать китайскую еду и не беспокоиться о глупых традициях. В этом году Би стряхивает с себя серьёзность, накалывает на вилку куриный шарик в кисло-сладком соусе и отправляет его в рот. - Не моя вина, что я хреново готовлю. Даже сейчас, когда у Эндрю есть семья, с которой он может проводить праздники, рождественский ужин он приберегает для своей непрофессиональной социальной работницы и её одинокой борьбы с границами между работой и личной жизнью. - Может быть, если ты перестанешь работать, мне не придётся в следующем году объедаться до отвала, — говорит Эндрю. — Может быть, если ты будешь держаться за своего странного маленького дружка, мне не придётся терпеть твои жалкие попытки поднять мне настроение. - Он не.. — Конечно, — говорит Би, поправляя оленьи рога на место. — Конечно.

***

После этого Эндрю едет вдоль береговой линии. Он думает об огне и крови. Бойд уехал в Нью-Йорк и утащил с собой Нила, который был не в восторге от этой идеи. - Я не могу оставить его здесь одного, — сказал Бойд. — Он, наверное, сделает какую-нибудь глупость, например, отправится в Эвермор и принесёт себя в жертву Воронам. Нил посмотрел на Эндрю, и Эндрю понял, что Нил остался бы, если бы он его попросил. - Нил глуп, когда его никто не контролирует, — сказал вместо этого Эндрю. — Не спускай с него глаз. — Вы могли бы приехать, знаете? — сказал Бойд в порыве великодушия. — У нас много места для Аарона и Ники, а для Кевина есть площадка неподалёку. — Нет, — сказал Эндрю. Ему нужно было пространство. Потому что кризис Ники был таким же неудобным, как и несвоевременным. Услышав крики, Эндрю побежал быстрее, чем когда-либо на поле для игры в Экси. Но он оставил позади очень пьяного, очень напуганного Кевина Дэя, который вот-вот должен был рассказать Эндрю что-то важное. К тому времени, как местная полиция закончила с ним разбираться, Кевин уже достаточно протрезвел, чтобы держать язык за зубами. С тех пор он не проронил ни слова ни о Ниле, ни о его матери, ни о Мориямах. Проходит много времени, прежде чем Эндрю паркуется, вылезает из ужасного арендованного автомобиля, который он до сих пор не вернул, и закуривает сигарету. Денег, вырученных за «Мазерати», ни за что не хватит на покупку новой машины. Будет непросто понять, как разделить разницу. Страховка жизни Тильды привязана к дому, который Ники купил для него и Аарона в Колумбии. Волны шепчутся на холмах. Секреты, которые должен был раскрыть Кевин, истории, которые должен был рассказать Нил. Правда холодна там, где она прячется. Эндрю понимает, почему Нил хотел всё сжечь. «Он знал», — думает Эндрю, сидя в одиночестве перед волнами. Эндрю уже давно знал, кто убийца. Ответы были там, в пустых глазах Нила, в словах, оставленных на теле Рико, в том, как Нил вздрагивает, когда говорит о том, что оставил свою мать. Не этот вопрос подтолкнул Эндрю к воде. Нет. «Вопрос», — думает Эндрю, бросая нож со скалы, — «в том, имеет ли это значение».

***

Их первая игра после возвращения — против «Бингемтона». Сегодня пятница. У Эндрю есть планы. Его планы начинались со смутных фантазий о том, как он скучает по Нилу, ненавидит его и скучает по нему. Может быть, провести с ним ночь. В отеле. Смутные фантазии переросли в осязаемые мысли о простынях с высокой плотностью нитей, обслуживании в номерах, звуках, которые издаст Нил, когда Эндрю прижмётся к нему губами. Оттуда планы быстро разрослись: кредитные карты, разрешение тренера и обещание Кевина оставаться в безопасности и не попадаться на глаза до конца выходных. - Да или нет? — спросил Эндрю, когда попросил Нила остановиться у него в номере отеля, как только Нил сойдет с самолета. — Почему? — спросил он, как будто это была какая-то уловка. Но Эндрю не поддался. Не после того, как Нил отсутствовал почти две недели и он пережил неловкое чувство, когда ему кого-то не хватает. - Отвечай на вопрос. — Да, — сказал Нил. — Хорошо.

***

Вот так они и избежали столкновения с колёсами автобуса, кружась по кругу. Ваймак, в нарушение своего обычного протокола, разрешил им выехать на арендованном автомобиле. Эллисон, которая годами умоляла тренера о такой привилегии, пришла в ярость, когда Нил и Эндрю не запрыгнули в автобус. Но Ваймак был снисходителен. - Я рад, что вы двое всё поняли, — вот и всё, что он сказал, и Эндрю задаётся вопросом, как давно он это знал. Поездка долгая, машина катится вперёд, уверенно под управлением Эндрю, и Нил расслабляется в дневном свете. Нил болтает обо всём и ни о чём. Его корни отрастают, понимает Эндрю, когда солнце просвечивает сквозь его волосы. Рыжевато-каштановые. Мальчик, сотканный из огня и льда. Эндрю ненавидит его. Он ненавидит его всё больше и больше с каждой раскрывающейся деталью. Города, через которые прошёл Нил, от Калифорнии до Кемерова. Лица, которые он носил, и имена, которые он использовал. Акценты, с которыми Нил произносит слова, когда он прослеживает путь во времени, и Эндрю восхищается протяжными гласными, переходящими в чёткое произношение согласных. Странно слышать, как он начинает говорить. Говорить Нилу правду ни за что. Разные дома, которые он помнит, первая встреча с Би, то судьбоносное лето с Тильдой и Аароном. — Он знал, — говорит Эндрю, крепко сжимая руль. — Он знал, что это не просто несчастный случай. Нил так хорошо умеет молчать. Так хорошо умеет давать Эндрю кислород для горения. Эндрю не сожалел, но он и не ожидал, что Аарон поймёт. Аарон всё ещё нежно прикасался к ней, несмотря ни на что. Нет. Эндрю ожидал войны. Аарон, это всегда гребаный сюрприз. - Я бы убил его, — сказал Аарон, когда они стояли на краю её могилы и смотрели на свежую землю. - Я всё ещё могу это сделать, если он когда-нибудь выберется. Эндрю не знал, что Аарон в курсе про Дрейка, и не ожидал, что ему есть до этого дело. Ты убил её, и я убью его. Это было не разрешение, а понимание, уродливое и честное. Это самое близкое к разговору об этом, что они когда-либо делали. - Мы похоронили её в захолустном городке, — говорит Эндрю. — Это было больше, чем она заслуживала. Нил что-то напевает, глядя в окно. Эндрю наблюдает за ним краем глаза. Нил хмурится, его взгляд устремлён вдаль, и Эндрю знает, что Нил снова на том пляже. - Я должен был сжечь ее, — сказал он, но не сделал этого, и какой же ошибкой это оказалось. - Я оставил ее там гнить. Жестокий конец жестоких матерей.

***

- Наше место в весеннем чемпионате забронировано, — говорит Ваймак, когда они готовятся выйти на поле. — Это был дерьмовый год, Лисы. Но вы прошли через многое, чтобы оказаться здесь, и я горжусь вами. Так что веселитесь сегодня вечером. Потому что после сегодняшнего дня никто не сможет отрицать, что мы заслуживаем играть в первом дивизионе. Они больше не будут смеяться. Ваймак всегда умел поднять настроение даже самым разочарованным ребятам — немалое достижение, учитывая, что половине команды плевать на всё, кроме выживания. Стадион переполнен. Эндрю слышит радостные возгласы. До выхода на поле осталась всего минута. Часы отсчитывают время. — Нил, — говорит Эндрю. Сегодня у Нила свой цвет глаз. Контактные линзы исчезли после Рождества. — Да? - Иногда Эндрю всё ещё пугают голубые глаза, как сейчас, когда в радужке Нила вспыхивает волнение. — Мне нужна от тебя правда. Идут секунды. - Хорошо. Сейчас? — Да. — Может быть, Нил видит, как сильно это нужно Эндрю. Кажется, Нил всегда всё знает. — Ладно, — говорит Нил. — Что это такое? — Мясник, — спрашивает Эндрю. — Мне нужно знать. - Это был твой отец? Нил сглатывает. И Эндрю это знает. — Но ведь это было не так, не так ли? Медленно, по мере того как таймер отсчитывает последние секунды, медленно, по мере того как десять лет жизни Нила проносятся перед его глазами, Нил качает головой. - Это была твоя мать. Звучит сигнал, и судьи открывают двери. Сверху комментатор называет их имена. Кивок — это дюйм. Это правда. Это всё, что нужно Эндрю. — Спасибо, — говорит Эндрю и выталкивает Нила на поле.

***

«Это было очевидно», — думает Эндрю, направляясь к воротам противника и готовясь к первой подаче. Это было очевидно уже несколько месяцев. Что Натан Веснински собирался перейти в программу защиты свидетелей. Что Мясник убил его, расчленил в том гостиничном номере. Что Нил вошёл и увидел своего отца мёртвым и расчленённым и знал, что это сделала его мать. Первый удар по воротам поставлен и слаб. Эндрю отбивает мяч, и игроки гонятся за ним. Бешеные псы в парке. Шрамы на груди Нила, железо, отпечатавшееся на его плоти, зазубренные края и порезы вдоль линии роста волос. - Думаю, она любила меня, — сказал Нил, пока Эндрю ощупывал его лодыжку. — По-своему. По-своему, чёрт возьми. Так, как мы умели. Нил по-прежнему играет так, будто ему нечего терять. Инстинкт пульсирует в Ниле. За ним слишком легко наблюдать, когда он здесь. Он ходит по кругу. Паника Кевина, когда он узнал, что Эндрю был знаком с Нилом до того, как тот приехал в Пальметто. - Ты встретил его с ней? - Кевин знал все это время. Он все равно согласился взять Нила. И все потому, что Эндрю попросил его об этом. Мяч перелетает от Нила к Кевину, от Кевина к Дэн и обратно к Кевину, который забивает быстрый мяч в прыжке, которого вратарь не ожидал. Эндрю делает передышку. Готовится к подаче с половины площадки. Мясник не умер в гостиничном номере. Полиция бы трубила об этом на каждом углу. «Смерть от тысячи порезов». «Месть, поданная на блюдечке с голубой каёмочкой» История бы всплыла, если бы было о чём рассказывать. Это означало, что федералы так и не поймали её. Не тогда, когда она забрала своего единственного сына и сбежала. Не тогда, когда Нил оставил её гнить у океана. Аарон перехватывает пас, разворачивается как раз в тот момент, когда нападающий прижимает его к бортику. Эндрю стискивает зубы и оставляет брата в покое. Он уже большой мальчик. Федералы так и не нашли её. А это означало, что был шанс — и немалый, как понимал Эндрю, — что тела не нашли. Что, когда Нил оставил её там умирать в одиночестве, она вовсе не была мертва. Эндрю знает, что убийства были слишком похожи. Слишком близки, чтобы быть копией. - Глаза, — сказала Кейтлин. Они всегда брали глаза. Они должны вернуться, Эндрю знает. Он должен отвести Нила обратно к тому месту у моря. Беглец должен знать это место. Нил был находчивым, мог составить карту в уме. Они должны убедиться. Игра продолжается, и Эндрю заставляет себя сосредоточиться. Закрыть ворота. Контролировать счёт. Эндрю нравится быть последней линией обороны. Когда звучит финальный свисток, Эндрю знает, что у Нила найдутся для него слова, объясняющие эту последнюю истину. Линии, которые нужно раскрасить. «Лисы» завершают сезон победой со счётом 8:2, и Эндрю наблюдает за тем, как Уайлдс прыгает в объятия Бойда и целует его на глазах у пятидесяти тысяч зрителей. Толпа выражает своё неодобрение — во втором тайме игра стала жёсткой, и поражение стало болезненным напоминанием о том, что «Медведи» завершат сезон до весеннего чемпионата. Смех в Национальной ассоциации студенческого спорта был вызван тем, что выбывали признанные команды, и волна звука, обрушившаяся на всех, говорит о том, что толпе это не нравится. Немногочисленные фанаты «Лиса» кричат. «Лисы» танцуют. Это ликование и безумие.

***

Эндрю задерживается под струями воды и ждёт, пока не услышит, как остальные, чистые и мокрые, возвращаются к Ваймаку и к неожиданным результатам их сезона. Ваймак будет готовиться к весенним соревнованиям. Нил будет ждать с широко раскрытыми голубыми глазами и секретами наготове. Секретами, которые он захочет рассказать Эндрю. Давление воды давит на его плечи. Эндрю нужна минутка.

***

Странно чувствовать на себе чей-то взгляд. Пар сгущается в плотный туман, и Эндрю ничего не видит за пределами своей кабинки. Но он знает. Там что-то есть. Ощущение от чьих-то глаз — это как скисшее молоко, это мысль о чьей-то слюне. Это жутко, и это чертовски реально. Эндрю это чувствует. Остальная часть команды находится в двадцати метрах от него, в другом конце комнаты, в коридоре. Между ним и безопасностью — только одна дверь. Она недалеко. Голос Эндрю будет слышен. Пар скользит по плиточному полу, порыв воздуха проносится по комнате. Возможно, это быстрое движение другого тела. Или, может быть, это просто ветер. Порыв из вентиляционного отверстия. Эндрю тянется за спину, его движения ровные и контролируемые. В его руке нет и намека на беспокойство, когда он выключает кран. Он не дрожит, когда прижимает полотенце к своей коже. Он прислушивается. Слышит тонкий мягкий звук. О том, что кто-то еще дышит. Это может быть сквозняк, поэтому Эндрю не отзывается. Он надевает чёрные брюки, накидывает на плечи свободную рубашку, поправляет повязки на шрамах. Эндрю выходит из кабинки с парой носков в руках и полотенцем, перекинутым через плечо. Воздух холодит его шею — глаза, кричит что-то внутри Эндрю. Глаза — но Эндрю стискивает зубы и идёт сквозь пар. Ножи тяжело лежат на коже Эндрю. Дверь близко. Достаточно близко, чтобы дотянуться. Что-то движется позади него. Никаких сомнений, никаких вопросов. Холодный воздух просачивается сквозь пар. Это не чёртов ветер. Ручка холодит ладонь Эндрю. Он открывает дверь, впуская в душевую воздух, свет и дыхание. Что-то напрягается, взгляды жгут ему спину, туман обвивает его лодыжки, но Эндрю проходит в дверь. — Где, чёрт возьми, Эндрю? — спрашивает кто-то. «Лисы» стоят в кругу, большинство из них в одинаковых оранжевых ветровках с изображением лисьих лап на спине. - Там есть несколько разгневанных фанатов, — говорит Ваймак. — Так что мы движемся как один. Прямо к автобусу. Понятно? Мягкие утвердительные интонации разливаются по кругу. — Я не хочу повторения Зимнего банкета. Ты слышишь, Миньярд? - Ваймак смотрит в конец коридора на приближающегося Эндрю. Нил вздрагивает при звуке имени Эндрю, и Эндрю видит, как быстро мечутся глаза Нила, пока не останавливаются на нём. — Понял, тренер, — отвечает Эндрю. Нил отдаляется от остальных, возвращается в гравитацию Эндрю и оказывается прямо перед ним. — Ты сегодня был великолепен, — говорит Нил, когда остальные «Лисы» начинают расходиться вслед за Ваймаком. Эндрю ничего не говорит. Он думает, сидит и наслаждается моментом. — Спасибо, — говорит Нил, и за этими словами скрывается гораздо больше. Все наброски, которые сделал Нил, все лица, имена и секреты. Эндрю их видел. Я видел их с самого начала. И он всё равно никуда не уйдёт. «Неважно, — думает Эндрю. Кто ты и кто твоя мать. Я буду с тобой. — Спасибо, — снова говорит Нил, и Эндрю знает, что Нил его понимает. Нил всегда понимает. Эндрю кивает. У него нет слов, чтобы выразить то чувство, которое разрастается в его груди. Убить тебя, удержать тебя, поцеловать тебя. У него нет слов, поэтому он тянется к затылку Нила. Притягивает его ближе. Так близко, что видит только синий. И этого, наконец, достаточно.

***

Болельщики смешались с протестующими, и толпа у выхода становится всё плотнее. Охрана расчистила путь к автобусам, но толпа по краям сгущается. Болельщики Воронов, Медведей и Лисов перемешиваются, зелёные, оранжевые и чёрные. — Этот дом вот-вот загорится, — шепчет Ники, когда они выходят за дверь. — Почему здесь так много разъярённых людей? Шум обрушивается на них, как ветер, и Эндрю напрягается — как в ту первую ночь, когда они нашли тело. Мир вот-вот погрузится в хаос. Инстинкт побуждает его сократить расстояние между Нилом и Кевином, которые находятся всего в двух шагах впереди него. Он у них за спиной. Как и всегда. Там, где ему и место. В конце концов, чтобы устроить пожар, не обязательно оскорблять или бить кого-то. Где-то кто-то говорит что-то не то. Эндрю никогда не узнает, что именно. Болельщик «Медведей» замахивается на болельщика «Воронов». Промахивается, потому что мало кто на самом деле умеет драться, и попадает Кейтлин в её хрупкое личико. Аарон сходит с ума. Вместе с ним и весь остальной мир. — Нет! — кричит Ваймак, наблюдая за тем, как разворачивается худший сценарий. — В автобус, Лисы! В автобус! Аарон его не слышит, Ники пытается схватить Аарона за что угодно, до чего может дотянуться, толпа напирает. Толчки и удары, и весь порядок нарушается. Рене держит Эллисон и методично продвигается сквозь толпу. Эндрю не спускает глаз с Нила и Кевина. Они доберутся до Аарона. Они доберутся... Что-то тонкое и острое — нож? — думает Эндрю, а затем волна усталости подкосившихся ног валит его с ног. Игла, — понимает он. Нет. — Не волнуйся, — говорит она, обходя его, когда хаос начинает сливаться воедино. Железная хватка сжимает его запястье, тянет его через плечо. Эндрю вздрагивает. Прикосновение ощущается как прикосновение к мёртвой коже. Он вздрагивает и вздрагивает. Не может встать. Тьма в уголках его глаз расползается внутрь, и Эндрю, покачнувшись, наклоняется вперёд. В сторону от голоса, кожи и ветра. Но она не отпускает его. Эндрю с ужасом понимает, что ему не удастся сбежать. Он позволяет своей спортивной сумке соскользнуть с плеча. Может быть, Нил её найдёт. Он роется в кармане в поисках телефона. Его большие пальцы онемели, но Эндрю открывает телефон. Он нажимает на зелёную кнопку вызова и набирает номер. Резкий рывок возвращает его в реальность, и его тело больше не принадлежит ему. Он падает на неё, обмякший и поникший. Это страх и потеря контроля, и Эндрю не должен быть здесь. Он никогда не должен был снова оказаться здесь. Его рвёт прямо на ботинки, но руки обнимают его, прижимают к себе. Ее кожа липкая. — Чёрт, — пытается сказать Эндрю, но с его языком что-то не так. — Тише, — говорит она. — Я тебя держу.

***

На тротуаре, под ногами у сотни разгневанных фанатов, начинает звонить телефон Эндрю. Кролик мелькает на экране. Он звенит, и звенит, и звенит.