Встреча выпускников

      Шура крутит в руках кольцо уродского брелка, купленного за сумасшедшие бабки в аэропортовской рыгаловке.       — Накой он тебе? Такой же Китай, как и у вас.       — Ну, не скажи, Гаврил, он пленительным ароматом родины пропитался.       Балунов суёт мне в нос перекошенную фигурку, от которой шмонит пластиком сильнее, чем от кофе в стаканчике передо мной.       — Б.., купил бы «Красную Москву». И то меньше воняет.       — Ты ни х.. не понимаешь, это грёбанная ностальгия по мне е..шит. Вот вернусь домой, а там, с…, все улыбаются. И тот озлобленный человечек за стойкой, не прям тот, но такой же, один в один, тоже лыбится. Озлобленно. Мразевато так, противно. Но без усилий. Вообще шеей не напряжётся. Почему спросишь? Не спросишь? Да и по хрен, я так расскажу. Даже без чаевых. У них, б.…, у всех уже белоснежные зубы приклеены. И не к опилкам своих, а сразу к губам. Остоп...... до блевотины.       Шура опять сунет мне в нос свой треклятый зеленоватый с коричневым брелок. Я отмахиваюсь.       — С работой совсем голяк?       — Да я б не сказал. И в клубы играть зовут. Только…       Он прячет ладони в рукава куртки.       — Не прошло? Ты говорил, что у америкосов климат мягче. Не так будет суставы крутить.       Балу мотает головой.       — Я много чего говорил, Гаврила. Ты говорил. Князь тоже. Кстати, как он?       — Сам же видел. Ни хрена мне не отвечает. Вот сегодня я отправил ему…       Шура кладёт руку мне на плечо.       — Миш, давай не омрачать мои оставшиеся секунды на отеческом континенте лишним негативом.       Киваю и отпиваю свой кофе.       — Фу, блин, гадость какая. Если б туда плюнули, и то вкуснее бы стало. А ты жалеешь, что уехал, Шур?       Он кривится и прикусывает ноготь на большом пальце.       — Гаврил, а у меня выбор был?       — Да, ё-моё, ты же сам… Ну, всю кашу тогда, ты, Машка, вы все вместе… Ещё Гордей…       Балу сжимает кулак до побеления костяшек.       — Лучше про Князя.       — Причём тут он?       Шура наклоняет голову.       — Миш, а ведь нам тогда было по двенадцать. Ветер в голове. Вот твоей старшей почти столько. Прикинь, она сейчас начнёт чёткий рокешник с пацанами раздавать? А потом: я, батя, из дома ухожу. Тамтамить.       — Завали, слышишь! Она девочка. Ей нельзя шляться по разным… Нельзя, понимаешь, да?       Он с усмешкой кивает и продолжает смотреть куда-то в область моей переносицы.       — Рябчик не поверил. Остальные парни… Да никто не верил. Ну, может, Порчик. Он вообще, с…, на редкость прозорливый.       — Ты про что?       Балу чешет левый глаз.       — Про золотую осень. Она всегда приходит внезапно. Бац — и всё жёлтое. Не в плане, гепатитом жмыхнуло. А так…       Я закашливаюсь, Шура бьёт меня по спине.       — Ага, и я подавился так же, когда ты Князева в нашу спетую компашку притащил. Но потом понял. И поверил. И верю, б…., до сих пор. В тебя. И в него. И в то, что Лось — гнида.       — Шур…       Он поднимает руки вверх ладонями ко мне.       — Чисто моё мнение. А что тебе с ним делать, решай сам. И с мнением, и с Ренегатом. И это, дружеское, на прощание…       Шура наклоняется к моему уху.       — Доверяй только своей чуйке: она у тебя круче, чем у девяноста девяти из ста твоих советчиков.