Встреча выпускников

      Конечно, наши больницы очень далеки от идеала. Палаты люкс соседствуют с палатами «а кто-то полежит пока на коридоре». Уникальные врачи работают с препаратами, которые пациенты закупают своими силами. Но, ё-моё, выписаться из здешнего госпиталя, потому что это слишком до хрена денег лежать в нём дольше пары дней? Закутанный в пляжное полотенце поверх байки Шура забирает у меня сигарету, затягивается и кривится.       — Фу, б.…, ментоловые. Нормальных в Питере не осталось?       — Это Ирины твоей.       Балу передёргивает плечами.       — На курево вкус у неё всегда гов..... был.       Я молчу. Мне, если честно, фиолетово сейчас, лишь бы не у жены Князя опять стрелять. Вот, с…, реально: два сапога — пара. Есть бабки — празднуем, нет — ну и похер. Камушки они, б.…, пошли собирать. Самое время.       — Гаврил, ну чего ты киснешь? Мы вот сейчас, пока все на море, с тобой знаешь, какую невъе...... хитяру запилим? Все обзавидуются. И трижды жених, и дважды Лось.       — Почему трижды, если у Князя из официальных только Алёна и сейчас Агата?       — Ой, б.…, Миш. А он типа до Вегаса свободный ещё гуляет? Без регистрации акта гражданского состояния?       — А. В этом смысле. Ну, это ж просто будет…       Спектакль, получается? Всё не по-настоящему. Ещё в чёрном типа они, панки, ё-моё. А кто-то панком никогда и не был.       — Как Сашка там? Уже козу показывает?       — Вовсю. Рамонесов вместо колыбельной просит. Шура, блин, ей три года, она вся в этих, как их, ну, розовых лошадях.       — Дорастёт ещё, Гаврил, не переживай, будет под «Мёртвого анархиста» или «Лесника» отрываться.       — Зае…, Старый, блин, других примеров нет?       Балунов прищуривается и садится на самый край своего шезлонга ближе ко мне.       — Совсем фигово концерт прошёл?       Я пожимаю плечами.       — Да в том-то и дело, что нет. Полный зал. Возле служебки чуть прорвался к машине, ещё с час фото, автографы.       — И? Где подвох? Ты песни Князя пел?       Он достаёт из кармана пачку таблеток, запихивает в рот сразу две и тянется к моему пиву.       — Э, ты чего, тебе ж бухло нельзя!       — Я тебя умоляю, Миш, тоник опаснее.       Балунов с наслаждением делает два глотка и снова откидывается на спинку шезлонга.       — Так что, повелитель текстов снова захватил тебя в своё рабство?       — Нет. Но…       Я не знаю, как правильней объяснить.       — Короче, всё не так. Он видит неправильно, а я задолбался разжёвывать. И ещё вечно, как будто делает мне одолжение, понимаешь? Как будто все они меня спасают. Терпят, чтобы повесить себе орден на грудь. А я их просил? Скажи, разве я когда-нибудь просил об этом, а, Шур?       Он смотрит мне в глаза и мотает головой.       — Ну, вот. Так а с х.. ли они так делают, Старый? На хера, а? Может, лучше бы я умер тогда, вместе с Анфисой, но счастливым? Как я хотел. А не как вот…       Балунов отхлёбывает из горла опять.       — С… ты, Горшок. Уж не Князю тебе предъявы кидать. И даже не этому треклятому Ренегату.       — А с чего ты решил их вдруг защищать, Шур? Ты же мой друг прежде всего.       Балунов заматывается в полотенце ещё плотнее.       — Миш, либо ты за них до конца, какую бы хрень они не творили, а остальные идут к чёрту…       — Или что? Пусть сами проваливают. Я никого не держу. Это… Ты чего? Что, б.…, за истерика?       Он ржёт так, что по щекам катятся слёзы. Потом держится за бок, пытаясь отдышаться, и наконец говорит, понизив голос.       — Извини, Миш, я ошибся. Никакого «или-или» нет. Остальные — к чёрту, а за них — до конца, понимаешь, да?       Балунов подмигивает мне, опять тянется к бутылке и салютует остатками пива.       — Твоё здоровье, мой дорогой и самый лучший друг.