Кодо Икусей За Гранью Разума.

----------------------------------------------------------------------------- ОБЪЕКТ: Хищник-Альфа (условное обозначение). СТАТУС: Стабилен. ВНЕШНИЕ УГРОЗЫ: Контролируемы. ОБЪЕКТ: Хищник-Бета (условное обозначение). СТАТУС: Нестабилен. СИМПТОМЫ: Повышение температуры тела (38.5°C), озноб, мышечная слабость, нарушение когнитивных функций. ДИАГНОЗ: Система скомпрометирована. Биологическая уязвимость подтверждена. ПРОГНОЗ: Требуется немедленная калибровка. ----------------------------------------------------------------------------- ЛЕС / МАЯК — ШТОРМ — ДЕНЬ POV: Аянокоджи Киётака Подъем был агонией. Не для меня. Для них. Земля превратилась в вязкую, чавкающую кашу из грязи и прелых листьев. Каждый шаг вверх по скользкому склону сопровождался хрустом веток под ногами и шуршанием наших промокших насквозь плащей. Вой ветра в ушах смешивался с нашим собственным сбитым, тяжелым дыханием. Мы с Хорикитой двигались как единый, неуклюжий, двухголовый механизм, скрытый под тесным коконом нашего пончо. Ее плечо постоянно прижималось к моему, ее дыхание было горячим и прерывистым на моей шее. Ее близость – это тактический минус. Ограничивает свободу движений, лишает меня возможности для маневра в случае внезапной угрозы. Но ее тепло – это плюс. Сохранение энергии. Интересно, какая из этих переменных окажется важнее? Она не говорит. Она просто идет, подчиняясь моему темпу, моему ритму. Она приняла свою роль. Это... эффективно. Я бросил взгляд в сторону. Группа Ичиносе растянулась по склону жалкой, прерывистой цепочкой. Они помогали друг другу, вытаскивали отставших, передавали руки на особо скользких участках. Благородно. И абсолютно неэффективно. Они теряли драгоценное время и силы, расходуя их на слабых. Группа Сакаянаги двигалась медленно, но неуклонно, как единый организм. Хищная черепаха, которая точно знала, что в итоге придет к финишу первой. Я повернул голову назад. Наша группа «Омега» была предсказуемым хаосом. — Да какого хера она вообще вырубилась?! Неженка, блять! Теперь мне из-за нее корячиться, пока остальные налегке прут! — рычал Судо, таща на себе обмякшее тело Маи Сато. Он постоянно спотыкался, его ноги вязли в грязи, но он упрямо пер вперед, ведомый какой-то своей, примитивной версией долга. Айри шла рядом, ее маленькая фигурка казалась совсем хрупкой на фоне его массивной спины. Она не говорила ни слова. Она просто молча поддерживала его под локоть на особо скользких участках, помогая ему сохранить равновесие. Капитан шел последним, замыкая нашу процессию. На его плече висел все тот же холщовый мешок, который время от времени подергивался. Он смерил тяжелым взглядом нашу барахтающуюся группу. — Надо было ставки принимать, кто из вас первый сдохнет, — прохрипел он. Голос, больше похожий на скрежет гравия, сорвался с его губ и, подхваченный ветром, ударил по каждому из нас. Он разразился громким, каркающим смехом. — Я бы на ту, что на горбу у качка, поставил! — он лениво махнул рукой в сторону Судо. — Она, поди, уже тепленькая. Экономия на дровах для костра. Ха-ха-ха! Его каркающий смех еще не успел затихнуть, как словно в ответ по склону ударил особенно сильный порыв ветра. Невидимая, ледяная ладонь стихии обрушилась на нас, и несколько учеников, потеряв равновесие, с криками рухнули в грязь. Ямаучи, шедший впереди нас, поскользнулся на большом, покрытом склизким мхом камне. Из его горла вырвался высокий, пронзительный визг, похожий на предсмертный хрип поросенка. Он покатился вниз, неуклюже перебирая руками и ногами, сбивая с ног Хасебе, которая шла чуть ниже. — Придурок безмозглый! — ее голос перешел в пронзительный, режущий слух вой, в котором клокотала чистая, незамутненная ярость. Она не успела сгруппироваться, и ее лицо с силой врезалось в вязкую, чавкающую грязь. Ике, который только что с трудом вскарабкался на небольшой уступ, обернулся. Его рука невольно коснулась щеки — того самого места, куда ему недавно зарядил Ямаучи. Я увидел, как его кулаки сжались. Но затем его лицо исказилось в гримасе, в которой смешались страх и какая-то отчаянная, почти истерическая забота. — Братан! Хасебе! Вы в порядке?! Живы?! — крикнул он и начал аккуратно, почти на четвереньках, спускаться к ним на помощь. — Д-держитесь! Я сейчас! Юкимура, спотыкаясь и прижимая к груди свою драгоценную метеостанцию, как святыню, обежал их стороной. — Я же говорил! Угол наклона поверхности превышает тридцать градусов, а коэффициент трения мокрого камня критически низок! Это было предсказуемо! — крикнул он им вслед, и в его голосе не было ни сочувствия, ни тревоги — только раздражение отличника, чьи безупречные расчеты были подтверждены чужой глупостью. Интересно. Эффект домино в действии. Некомпетентность одного юнита (Ямаучи) приводит к потере равновесия второго (Хасебе). Эмоциональная реакция третьего (Ике) создает дополнительный шум и суету. А четвертый (Юкимура) тратит энергию на бесполезную констатацию фактов, а не на решение проблемы. Вся система неэффективна. Идеальные условия для наблюдения. Наконец, склон выположился. Мы вышли на небольшое, продуваемое всеми ветрами плато. И первым, кого мы увидели, был Акито. Он уже был здесь. Он стоял под навесом невысокой скалы, защищенный от худшего ветра, и спокойно осматривал то, что открылось перед ним. Он ждал. Я повернул голову, проследив за его взглядом. Сквозь пелену дождя перед нами предстал не просто маяк. Это был скелет небольшого, давно покинутого богом и людьми, поселения. В центре, как костяной палец, указующий в серое, безразличное небо, возвышалась центральная башня маяка. Она была сложена из грубого, потемневшего от времени камня, а ее вершина терялась в низкой, рваной облачности. Рядом с ней притулилось приземистое, двухэтажное здание дома смотрителя, с пустыми, черными глазницами выбитых окон, из которых, казалось, на нас смотрела сама пустота. И чуть поодаль — полуразрушенный, вросший в землю сарай, чья крыша провалилась, обнажив сгнившие стропила, похожие на ребра давно умершего животного. Пока мой мозг обрабатывал эту картину запустения, просчитывая риски и возможности, я заметил движение на периферии. Группа «Дельта». Они не теряли ни секунды. Они первыми начали захват территории. И, разумеется, первой у цели оказалась она, Сакаянаги. Хотя «оказалась» — неверное слово. Ее доставили, словно королеву на поле новой битвы. Ее группа двигалась как единый, отлаженный механизм. Ни одного лишнего слова, ни одного панического жеста. Хашимото, несший ее на плече, подошел к стене дома, где нависающий скат крыши создавал узкую полоску сухой, утоптанной земли, и аккуратно, почти с благоговением, опустил свою хрупкую ношу. Он тут же, без приказа, подошел к Хирате. Сняв с его плеча сумку, Хашимото извлек из нее складной зонт и раскрыл его над головой Сакаянаги, создавая для нее персональный оазис, защищенный от вездесущего дождя. Она не поблагодарила. Она просто приняла это как должное. Ее взгляд, скрытый за темными стеклами очков, медленно, оценивающе просканировал черные, пустые глазницы выбитых окон. Затем она повернула голову. — Камуро-сан, Хирата-кун, — ее голос был тихим, почти мелодичным, но он прорезал вой ветра, как лезвие. — Проведите первичную оценку строения. Проверьте структурную целостность, наличие второго выхода и... потенциальных уязвимостей. Он выглядит наиболее надежным из всех. Группа «Дельта» размещается здесь. Она не говорит «проверьте дом». Она говорит «проведите первичную оценку». Она не говорит «мы будем тут жить», а «группа Дельта размещается здесь». Каждое слово — это не просто приказ. Это констатация ее абсолютной, непререкаемой власти. Проигнорировав их присутствие, словно они были просто частью пейзажа, мимо прошел Судо. Он не смотрел ни на Сакаянаги, ни на ее свиту. Он просто шел к своей цели — к навесу у двери. Тяжело, почти волоча ноги, он дошел до стены и опустился на землю, прислонившись спиной к отсыревшим, почти черным от времени бревнам. Затем он аккуратно, почти нежно, уложил себе на колени обмякшее, безвольное тело Маи Сато, укрывая ее своим пончо. Он несколько секунд сидел молча, глядя в пустоту перед собой, его грудь тяжело вздымалась. Затем он медленно повернул голову в сторону Сакаянаги, которая наблюдала за ним, слегка склонив голову набок, словно пытаясь классифицировать его примитивный, но неожиданный акт благородства в своей картотеке человеческих слабостей. — А вам, принцесса, — прохрипел он, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал его из легких вместе с остатками воздуха. Его желваки напряглись, превращая лицо в уродливую маску, — и вашей гламурной компашке… вон тот сарай вполне подойдет. — он кивнул подбородком в сторону полуразрушенного сарая, чьи сгнившие ребра стропил торчали в серое небо. — Там как раз… для таких, как вы… крыша дырявая. Чтобы корона не жала. Он тихо, безрадостно рассмеялся. Это был не смех. Это был сухой, рваный кашель человека, который уже ничего не боится, потому что уже достиг дна. Интересно. Он не просто огрызается. Он проводит черту. «Мы» и «Они». «Работяги» и «Аристократия». Он инстинктивно пытается захватить территорию, пусть и таким примитивным, вербальным способом. Его агрессия — это единственное, что у него осталось. Его последний ресурс. Хашимото, лениво державший зонт над головой Сакаянаги, сделал шаг вперед. Его движение было плавным, почти танцевальным, но в нем чувствовалась угроза, как в движении кобры перед броском. Его губы скривились в издевательской усмешке, полной неприкрытого презрения. — Прости, дружок, я не расслышал из-за ветра. Не мог бы ты... повторить это еще раз, только помедленнее? Я хочу запомнить твои последние... осмысленные слова. Судо, не сводя с него взгляда, плавно поднял руку. Его средний палец, твердый и непреклонный, как ржавый гвоздь, взметнулся вверх, указывая прямо на безупречное лицо Хашимото. А затем на лице Судо появилась улыбка. Дикая, бесстрашная, почти безумная. — Последние слова? Ха! Вы слышали? Думаешь, у нас тут, блять, время есть на последние слова? — он отмахнулся от него рукой как от назойливой мухи. — Слушай, иди нахер. У меня нет сил на твои выебоны. Не в силах больше смотреть на это, словно точка света в серой, гнетущей мгле, пытаясь своим теплом растопить назревающий конфликт, вмешалась Ичиносе. Она уверенным, но не агрессивным шагом двинулась в их сторону. Канзаки, как верная тень, следовал за ней, его рука мягко, но настойчиво придерживала ее за локоть — не столько поддержка, сколько точка опоры, готовая в любой момент превратиться в рычаг для защиты. — Пожалуйста, давайте не будем ссориться! — ее голос был тихим, но в нем звенела низкая, вибрирующая нота, которая, казалось, поглощала окружающий хаос, заставляя невольно прислушаться. — Дом всего один, а нас так много! Мы должны как-то разместиться в нем все вместе. К тому же… — она кивнула в сторону Судо, на коленях которого все еще лежала Мая Сато, — …среди нас есть те, кто в плохом состоянии. Сакаянаги, наблюдавшая за этой примитивной демонстрацией силы, медленно, с грацией кошки, поворачивающей голову на шорох, перевела взгляд на Ичиносе. Ее фиалковые глаза, не сфокусированные, но всевидящие, нашли растерянную фигуру лидера группы «Альфа». И на ее губах расцвела едва заметная, почти снисходительная улыбка. — Ах, Ичиносе-сан... Вы так трогательны в своем стремлении спасти то, что уже обречено. Ичиносе вздрогнула, словно ее ударили. Она посмотрела на Сакаянаги, и в ее глазах читалось искреннее, почти детское недоумение. — Но... но мы ведь должны помогать друг другу, Сакаянаги-сан! Мы же не животные! Если мы не будем держаться вместе, мы... — «Мы»? — Сакаянаги медленно повторила это слово, и в ее интонации оно прозвучало как название неизвестного, вызывающего брезгливое любопытство, насекомого. — Какое... простое обобщение. Боюсь, оно неприменимо к нашей ситуации. В то время как моя группа, — ее рука в перчатке легко коснулась серебряного набалдашника своей трости, — нуждается в особых условиях. Среди нас, как вы могли заметить, есть... немощные. Она сделала едва заметный, но полный смысла жест тростью, указывая сначала на себя, а затем на пустое, ничего не выражающее лицо Хираты. — «Немощные»? — прорычал Судо. — Да вы, блять, издеваетесь?! Этот ваш, — он ткнул пальцем в сторону Хираты, — здоровее меня будет! А ты, — его взгляд впился в Сакаянаги, — просто прикрываешься своей палкой! Канзаки смерил Судо холодным взглядом. Его рука нашла ладонь Ичиносе и слегка сжала ее. Затем его взгляд снова был устремлен на Сакаянаги. — Что вы предлагаете? — Поэтому, я уверена, вы не будете возражать, если мы займем этот скромный дом, — закончила она свою мысль с той же мелодичной интонацией, словно ее и не прерывали вовсе. — А ваши... сильные и здоровые ребята... смогут проявить свои лучшие качества, обустраивая башню маяка. Это ведь... справедливо, не так ли? ТРЕСК! Оглушительный, почти физически ощутимый удар грома заставил землю под ногами вздрогнуть. В то же мгновение небо расколола ослепительная вспышка молнии, на долю секунды вырвав из серого сумрака искаженные ужасом лица и превратив улыбку Сакаянаги в хищную, торжествующую гримасу. Я почувствовал, как тело Хорикиты, прижатое к моему под тесным коконом пончо, инстинктивно вздрогнуло. Звук дождя перестал быть шумом. Он стал сплошным, оглушительным ревом, барабанящим по нашему укрытию так, словно кто-то высыпал на нас самосвал гравия. Ветер, до этого просто вывший, взвыл с новой, почти безумной силой, превратившись в сплошной, ревущий поток, который едва не вырвал зонт из рук Хашимото. Дождь перестал быть каплями. Я видел, как снаружи нашего укрытия он превратился в ледяную, колючую стену воды. Капитан, все это время стоявший у скалы и молча наблюдавший за этой комедией, двинулся. Покачиваясь на ветру, он медленно, с издевательской неторопливостью, направился к двери дома смотрителя. Он приблизился, посмотрев на оцепеневшего Судо своими пропитыми глазами. Затем, сняв мешок с плеча, он засунул туда руку, покопавшись в нем несколько секунд, и так же плавно вынул ее. В его руке был ключ. Старый, ржавый, непропорционально большой. Не говоря ни слова, Капитан подошел к двери. С оглушительным скрежетом ключ вошел в замочную скважину. Поворот дался с трудом — я видел, как напряглись мышцы на его предплечье. Его рука легла на ручку, но он не спешил открывать. Вместо этого он обернулся, обводя нас всех своим тяжелым, мутным взглядом. — ВЫ ВСЕ ЕЩЕ ДУМАЕТЕ, ЧТО У ВАС ЕСТЬ ВЫБОР?! — проорал он, и его голос, сорвавшийся на хриплый, животный рев, на мгновение заставил даже шторм показаться тише. Он усмехнулся, и в этой усмешке было все презрение мира. — ВЫБОРА НЕТ! — выплюнул он. — ЕСТЬ ТОЛЬКО ДВЕРЬ... И ТОТ, У КОГО ОТ НЕЕ КЛЮЧ! С этими словами он с силой навалился на дверь. Она с протестующим, мучительным стоном поддалась и распахнулась внутрь, впуская нас в непроглядную тьму. — Добро пожаловать в ад, — прохрипел он уже тише, для себя. — Заползайте. Не говоря больше ни слова, он первым шагнул в темный проем. Судо, словно очнувшись от транса, одним рывком поднял с колен Маю Сато, прижал ее к себе, укрывая от ветра своим массивным телом, и, не оглядываясь, последовал за ним внутрь. Его слова и открытая дверь подействовали как удар хлыста. Оцепенение спало, сменившись животным, паническим инстинктом. Все бросились к спасительному проему. Это был не организованный отход. Это было стадо, обезумевшее от страха, спасающееся от пожара. Они толкались, пихались, кто-то падал в грязь и тут же вскакивал, боясь, что его затопчут. Я почувствовал, как рука Хорикиты с силой вцепилась в мой рукав. — Аянокоджи! Не дожидаясь приказа, я двинулся. Не в толпу. А обходя ее. Я потащил ее за собой, используя их слепую панику как живой щит, и мы, одни из последних, скользнули в спасительную темноту дома смотрителя. ------ ДОМ СМОТРИТЕЛЯ / ГЛАВНЫЙ ЗАЛ — ШТОРМ — ДЕНЬ Дверь за нами захлопнулась, и звук ее удара о косяк был похож на щелчок замка, заперевшего нас в склепе. Свет исчез. Полностью. Абсолютно. Вой ветра снаружи сменился новым звуком — воем ветра внутри. Пронзительный свист сквозь выбитые окна, глухой, монотонный стук оторванной ставни где-то на втором этаже и методичное, сводящее с ума капание с потолка. Запах мокрой, грязной одежды десятков тел, смешанный с густым, тяжелым ароматом сырости, гнили и вековой пыли, ударил в ноздри. Из одной ловушки — в другую. Эта темнота — не укрытие. Это новый враг. Она скрывает не только угрозы, но и истинные лица тех, кто стоит рядом. Идеальные условия для Волка. Я почувствовал, как чье-то тело в паническом рывке с силой впечаталось в мое, чьи-то острые локти впились мне в ребра. Шум. Хаос. Потеря контроля. Я развернулся, зная, что она стоит рядом, нашел в темноте ее ледяную руку и сделал короткий, выверенный шаг в сторону, к стене, прижимая ее тело к себе и уводя из центра толчеи. — Тихо, — мой шепот был почти беззвучен, он утонул в ее ухе, смешавшись со стуком ее сердца. — Не двигайся. Просто слушай. Ее тело было напряжено, как натянутая струна. Я чувствовал ее прерывистое, горячее дыхание на своей щеке. — Это... тоже часть урока? — прошептала она в ответ, и в ее голосе, несмотря на дрожь, звенел лед сарказма. — Блять, нихуя не видно! — прорезал темноту панический голос Ике. — Кто-нибудь, включите свет! Тут есть выключатель?! — Заткнись, идиот! — тут же рявкнул на него кто-то. — А-а-а! Оно холодное! Ледяные пальцы! Они на моей лодыжке! Помогите! — из его горла вырвался звук, высокий и срывающийся на фальцет, как предсмертный крик кролика, которому ястреб ломает хребет. Раздался глухой стук и звук рассыпавшихся по полу предметов. Кто-то упал. — Кха-ха-ха... — раздался из темноты знакомый, каркающий смех Капитана. — Боитесь темноты, крысята? Правильно боитесь. В темноте вас гораздо удобнее жрать. — НЕ ТРОГАЙ! НЕ СМЕЙ МЕНЯ ТРОГАТЬ! — Это я, придурок, пытаюсь встать! Щелк. Треск. Крошечный, дрожащий огонек зажигалки вырвал из мрака лицо Капитана с безумной усмешкой на губах. Он поднес огонь к фитилю старого керосинового фонаря, стоявшего на каминной полке. Пламя неохотно, чадя, занялось, заливая зал неровным, больным, желтым светом. Картина, выхваченная из тьмы, была достойна кисти безумного художника. Десятки мокрых, грязных, искаженных страхом лиц застыли в нелепых позах по всему залу — кто-то у самой двери, кто-то, споткнувшись, на полу, другие вжались в стены. Взгляд приковывало то, что было в центре — перевернутый диван. Его обивка была вспорота, обнажая прогнившие внутренности и ржавые пружины, торчащие наружу. Он был похож на вскрытый гроб, из которого вывалились истлевшие останки. С высокого потолка свисали густые, тяжелые клочья паутины, похожие на седые волосы мертвеца. Стены, с которых клочьями свисали разодранные, отсыревшие обои, казалось, сочились тьмой. Капитан опустил с плеча свой мешок и, перевернув его, вытряхнул содержимое прямо на холодный, каменный пол. На пол со звуком рухнула металлическая фляга, моток веревки, нож с широким лезвием и... дрожащий от ярости и холода попугай. Стикс. Он ошалело огляделся, а затем, увидев наши застывшие от изумления лица, издал скрипучий, полный вселенского презрения крик. — ПО-ОЛУНДРА-А-А! КО-О-ОСТИ! Крик попугая оборвался, оставив после себя звенящую, ошеломленную тишину. Никто не двигался, все взгляды были прикованы к этой облезлой птице, словно она была оракулом, изрекшим их приговор. И эту тишину нарушил не новый звук, а свет. Холодный, бездушный, он ударил из темного угла комнаты, как скальпель, разрезая мрак. Это был Юкимура. Он держал в руке свою метеостанцию, экран которой светился, как фосфоресцирующий гриб в склепе. — Температура внутри помещения составляет десять целых и две десятых градуса по Цельсию, — произнес он своим профессорским тоном, словно ничего не произошло. — Всего на пять градусов выше, чем снаружи. Уровень влажности — девяносто два процента. Мой взгляд нашел Акито Мияке. Пока остальные тонули в своих эмоциях, он уже закончил первичный анализ помещения и, сделав для себя какие-то выводы, подошел к ближайшему окну. Он провел пальцем по сгнившей раме, из которой торчали осколки стекла. — Юкимура прав. Нужно заделать окна. Немедленно, — он указал рукой на старый, массивный шкаф, сиротливо стоявший в углу. — Этот шкаф. Он нам не нужен. Нужны доски. Ломайте его. — Какая трогательная демонстрация командного духа, — протянул из другого угла голос Хашимото. Он говорил медленно, почти с издевательской нежностью, и я был уверен, что на его лице сейчас играет ленивая, презрительная усмешка. — Принцесса, уверены, что мы не попали на съёмки дешёвой драмы? Канзаки коротко кивнул Акито и, подойдя к шкафу, одним точным, выверенным ударом ноги выломал хлипкую дверцу. Несколько парней из его группы тут же бросились ему помогать. Ичиносе подошла к Судо. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной, влажной стене, и был похож на скалу усталости. На его руках, укрытое его же пончо, тихо, сдавленно постанывало тело Маи Сато. — Судо-кун, мне нужна твоя помощь. — она опустилась на корточки рядом с ним, ее рука легла ему на плечо. — Ее нужно перенести к камину. И снять с нее мокрую одежду. Судо замер. Его взгляд скользнул с лица Ичиносе на ее тонкую ладонь, лежавшую на его плече. Затем он медленно перевел свой взгляд на Маю Сато, тихо стонущую у него на руках, а затем снова на Ичиносе. — Чего? Чтобы я ее раздел? При всех? — он недоверчиво хмыкнул, и в его голосе смешались смущение и неприкрытое раздражение. — Вы это серьезно, Ичиносе-сан? — Да, — ее взгляд не дрогнул. — Абсолютно серьезно. Ее мокрая одежда — это ледяной компресс, который высасывает из нее жизнь. Каждая секунда на счету. Судо смотрел на нее еще несколько секунд, его примитивный мозг пытался обработать этот нелогичный, почти абсурдный приказ. Затем он тяжело вздохнул, и его плечи поникли. — Ясно. Опять... — он помотал головой, и в его голосе прозвучала вся вселенская усталость мира. — ...опять все самое дерьмо на меня вешают. Он поднялся, все так же держа на руках обмякшее тело Маи Сато. Он медленно подошел к камину, где сидел Капитан, и, опустившись на одно колено, одной рукой снял с себя куртку и постелил на холодный каменный пол. Затем аккуратно, почти нежно, уложил на нее Маю Сато. Ичиносе тут же подскочила к ней. Я видел, как ее пальцы нащупали пульс, и по тому, как едва заметно дрогнули ее губы и помрачнело лицо, я понял — он был слабым. Прерывистым. Юкимура с деловитым видом подошел к останкам шкафа, выломал несколько тонких щепок и, повесив метеостанцию себе на шею, достал из внутреннего кармана свою тетрадь. Встряхнув ее пару раз, чтобы сбить капли воды, он без малейшего сожаления вырвал несколько листов. — Бумага — отличный материал для розжига, — произнес он своим профессорским тоном, ни к кому конкретно не обращаясь. — Низкая температура воспламенения, высокая площадь контакта с кислородом. Элементарно. Он подошел к Капитану, который с интересом наблюдал за сценой, пожевывая свою мокрую сигару. — Капитан, — Юкимура поправил очки, его тон был безупречно вежлив. — Будьте любезны, одолжите мне ваше устройство для получения огня. Его термическая энергия критически необходима нам для предотвращения летального исхода у одного из членов группы. Капитан смерил его долгим, оценивающим взглядом, затем протянул руку во внутренний карман свитера и, выудив оттуда старую, потертую зажигалку, молча протянул ее ему. Судо, приняв для себя какое-то решение, снова склонился над Маей. Его пальцы, привыкшие к баскетбольному мячу и дракам, выглядели чудовищно неуклюжими рядом с хрупкой застежкой ее ветровки. Он несколько раз пытался подцепить язычок молнии, но пальцы соскальзывали. — Блять… — прошипел он сквозь зубы. — Руки, сука, как крюки. Не могу. — Судо-кун, дыши, — голос Ичиносе был спокойным, но в нем звенела сталь. — Смотри на меня. Дыши. А теперь попробуй еще раз. Не рви. Просто потяни. Плавно. — Кха-кха-ха! — раздался за их спиной хриплый, каркающий смех Капитана. — Не тушуйся, качок! Представь, что это не ветровка, а трусики твоей училки! Сразу получится! — Завали ебало, старый хер, пока я тебе его не завалил, — прорычал Судо, не оборачиваясь. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, снова взялся за молнию и одним плавным, но сильным движением потянул ее вниз. Ветровка распахнулась. Под ней была лишь тонкая, промокшая блузка. Затем он перешел к легинсам. Это было еще сложнее. Они прилипли к ее ногам, как вторая кожа. Щелк. Вспышка. В камине под умелыми руками Юкимуры занялся маленький, дрожащий огонек. — Есть контакт, — констатировал он с удовлетворением и начал аккуратно подкладывать в огонь щепки. Наконец, Судо справился. Он стянул с Маи последние мокрые вещи, оставив ее лежать в одном лишь нижнем белье. — Все... Я сделал. Дальше сами. — Нет, Судо-кун. Ты еще не закончил. Он медленно повернул голову. — В смысле? Она посмотрела на него. Прямо. Без тени смущения или неловкости. — Теперь ты. Снимай с себя все мокрое. Судо застыл. Его челюсть отвисла. — ЧЕГО?! — У тебя самая большая мышечная масса в группе. Твое тело — самый эффективный источник тепла. — Она сделала паузу, ее взгляд был твердым, как у врача, ставящего диагноз. — Раздевайся. Ложись рядом с ней и прижмись. Ты должен согреть ее. Судо посмотрел на нее, потом на остальных. Его лицо побагровело. — Да с какого хуя вы мне приказываете?! Мне и одной командирши хватает, чтобы мозг ебать! — он махнул рукой в нашу сторону. Ичиносе смотрела на него несколько секунд, и в её глазах не было ни осуждения, ни приказа. Только тяжелая, вымотанная усталость. Она медленно поднялась с колен и сделала шаг к нему. Ее рука, тонкая и бледная — признак спазма сосудов от холода и стресса — легла на его предплечье, напряженное до состояния камня, с вздувшимися от адреналина венами. — Ты прав, Судо-кун, — на её губах появилась печальная, почти обессиленная улыбка. — Я не могу тебе приказывать. Она выдержала паузу, и в этой тишине, нарушаемой лишь треском огня и воем ветра, Судо растерянно моргнул. Вся его агрессия, вся его напускная бравада на мгновение дала сбой, столкнувшись с чем-то, чего он не ожидал. С тихой, безоружной просьбой. — Поэтому я... — она слегка сжала его руку, заставляя его посмотреть на себя. — Я прошу. Её взгляд переместился на Маю, которая тихо, сдавленно застонала во сне, её тело сотрясала мелкая дрожь. — Посмотри на неё, — прошептала Ичиносе. — Она замерзает. Лекарства не помогут, если мы её не согреем. А ты… ты единственный, кто может ей помочь. Ты самый сильный, самый здоровый из нас. Твоё тело... оно может спасти её. Она снова посмотрела ему в глаза, и в её взгляде не было ни капли насмешки или неловкости. Только отчаянная серьезность. — Я знаю, о чем я прошу. Это... трудно. Это неправильно. Но сейчас у нас нет выбора между «правильно» и «неправильно». Есть только выбор между «жизнью» и «смертью». Пожалуйста. — Да схуяли ты думаешь, что я этого стесняюсь?! — он резко отвернулся, пряча от неё лицо, и именно в этот момент неровный свет от камина выхватил из полумрака то, что он так отчаянно пытался скрыть. Кончики его ушей. Они пылали густым, багровым цветом. — Просто... это... блять... как-то… не по-людски, что ли. — Не по-людски — это дать ей умереть от холода на этом грязном полу, когда мы можем ее спасти, — ответила она тихо, но ее рука на его предплечье не дрогнула. — Если тебя смущает то, что все смотрят... — она сделала паузу, и ее голос стал еще тише, но в нем не было ни капли сомнения, — ...то я лягу с другой стороны. Мы согреем ее вместе. Тебе... будет так спокойнее? Интересный ход. Она не приказывает. Она предлагает жертву. Свою репутацию в обмен на его подчинение. Она интуитивно нащупала его слабость — его примитивное рыцарство. Эффективно. Прежде чем Судо успел осмыслить ее слова, в напряженную тишину вклинился бодрый, полный пошлого энтузиазма голос. — Слышьте, а че сразу Судо? Я тоже могу! — Ике выпятил свою тощую грудь, пытаясь выглядеть внушительно, и сделал шаг вперед. Интересно. Примитивная конкуренция самцов за внимание самки-лидера. Даже перед лицом общей угрозы базовые инстинкты доминируют. Предсказуемо. — Я, может, и не качок, — продолжил Ике, бросив на Ичиносе маслянистый взгляд, — но грею, как печка! Могу даже обнять! Ичиносе-сан, может, лучше я? Я не такой стеснительный! Прежде чем он успел добавить еще какую-нибудь глупость, тяжелая ладонь Канзаки с оглушительным шлепком опустилась ему на затылок. Ике крякнул и ткнулся носом в пол. — Заткнись. Просто заткнись. ХА! А-ХА-ХА-ХА-ХА-А-А-А!! Громкий, надрывный, булькающий хохот заставил всех вздрогнуть. Это был не смех. Это был скрежет ржавого, сорвавшегося с цепи механизма. Капитан. Он согнулся пополам, колотя себя по коленям грязными кулаками, его тело сотрясалось от беззвучных конвульсий. Из его глаз текли слезы, смешиваясь с въевшейся в щеки грязью. — Ой, блять... не могу... я сейчас сдохну от смеха... — выдохнул он, пытаясь отдышаться. Он вытер слезы тыльной стороной грязной ладони и посмотрел на ошарашенную Ичиносе, его взгляд был полон ядовитого, гнилого веселья. — Какие же вы... какие же вы, сука, смешные! Он ткнул в них пальцем, и его смех снова перешел в хриплый, лающий кашель. — «Мы согреем ее вместе»! «Я прошу»! — передразнил он ее тонким, пародийно-жалким голосом. — Какая, блять, драма! Какое самопожертвование! Ты думаешь, ты тут, блять, мать Тереза, а он — благородный рыцарь?! Он прав. Он озвучивает базовый алгоритм выживания, который они пытаются прикрыть фиговым листком морали. Он — не просто пьяный старик. Он — голос этой системы. Голос правды. — Вы просто два куска мяса, которые пытаются согреть третий кусок мяса, чтобы он не протух! — проорал он, снова взрываясь смехом. — Это, блять, инстинкт! Как у собак, которые сбиваются в кучу в мороз, чтобы не сдохнуть! А вы... вы, блять, из этого трагедию устроили! Он откинулся назад, утирая слезы, и снова посмотрел на них, его взгляд стал маслянистым и полным предвкушения. — Ха-ха-ха! Ой, не могу... Молодцы, щенки! Продолжайте! Я посмотрю! Может, еще и потрахаетесь тут для сугреву, а?! Это ведь тоже... «не по-людски»? Смех Капитана, хриплый и каркающий, казалось, заполнил собой все пространство. Он бил по ушам, по нервам, превращая наш страх в дешевый фарс, а наши попытки выжить — в жалкое представление для одного, пропитого зрителя. Я наблюдал за Судо. Его кулаки, сжатые до побелевших костяшек, мелко дрожали. Он смотрел на Капитана, и в его глазах, до этого полных лишь растерянности и смущения, разгорался темный, первобытный огонь. Это была не просто злость. Это была ненависть. Ненависть загнанного в угол зверя к охотнику, который наслаждается его агонией. Он медленно, почти с усилием, оторвал свой взгляд от Капитана. Затем он посмотрел на Ичиносе, которая все еще стояла рядом, ее рука лежала на его плече, а в глазах была мольба. Он посмотрел на эту руку, на ее тонкие, чистые пальцы. А затем, одним резким, почти грубым движением, он оттолкнул ее от себя. Ичиносе отшатнулась, в ее глазах промелькнуло удивление и обида. Канзаки тут же шагнул вперед, его тело напряглось, но Судо его даже не заметил. Его руки нашли застежку-молнию на своей олимпийке. Резкий, злой звук ткани. Он скинул ее на грязный пол. Затем так же быстро, одним рывком, стянул через голову свою футболку, обнажая мощный, покрытый испариной торс. Мышцы на его груди и животе напряглись от холода и ярости. Он помедлил лишь секунду, его взгляд метнулся на полуобнаженное тело Маи. Затем, сжав зубы, он расстегнул ремень и стянул с себя мокрые штаны. Оставшись в одних боксерах, он, не глядя ни на кого, лег на холодный каменный пол рядом с Маей. Я услышал несколько сдавленных, шокированных вздохов, которые утонули в общем шуме. Краем глаза я зафиксировал, как даже Ике и Ямаучи, обычно не способные заткнуться и на секунду, застыли с глупо открытыми ртами. Я наблюдал за деталями: как ледяной холод камня заставил его мышцы непроизвольно сократиться, как он сжал зубы, игнорируя дрожь, стараясь уместить хотя бы часть своего тела на том узком крае куртки, что остался свободен. Он прижал хрупкое, почти невесомое тело Маи к своему, а затем накрыл их обоих своим пончо, создавая маленький, тесный кокон тепла и отчаяния. Капитан... он не просто пьяный садист. Его смех был не просто насмешкой. Это был тест. Он намеренно унизил их обоих — Ичиносе с ее «благородством» и Судо с его «стеснением». Он хотел посмотреть, кто сломается первым. Судо не сломался. Он принял вызов и ответил действием. В глазах Капитана он только что прошел проверку. Он доказал, что готов переступить через социальные нормы ради выживания. Смех Капитана затих. Он смотрел на Судо, и его пьяная, издевательская ухмылка медленно сползла с лица, уступая место выражению чистого, незамутненного удивления. Пока все внимание было приковано к сцене у камина, мой мозг зафиксировал аномалию. Что-то изменилось. Звук. Свист ветра в пустых глазницах окон стал глуше. Я медленно повернул голову. Пустые проемы больше не были черными дырами, ведущими в ревущую тьму. Они были заделаны грубыми, наспех сколоченными досками, выломанными из старого шкафа. Пока Ичиносе играла в спасительницу, пока Судо проходил свой примитивный тест на прочность, Акито и несколько парней без лишнего шума делали то, что было действительно необходимо. Они строили крепость. И теперь мы все были заперты внутри. ------ ДОМ СМОТРИТЕЛЯ — ШТОРМ — ДЕНЬ Я стоял, прислонившись к шершавому дверному косяку, и наблюдал. Моя фигура сливалась с тенью, превращая меня в идеального, незаметного регистратора событий. Шторм за стенами не утихал, его приглушенный рев просачивался сквозь щели, смешиваясь с другим, более зловещим звуком. Прерывистый, влажный кашель. Это был саундтрек нашего провала. Последствия нашего ледяного брода начали проявляться. Человеческие тела — хрупкие, неэффективные механизмы. Картина в зале была статичной, как диорама в музее вымирающих видов. В центре, у камина, Судо превратился в живую грелку; он спал тяжелым, без сновидений сном, все еще прижимая к себе Маю Сато. Рядом с ними, на корточках, Юкимура с методичностью лаборанта подкладывал щепки в огонь, его лицо в неровном свете пламени казалось маской алхимика. Капитан храпел на стуле, его рука безвольно сжимала флягу. Лишь попугай на его плече не спал, его черный, как бусина, глаз следил за каждым движением, поворачиваясь в абсолютной тишине. В углу Акито точил нож — монотонный, скрежещущий звук был единственным признаком того, что время в этой комнате все еще идет. Дом смотрителя превратился в лазарет для проигравших. Ученики, еще вчера мнившие себя будущей элитой, теперь жалкими, скулящими тенями расползлись по углам, пытаясь найти хоть толику тепла. Мой взгляд сфокусировался на кухне. Группа «Альфа» во главе с их святой спасительницей Ичиносе устроила там свой штаб. Они суетились вокруг своего импровизированного очага. Достаточно эффективное решение: в старой, чугунной сковороде тлели раскаленные угли, принесенные из главного камина. Этого слабого жара едва хватало на две основные задачи: над углями медленно грелся котелок с водой, а вокруг, на наспех протянутой между ручками шкафов веревке, уже висело мокрое тряпье, наполняя воздух запахом пара и отчаяния. Ичиносе, с лицом, полным решимости и сострадания, как полевой хирург в проигранной битве, переходила от одного дрожащего тела к другому, укрывая их, давая им какие-то бесполезные лекарства из своей аптечки. Благородно. И абсолютно бессмысленно. Она пытается лечить симптомы, не понимая, что болезнь — не в их телах. Она в их головах. Она пытается согреть то, что уже остывает изнутри. Ее эмпатия — это не сила. Это — неэффективная трата ресурсов на заведомо неисправные юниты. «Кх-чхи!» Звук — резкий, влажный, абсолютно неуместный — раздался рядом. Я повернул голову. Хорикита. Она сидела на скамье, ее тело напряглось в попытке подавить предательский чих, ладонь была плотно прижата ко рту. В ее глазах, обычно холодных как лед, не было страха. Не было злости. Только чистое, незамутненное, почти научное любопытство к собственному системному сбою. На ее бледном лице, впервые за все время нашего знакомства, проступил густой, лихорадочный румянец. В моей системе возник иррациональный импульс: подойти и приложить ладонь к ее лбу. Цель: проверка температуры, оценка степени недееспособности актива. Причина импульса: ...неизвестна. Этот сбой... он повторяется. И он всегда связан с ней. Она — аномалия, которая вызывает неконтролируемые ошибки в моем коде. Это опасно. И... любопытно. Я отделился от тени дверного проема. Мои шаги были бесшумны, я двигался с отстраненной грацией хирурга, идущего к операционному столу. Я сел рядом с ней. Она не повернула головы, но я почувствовал, как напряглось ее тело. Медленно, почти с научным любопытством, я поднял руку. Она вздрогнула, когда тыльная сторона моей ладони, коснулась ее лба. Жар. Сильный, сухой, нездоровый жар, который, казалось, исходил не от кожи, а откуда-то изнутри, из самого ее ядра. Данные подтверждены. Температура — ориентировочно 38.5 градусов. Пульс на сонной артерии учащен. Зрачки слегка расширены. Она медленно повернула голову. На ее губах появилась кривая, вымученная усмешка, в которой не было и тени веселья. — Какой вердикт, доктор? — ее голос был хриплым и ломким. — Все настолько плохо? — Твоя эффективность как лидера снижена на сорок, возможно, пятьдесят процентов, — констатировал я, убирая руку. — У тебя жар, Хорикита. Она издала тихий, сухой кашель, который попыталась выдать за смешок. — По крайней мере, я не одна здесь буду красиво умирать. — Умирать? — я слегка склонил голову набок. — Лидер группы «Омега» не имеет права на такую роскошь, Хорикита. Смерть — это окончательный провал. А ты ведь ненавидишь проигрывать... или я ошибаюсь? Я... — она замолчала, ее голова тяжело опустилась мне на плечо. Несколько секунд она просто молчала, ее дыхание было прерывистым. — Я больше... ничего не понимаю. Ничего. Это... это какой-то злой розыгрыш? Или... или все по-настояшему? — По-настоящему. Моя рука скользнула по ее спине, а затем властно легла ей на талию, прижимая ее ослабевшее тело к себе. Она вздрогнула, но не отстранилась. — И то чувство, которое ты сейчас испытываешь... — я поднял свою вторую руку, мягко, но настойчиво убирая с ее лба прилипшую прядь волос. — ...пустота, бессмысленность, холод... это не розыгрыш. Я сделал паузу, наклоняясь так, чтобы мой шепот коснулся самого ее уха. — Это — мой мир. Каждый день. Добро пожаловать, Хорикита. Кажется, ты наконец-то начинаешь видеть вещи моими глазами. Она молчала несколько секунд, впитывая мои слова. Затем ее рука, до этого безвольно лежавшая на колене, медленно, с выверенной точностью, поднялась. Она не просто коснулась моей ладони. Она перехватила ее. Ее холодные пальцы оплели мои, изучая их с отстраненным любопытством хирурга, изучающего инструмент. Затем, не разрывая нашего зрительного контакта, она поднесла мою руку к своему лицу и прижалась к ней щекой. — Твой мир?... Хорошо. Тогда... покажи мне его. По-настоящему. Почему ее прикосновение не вызывает у меня стандартной реакции отторжения? Физический контакт с другими юнитами — это тактический маневр. Но с ней... данные искажаются. Пульс остается ровным, но в системе возникает аномалия, которую я не могу классифицировать. Словно неизвестный вирус, который обходит все защитные протоколы. Требуется дальнейшее наблюдение. — Ты бредишь, Хорикита. Это говорит твой жар, а не твой разум. — Может, и жар, — она чуть сильнее сжала мою ладонь, не отпуская. Медленно, с видимым усилием, она подняла голову с моего плеча. — А может, я впервые за долгое время говорю то, что думаю, а не то, что должна. Тебя... это пугает? Прежде чем я успел ответить, тишину зала разорвал глухой, влажный звук, за которым последовал тяжелый удар. Я перевел взгляд. Капитан. Он сполз со своего стула, как мешок с костями, и теперь лежал на полу, раскинув руки, его храп перешел в сдавленное, булькающее постанывание. В тот же миг попугай на его плече, с пронзительным криком, сорвался с места и, неуклюже махая крыльями, перелетел в самый темный угол зала, забившись под сгнившие остатки какого-то комода. — Ко-о-ости! Вкусные ко-о-ости! — донеслось из темноты его скрипучее, полное вселенского презрения карканье. — Кха-ха! Кто следующий?! Юкимура даже не вздрогнул. Он лишь медленно повернул голову в сторону упавшего тела, сделал короткую, отточенную запись в своей тетради и, словно ничего не произошло, спокойно подкинул еще одну щепку в огонь. Моя свободная рука поднялась и легла ей на подбородок, мягко, но настойчиво приподнимая ее лицо. — Меня не пугает ничего, Хорикита. Мой большой палец медленно, почти с издевательской нежностью, очертил контур ее губ. Она замерла, ее дыхание прервалось. — Тебе стоит бояться другого, — донесся мой тихий голос. Ее глаза, полные лихорадочного блеска, вопросительно уставились на меня. — Того, что ты увидишь, — я сделал паузу, мой палец замер, — когда мы окажемся на дне. Я почувствовал, как ее тело под моей рукой пронзила мелкая, судорожная дрожь. Это был не страх. Это был отклик. — И самое страшное, Хорикита... — мой голос упал до почти беззвучного шепота, который утонул в ее волосах, — ...не в том, что тебе будет холодно. А в том, что со временем... ты начнешь находить в этом холоде... уют. Убрав свою руку с ее подбородка, я медленно поднялся. Без лишней суеты подошел к нашим вещам, взял свою ничем не примечательную сумку, а затем — ее. Легче моей, но в ней чувствовался вес ее амбиций. Вернувшись, я молча протянул ей сумку. — Вставай, Хорикита. Она не двинулась. Ее взгляд, до этого блуждающий по потолку, сфокусировался на мне с точностью лазерного прицела. Она посмотрела на протянутую сумку, затем на меня. И на ее губах, впервые за весь этот разговор, появилась слабая, но абсолютно осознанная усмешка. — А если я не хочу? Ее усмешка была вызовом. Я не ответил сразу. Моя рука, державшая ее сумку, не дрогнула. Я лишь чуть сильнее сжал пальцы на ремне. В тишине раздался едва слышный скрип кожи. Это был не ответ. Это было первое и последнее предупреждение. — Бессмысленное упрямство, Хорикита. Твое тело уже ответило за тебя. Она не успела закончить фразу. Ее тело сотряс приступ сухого, надрывного кашля, заставив сложиться пополам. Я не двигался. Я просто ждал, наблюдая, как дрожат ее плечи — от болезни или от упрямства. Когда приступ отступил, она медленно выпрямилась. На ее губах играла слабая, но несломленная усмешка. — Кх... кх... И каким... — она снова закашлялась, но не отвела взгляда, — ...каким будет мое наказание, Аянокоджи-кун? Я не ответил. Я просто стоял и смотрел на нее, мое лицо — спокойное, непроницаемое зеркало. Наши взгляды схлестнулись в безмолвном поединке. Секунда. Две. Я видел, как в ее глазах кипит упрямство, как она пытается выдержать мой взгляд, найти в нем хоть какую-то эмоцию, хоть трещину. Но в зеркале была лишь пустота. И она проиграла. Ее взгляд дрогнул первым. Скользнул в сторону, на пляшущие тени от огня в камине. — Хорошо. Она тяжело выдохнула, упираясь руками в скамью. Попыталась встать. Но ее тело не подчинилось. Ноги подкосились, и она качнулась вперед, теряя равновесие. Я сделал один плавный, выверенный шаг вперед. Мои руки перехватили ее тело за мгновение до того, как оно встретилось с полом. Она была почти невесомой. Без единого лишнего движения, механически, я перевесил ее сумку себе через плечо, а затем, так же плавно, подхватил ее на руки, прижимая к себе. Как ценный, но временно неисправный актив. Ее голова безвольно откинулась мне на плечо. Из ее горла вырвался тихий, сдавленный стон. Я развернулся и, не обращая внимания на удивленные взгляды, которыми нас проводили, направился через зал в сторону темного провала лестницы, ведущей на второй этаж. Каждый мой шаг был выверенным и ровным. Мои мышцы не чувствовали ее веса, но ее физическое присутствие было постоянной, ощутимой переменной. — Аянокоджи-кун! Голос Ичиносе, полный неподдельной тревоги, заставил бы любого другого остановиться. Я не сбавил шага. — Что с Хорикитой-сан? Ей плохо? Нужна помощь? — она догнала меня, заглядывая мне в лицо. Мои губы разомкнулись, чтобы произнести заранее заготовленный, стерильный ответ, но я не повернул головы, мой взгляд был устремлен на первую ступеньку лестницы. — У нее жар. Я разберусь. Я уже поставил ногу на лестницу, когда другой голос, низкий и спокойный, заставил меня на мгновение замереть. — Аянокоджи. Это был Акито. Он отделился от стены, у которой точил свой нож, и подошел ближе. Он не смотрел на Хорикиту. Его взгляд был направлен прямо на меня. — Нам нужно поговорить. Когда закончишь. Я молча кивнул. Один раз. Этого было достаточно. И я начал подниматься. Первая ступенька. Вторая. Старое дерево под двойным весом протестующе скрипнуло. Скрип был похож на стон. Она была почти невесомой, но ее жар ощущался даже сквозь слои одежды, липкой и влажной от испарины, которую источало ее разгоряченное тело. — Не знала, что в твои услуги входит и доставка до номера, Аянокоджи. — Голос, хриплый и тихий, просочился у самого моего уха. В нем не было слабости. Это был тонкий слой льда, намерзший на кипящем котле ее гнева. Я не ответил сразу, делая еще один шаг вверх. Третья ступенька. Четвертая. Скрип. Хруст. — Сарказм, Хорикита. Ты думаешь, он тебя защищает? Она молчала, пока я поднимался еще на две ступени. Я чувствовал, как она обдумывает мои слова, как шестеренки в ее лихорадочно работающем мозгу сцепляются с новой, неожиданной информацией. — Прошу прощения, учитель. — Слова вырвались вместе с прерывистым выдохом, и «учитель» прозвучало с такой отточенной, ядовитой вежливостью, словно она пробовала на вкус новое оружие. — И в чем же моя ошибка? — В том, что он тебя выдает. — Звук моего голоса был плоским, лишенным интонаций, как отчет патологоанатома. Свет от камина остался внизу, отбрасывая на стены наши уродливые, пляшущие тени. — Когда хищник ранен, он не рычит, чтобы показать свою боль. Он замирает. И ждет, когда добыча сама подойдет поближе. Снова тишина. Только скрип ступеней и гулкое, одинокое эхо в тишине лестничного пролета. Я чувствовал не только, как бьется ее сердце, но и как в ее сознании с тихим щелчком запускается новый алгоритм. Происходит калибровка. Переоценка всех известных переменных. — Понятно… — донеслось наконец, когда мы уже почти достигли верха. Голос был не громче шелеста сухих листьев. — Значит, это был… тест? — Всегда, — обронил я, делая последний шаг. Лестница закончилась. Я стоял на площадке второго этажа, в центре длинного, узкого коридора, по обе стороны которого тянулись одинаковые, безликие двери. Здесь, наверху, царил мрак и холод. Запах гнили и сырости стал гуще, к нему примешался новый оттенок — едкий, почти химический запах птичьего помета. Я сместил вес ее тела, освобождая одну руку. Дверная ручка, холодная и скользкая от влаги, поддалась с неохотным скрипом. Я толкнул дверь. Из темноты коридора мы шагнули в островок искусственного, бездушного света. Это была не просто комната. Это был штаб. Оперативный центр группы «Дельта», развернутый посреди руин с пугающей эффективностью. Посередине комнаты на полу стоял мощный туристический фонарь, заливавший все вокруг ровным, белым, почти хирургическим светом, который делал тени густыми и черными. Их вещи были разложены с методичной аккуратностью: герметичные пакеты с провизией, аптечки, мотки веревки. Это был не лагерь беженцев. Это был плацдарм. В центре этого островка цивилизации, в единственном уцелевшем кресле, как на троне, сидела Сакаянаги. Рядом с ней, как тень, отброшенная не светом, а ее волей, стоял Хирата. Его лицо было идеально гладким, словно с него стерли все, что было до нее. На старой, просевшей кровати с ржавой сеткой, лениво развалился Хашимото. Камуро лежала рядом, отвернувшись к стене, и он что-то тихо ей говорил. Его пальцы неспешно перебирали ее влажные волосы, потемневшие от воды до цвета мокрой сакуры. При нашем появлении их разговор оборвался. Все взгляды обратились на нас. На меня. И на ношу в моих руках. — О-о-о, посмотрите-ка, — протянул Хашимото, отрывая взгляд от затылка Камуро. Его губы растянулись в ленивой, издевательской усмешке. — Неужели в нашем полку прибыло? Еще один спаситель для заблудших принцесс. Хорикита, лежавшая у меня на руках, напряглась. Она открыла рот, чтобы нанести ответный удар, но ее тело предало ее. Глухой, судорожный спазм сотряс ее грудь, и тишину комнаты разорвал короткий, удушливый кашель, который заставил ее скрючиться. Я не дал ей возможности унизить себя еще больше. — Просто экономлю ее энергию. — Мой голос был таким же холодным и ровным, как свет их фонаря. Я даже не повернул головы в сторону Хашимото, обращаясь напрямую к той, кто здесь принимал решения. — В отличие от некоторых, мы понимаем, что это не курорт. Сакаянаги медленно повернула голову. Уголки ее губ дрогнули, изгибаясь в подобие улыбки, лишенной всякого тепла — чистая геометрия превосходства. — Не судите его строго, Аянокоджи-кун, — ее голос, тихий и мелодичный, прорезал тишину. — Не все рождены быть хищниками. Некоторым... комфортнее в роли травы. Она защищает своего пса и одновременно наносит удар. Эффективно. — Трава хорошо горит, — бросил я через плечо. — Нам нужна свободная комната. Я не стал дожидаться ее ответа. Развернувшись, я вышел обратно в темный, холодный коридор, и дверь за моей спиной с тихим щелчком закрылась, отрезая их мир от нашего. Я сделал несколько шагов по коридору, мои ботинки тихо чавкали по мокрым половицам. Скрип ступеней под ногами тех, кто поднимался следом, был единственным ориентиром в этом мраке. Внезапно я замер. Из-за соседней двери, плотно прикрытой, но не запертой, донесся приглушенный звук. Я различил два голоса. Один — тихий, холодный, почти безэмоциональный. Голос Айри. Другой — сдавленные, рваные всхлипы. Каруизава. Я почувствовал, как напряглось тело Хорикиты у меня на руках. Она тоже это услышала. — Что... что там? — выдохнула она, и в ее голосе звенела тревога. — Неважно, — отрезал я, продолжая свой путь. Я прошел мимо двери, не сбавляя шага. Моя цель — найти нетронутое помещение. Решение проблем других юнитов не входит в мои текущие задачи. Следующая дверь выглядела так же, как и остальные — облезшая краска, ржавая ручка. Я толкнул ее плечом. Она поддалась с протяжным, мучительным стоном. Я шагнул внутрь. Воздух здесь был спертым, но сухим. Я снял с плеча свою сумку и, не опуская Хорикиту, одной рукой достал из бокового кармана небольшой, но мощный тактический фонарь. Щелчок кнопки. Узкий, яркий луч вырвал из темноты интерьер. Комната была в таком же запустении, как и весь дом. Обои свисали клочьями, в углу валялась куча какого-то тряпья. Но кровать... кровать была почти целой. Простая, железная, с прогнувшейся сеткой, но матрас на ней, укрытый старым, плотным брезентом, похоже, избежал худшей сырости. Я подошел и поставил фонарь на единственную тумбочку, направив его в потолок. Комнату залил рассеянный, мертвенный свет. Аккуратно, чтобы не издать лишнего шума, я опустил Хорикиту на кровать. Матрас глухо застонал, словно потревожили умирающего. Она лежала молча, глядя в потолок, ее лицо в свете фонаря было похоже на вырезанное из слоновой кости. Я, не теряя времени, снова наклонился к своей сумке, лежавшей на полу. Щелкнули застежки. Мои руки двигались быстро и точно, как у хирурга, раскладывающего инструменты перед операцией. Из недр сумки я извлек небольшой герметичный пакет — мою личную аптечку. Внутри все было разложено с маниакальной точностью: упаковка сильного жаропонижающего, антисептик, стерильные бинты. Я достал блистер с таблетками и небольшую металлическую флягу. В ней был высокоградусный алкоголь — универсальный инструмент. Дезинфекция, розжиг, а в данном случае — средство для растирания. Я выпрямился и подошел к кровати, присаживаясь на самый ее край. Он поддался с тихим шуршанием, будто внутри него пересыпался песок и гнилая набивка. Хорикита не пошевелилась, ее взгляд был устремлен в потолок. — Снимай футболку, — произнес я. Это был не приказ. Это была констатация следующего шага в алгоритме. Она медленно, с видимым усилием, повернула голову. Туман в ее взгляде, порожденный жаром, на мгновение рассеялся, уступив место прежней, ледяной ясности. И на ее губах появилась слабая, но отчетливая, полная яда усмешка. — А ты забыл свой собственный урок, учитель? — ее голос был едва слышен, каждое слово царапало горло. Усмешка перешла в короткий, сухой кашель, заставивший ее на мгновение согнуться. — «Ты просто... берешь то, что тебе нужно». Или на мне... твои правила не работают? Интересно. Даже в таком состоянии она продолжает игру. Она не просит о помощи. Она бросает вызов, проверяя, отступлю ли я от своей же философии. Это... впечатляет. Ее система не дает сбой. Она адаптируется к повреждениям. Я молча смотрел на нее несколько секунд. — Пока ты играешь в слова, жар сжигает твои силы. Скоро ты не сможешь даже говорить. Мы можем это исправить. Или можем подождать. Она тихо рассмеялась, и смех снова сорвался на кашель. — Значит, ты просто будешь смотреть, как я тут лежу? — она приподнялась на локте, ее глаза горели лихорадочным, вызывающим огнем. — Или ты докажешь, что твои уроки — не пустые слова? Покажи мне, Аянокоджи. Возьми. Она использует мою же логику, чтобы загнать меня в угол. Требует от меня действия, которое будет одновременно и помощью, и актом доминирования. Любой словесный ответ будет воспринят как слабость. Как уклонение. Неэффективно. Я не ответил. Мои руки, не спрашивая разрешения, нашли влажный от испарины край ее футболки. Пальцы сжались на ткани. Рывок — резкий, короткий, направленный строго вверх. Футболка, натянувшись, с сухим треском проскользнула через ее плечи и голову. Я скомкал ее в безразличный влажный узел и, не глядя, отбросил в темноту угла, где она с глухим шлепком встретилась с полом. Она замерла, оставшись сидеть на кровати. Обнаженная до пояса, она инстинктивно скрестила руки на груди, но это был не жест смущения. Это был жест неповиновения, последний флаг на руинах ее гордости. Ее взгляд, полный лихорадочного огня, не отрывался от моего. Я не стал тратить время на слова. Моя рука мягко, но настойчиво коснулась ее плеч, заставляя ее снова лечь на спину. Она не сопротивлялась. Матрас под ее весом снова издал свой унылый, протестующий стон. Открутив крышку фляги, я плеснул немного ледяной, пахнущей спиртом жидкости себе на ладонь. Воздух в комнате тут же наполнился резким, стерильным запахом, как в операционной. Моя рука опустилась на ее тело. Я начал с шеи, медленно, с ровным нажимом растирая ее горячую кожу. Она вздрогнула всем телом, когда холод моих пальцев встретился с ее жаром — как вода на раскаленном металле. Из ее горла вырвался тихий, сдавленный вздох. — Холодно… — Знаю. Терпи. Моя ладонь скользнула ниже, на ее плечо, затем на ключицы, очерчивая острый контур каждой косточки. Я действовал методично, с отстраненностью анатома, ощущая, как ее кожа под моими пальцами отзывается мелкой дрожью гусиной кожи — неконтролируемая реакция пилоэрекции. Я чувствовал, как под тонким слоем эпидермиса тщетно напрягаются мышцы, пытаясь противостоять холоду. — Не напрягайся. — Голос был лишь инструментом, передающим информацию. — Ты тратишь энергию. Она медленно, с видимым усилием, повернула голову набок. Ее волосы, влажные от испарины и потемневшие до цвета мокрой земли, безжизненным водопадом рассыпались по грязному, выцветшему брезенту кровати. — Не думала, что ты... способен на такое. Заботиться о ком-то. Моя рука замерла на ее плече. — Я не забочусь о тебе, Хорикита. — Нет? А что же ты тогда делаешь? Она не ищет утешения. Она ищет данные. Пытается вскрыть мою мотивацию, найти логическую ошибку. Я отвел взгляд от ее лица, снова открутил крышку фляги. Резкий запах спирта на мгновение перебил густой аромат гнили и сырости. Я плеснул еще немного ледяной жидкости себе на ладонь. — Я привожу в порядок то, что мне необходимо. Это не ложь. Это — уточнение функционала. Она — инструмент. Неисправный инструмент бесполезен. Мои руки опустились ниже. Я чувствовал, как ее тело под моими ладонями напряглось, каждая мышца превратилась в натянутую струну. — Ты бесполезна в таком состоянии, — констатировал я, мои пальцы нашли ее грудину, начав методично, с ровным нажимом растирать солнечное сплетение. Вместо ответа я увидел, как ее губы, до этого бледные, плотно сжались в тонкую белую линию, а в горле произошел короткий, едва слышный спазм, который она тщетно пыталась скрыть. Тело под моей рукой горело. — А мне нужен твой мозг. Твое упрямство. Все то, что делает тебя... — я сделал паузу, — ...тобой. Мои пальцы скользнули чуть ниже, очерчивая верхнюю границу ее ребер. В ее глазах, зрачки которых расширились так, что почти поглотили радужку, на мгновение мелькнула паника, но она тут же задавила ее, спрятав за кривой, ядовитой усмешкой. Я увидел, как кожа на ее ребрах на долю секунды натянулась, а затем опала — беззвучный рефлекс, который ее тело сделало за нее. — Еще немного… — слова вырвались из нее вместе с прерывистым выдохом, который мой слух зафиксировал как системный сбой. — …и тебе придется… кх… брать с меня плату за массаж. Интересно. Девальвация. Она пытается снизить значимость моих действий, свести их к вульгарной транзакции. Классическая защитная реакция. Попытка перехватить контроль над нарративом. Бесполезно. Но показательно. Я не ответил на ее выпад. Вместо этого я поднес флягу к своим губам. Она следила за мной, ее взгляд был прикован к движению моего кадыка, когда я сделал небольшой, выверенный глоток. Ледяной спирт обжег горло, проясняя мысли. Я не проглотил. Я задержал жидкость во рту, ощущая ее терпкий, горький вкус. Затем, не отводя от нее взгляда, я медленно наклонился. Я остановился в сантиметре от ее лица. И медленно, с издевательской нежностью, выдохнул пары алкоголя прямо ей в лицо. Резкий, концентрированный запах ударил по ее рецепторам. Зрачки на долю секунды сузились, ноздри едва заметно дрогнули. Тело инстинктивно дернулось в сторону, но она тут же подавила этот импульс, заставив себя замереть. На ее губах расцвела кривая, преувеличенно-сладкая улыбка, но глаза остались холодными, колючими. — М-м-м, какой сложный подход, Аянокоджи. — Она чеканила каждое слово, превращая речь в медленную, ядовитую патоку. — Надеюсь, это... входит в стоимость лечения. Или ингаляции твоим перегаром — это эксклюзивная процедура для VIP-пациентов? Эта реакция... непредсказуема. Другой бы сломался или испугался. Она же наносит ответный удар. С каждой новой переменной она не упрощается, а усложняется. Как шахматная задача, которая меняет правила во время партии. Этот системный сбой... становится все более любопытным. — Конечно. Счет... я пришлю позже. Если ты, конечно, сможешь его прочитать. Я выпрямился. Моя рука, все еще холодная и влажная от спирта, опустилась на ее живот. Мои пальцы, не останавливаясь, начали медленное, методичное скольжение вниз. Я не гладил. Я сканировал. Регистрируя каждое непроизвольное сокращение мышц под кожей, каждое изменение в ритме ее дыхания. Ладонь без колебаний пересекла линию талии и легла на грубую, влажную ткань ее тактических брюк. Мой указательный палец нашел холодный металл молнии. Я не стал расстегивать. Я просто оставил его там, на ледяном язычке застежки. Точка давления. Новый стимул. И замер, превращаясь в наблюдателя. Ее выдох сорвался, превратившись в тихое шипение сквозь стиснутые зубы. Взгляд, до этого вызывающий, на мгновение подернулся дымкой, а губы приоткрылись в беззвучной попытке глотнуть воздух. Словно ее разум, холодный и безжалостный, с силой захлопнул дверь перед паникой, что ломилась в ее сознание, отрезая физический сбой от командного центра. Ее голос сорвался с губ едва слышным, вибрирующим от напряжения шепотом. Напряженная жилка на шее запульсировала, выдавая то усилие, которое ей стоило, чтобы произнести эти слова. — Осторожнее... учитель... если ты продолжишь... кх-кх... Короткий спазм сотряс ее тело, заставив изогнуться. Она отвернулась, но я успел зафиксировать, как ее черты на долю секунды исказились: глаза плотно зажмурились, а губы беззвучно скривились, обнажая зубы. Затем, с видимым усилием, она заставила мышцы расслабиться, медленно поворачивая голову обратно. На ее лице, как на потрескавшемся фарфоре, снова собралась из осколков та же ядовитая, измученная усмешка. — ...продолжишь находить такие... интересные точки давления... боюсь, мой жар... может оказаться заразным. Молчание стало моим ответом. Звук бегунка, скользнувшего по металлическим зубцам, в оглушительной тишине комнаты прозвучал как взведенный курок. Мои руки нашли пояс ее брюк и без колебаний потянули их вниз. Влажная, грубая ткань неохотно соскальзывала с ее горячей кожи. Я стянул их до конца и, скомкав, отбросил в тот же угол, где уже лежала ее футболка. Она осталась лежать на спине, в одном лишь мокром нижнем белье. Свет фонаря выхватывал из темноты бледную кожу, по которой пробежала резкая, судорожная рябь, как по шерсти загнанного зверя, почуявшего близость хищника. Резкие тени подчеркивали каждое ребро, вздымавшееся в такт ее сбитому дыханию. Я снова плеснул спирт на ладони. Холод. Резкий запах. И опустил руки на ее ступни. Ледяные, как у мертвеца. Я начал растирать их, медленно, методично, двигаясь выше, по ее икрам. Я видел, как напряглись мышцы ее челюсти, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в брезент, но она не издала ни звука. Мои руки достигли ее бедер. Я чувствовал их жар даже сквозь холод спирта. Моя ладонь скользнула по внутренней стороне ее бедра. Кожа здесь была другой — нежной, почти шелковой, и контраст с грубой, влажной тканью, которую я только что снял, был разительным. Я зафиксировал, как подкожные мышцы мгновенно окаменели под моим прикосновением. Двигаясь выше, я ощутил, как ее тело пытается непроизвольно сжаться, свести ноги — бесполезный, инстинктивный рефлекс. Кончики моих пальцев коснулись влажной от испарины кромки ее трусиков. Это не было прикосновением. Это было исследование границы. Я провел по ней одним пальцем. Медленно. По самому краю эластичной ткани, там, где она переходит в кожу, регистрируя, как от этого минимального стимула все ее тело натягивается, как струна на пыточном инструменте. Я зафиксировал, как ее позвоночник непроизвольно изогнулся, отрывая поясницу от матраса в тщетной попытке избежать стимула. Мышцы ее живота окаменели, превратившись в твердый, вибрирующий от напряжения щит. Из ее горла вырвался сдавленный, полузадушенный стон, похожий на звук рвущейся струны. — Аяно... коджи... Не говоря ни слова, я перевернул ее на живот, как неодушевленный объект. Ее лицо уткнулось в грязный матрас. Я снова налил спирт на руки и начал растирать ее спину. Позвонок за позвонком. Затем плечи, руки, спускаясь все ниже. Мои ладони легли на ее ягодицы, чуть сжимая их. — Интересный... выбор точки давления... — ее голос, приглушенный тканью матраса, был едва слышен. — Какую реакцию... ты ожидал зафиксировать... унижение или... подчинение? Я усмехнулся. Не ей. Своим мыслям. Мои руки продолжили движение, растирая заднюю поверхность ее бедер, икр, снова возвращаясь к ледяным ступням. Закончив, я перевернул ее обратно на спину. Она лежала с закрытыми глазами, ее дыхание было частым и прерывистым. Я поднялся. Подошел к сумке, убрал флягу. Достал из бокового кармана серебристый брикет. Одним движением я развернул его. Комнату наполнил тихий, сухой шелест. В моих руках оказалось тонкое, почти невесомое одеяло из блестящей фольги. Я накрыл им ее дрожащее тело до самого подбородка. Затем я достал бутылку с водой и блистер с таблетками, что лежал рядом. Я сел на край кровати, коснулся ее плеча. — Хорикита. Она медленно открыла глаза. Ее зрачки, расширенные и темные, бесцельно блуждали по потолку, тщетно пытаясь сфокусироваться на чем-то одном, словно объектив камеры, у которой сломался автофокус. — Таблетки. И вода. Нужно выпить. Я протянул их ей. Ее рука, дрожа, поднялась из-под спасательного одеяла. Пальцы с трудом сомкнулись на пластиковом блистере и холодной бутылке. Она выдавила две таблетки на ладонь, забросила их в рот. Сделала несколько судорожных, жадных глотков, вода тонкой струйкой стекла по подбородку. Затем она молча отдала мне пустую бутылку и блистер. Не сказав ни слова, медленно, с видимым усилием, отвернулась к стене, спиной ко мне. Я увидел, как ее рука, слабая и почти безвольная, нашла край блестящего одеяла и слабо сжала его. Время замерло. Секунды растянулись в густую, тяжелую тишину, в которой тонули все звуки, кроме стука ее сердца, который я почти физически ощущал. — Ты ведь даже... не назвал моего имени. За все это время. Ни разу. Моя цель — ее восстановление как функционального актива. Эта цель достигнута. Следующий шаг по алгоритму — переход в режим наблюдения. Но я не перехожу. Вместо этого я трачу вычислительные ресурсы на анализ ее ресниц, капель пота на висках, изгиба губ. Это — неэффективно. Это — сбой. И я не могу его прервать. Я смотрел на ее дрожащие ресницы, на капли испарины на висках. И системный сбой, аномалия, которую я не мог классифицировать, на мгновение обрела форму. — Сузуне.