Найденный смысл

      Карие глаза уже несколько минут смотрели на старое светлое здание с осыпающейся местами штукатуркой. Мужчина в кожаной куртке докурил сигарету и бросив окурок, быстрым шагом направился ко входу. Старая дверь заскрипела от чего такая же пожилая вахтёрша поднялась со своего места и поздоровалась с мужчиной, который уж совсем не походил на типичного посетителя в этих стенах. — День добрый, у меня встреча назначена в три часа с директором, — русоволосый в миллионный раз за последние тридцать минут посмотрел на часы. Две стрелочки уже застыли на тройке, а он, в свою очередь нервно отдёрнув руку, спрятал её в карман. — Евгений Афанасьевич, здравствуйте, — из коридора под цоканье каблуков вышла женщина под шестьдесят в строгом юбочном тёмно-зелёном костюме. Она притворно-сладко улыбнулась, чем вызывала жуткую неприязнь у мужчины, и он еле сдерживался от высказывания какой-нибудь колкой фразы, которая бы к чертям стёрла эту ужасную гримасу с лица директрисы. — Пройдёмте ко мне в кабинет для начала. — Евгений следовал желтыми коридорами за женщиной, параллельно оглядываясь и изучая обстановку. Здание внутри выглядело лучше, чем снаружи и хоть сначала директриса вызвала только негативные эмоции у мужчины, он не мог не отметить её старания в удержании приличного вида здания и создании нормальной атмосферы для детей, проживающих здесь. Кабинет женщины ничем не выделялся, разве что количеством грамот и фотографий с разными высокопоставленными дядями на стенах, а так стандартный набор — письменный деревянный стол, несколько стульев и стеллажи с документами.       Женщина села за свой рабочий стол и жестом пригласила сделать то же самое мужчину. Евгений Афанасьевич, немножко помедлив всё же присел напротив директора, которая из тумбочки стола выбрала несколько не очень тонких папок и положила их перед ним на стол. — Здесь пять мальчиков, которые подходят под Ваш запрос, Евгений Афанасьевич, — произнесла женщина. Её имя мужчина безбожно забыл, хоть и разговаривал с ней по телефону до этого несколько раз. — Всем от пяти до девяти лет. Никаких родственников нет. Я Вам дам время ознакомиться с делами одному и чуть позже вернусь. — женщина встала из-за стола и быстрым шагом удалилась из комнаты. — Спасибо, — ответил ей Боков в след, открывая первую папку с фотографией маленького мальчика.       Он и сам не понимал, как и когда пришёл к этому не лёгкому решению. Наверно, это произошло в первую годовщину смерти Маруси, когда он, напившись до чёртиков с их свадебной фотографией в руках, плакал. Абсолютно всё — от стен до постельного белья — в московской квартире казалось ему чужим. Жена была здесь только несколько раз, когда её выпускали совсем на чуть-чуть из больницы. Ей нравились высокие потолки и большие окна в просторной квартире, а Жене нравилось видеть её счастливой. Наверно, это единственная причина, по которой он не продал эту подаренную уже не существовавшим государством квартиру. За Фишера их всех хорошо наградили, а позже за поимку ещё нескольких важных преступников, Боковым подарили квартиру, как молодой семье. Трёхкомнатные апартаменты обычно пустовали. Её владелец днями и ночами вкалывал на работе, чтобы не оставаться на едине с самим с собой, а в редкие выходные — пил. Пользовался он только спальней, кухней да ванной. В гостиной иногда протирал пыль, если не забывал или перед приездом матери. А третья комната так и стояла пустая с поклеенными обоями в мелкие-мелкие розочки на нежно голубом фоне.       Евгений Афанасьевич признавался, что ему одиноко, вот только женщину в квартире он видеть не хотел. Его, вообще, тошнило от мысли, что рядом с ним может оказаться кто-то кроме его Марусечки. Собак и кошек он считал бессмысленными. Первые, хотя бы, на службе полезными были, а вот коты совсем охеревшие создания — ты их поишь и кормишь, а они тебя ещё кусают или ссут в тапки. Идея притащить маму в Москву казалась заманчивой, но вот только Людмила Васильевна в свои почти шестьдесят лет не хотела менять место жительства, тем более так кардинально, поэтому Боков всё ещё оставался единственным жителем квартиры медленно утопая в собственном вязком одиночестве. Даже у завязавшей с алкоголем Добровольской была дочь, а у Валеры сын, который хоть и сбежал жить в общежитие, но как-только узнал о сломанной ноге отца в прошлом году, сразу же примчался домой и ухаживал за ним почти два месяца. А вот Жене даже эту треклятою квартиру не было на кого описать. Ни жены, ни детей, ни племянников, ни даже крестников. От безысходности хотел резать себе вены или сброситься с двенадцатого этажа какой-нибудь высотки, но вот не задача — Боков видел слишком много рыдающих матерей над телами своих детей и жил он в пятиэтажке. Та и не хотелось, чтобы один из многих знакомых судебно-медицинских экспертов потом вскрывал его и составлял протокол.       Боков в тот знаменательный мартовский вечер ещё долго пустыми глазами пялился на стену в спальной, пока водка в бутылке не закончилась и он не поднялся с кровати, чтобы пойти на кухню за едой и, возможно, за следующей партией алкогольного напитка. За окном уже было темно, но яркие уличные фонари освещали лавочку у подъезда, на которой сидел его сосед с дочкой и о чём-то болтали. Мужчина даже не помнил, как их зовут, но знал точно, что живут они только двое Мать то ли бросила и уехала в Штаты с любовником, то ли просто сбежала в другой город от рутины.       Евгений на долго застыл у окна, наблюдая, как девочка с довольным лицом уплетает булочку, запивая чаем или какао из термоса, и увлеченно что-то рассказывает уставшему после работы папе, который в свою очередь выглядел не менее счастливым. Примерно, в тот момент Боков в первые почувствовал что-то на подобии отцовского инстинкта. Он долгие годы был уверен, что природа напортачила и обделила его таковым, но в ту минуту, русоволосый следователь понял, что хочет ребёнка. Хочет, чтобы кто-то с такой же любовью и восхищением рассказывал ему про свой день, сидя на лавочке с булочкой. Ребёнок казался идеальным решением его проблемы.       Следующим утром, проснувшимся с похмелья, Боков ещё раз прокрутил эту мысль у себя в голове, и она не вызвала отвращения. Он действительно бы готов взять ребёнка к себе под опеку, поэтому одним из первых его действий в тот день был звонок в детский дом. Всё, конечно, не было так просто. Хоть органы опеки и были подкуплены его блестящей карьерой следователя, Евгений всё ещё являлся одиноким мужчиной, поэтому рекомендационные письма от ростовских и московских коллег он носил по несколько раз. Чуть позже он обставил пустующую комнату. Купил кровать, шкаф, письменный стол, стул и даже вместе с Валерой повесил занавески. Валера, вообще, во всём этом очень помог и сильно поддерживал. Благодаря ему, Боков нашёл в себе силы убраться в квартире и даже перестал пить без повода. И вот таким непростым путём, он оказался в кабинете директора одного из подмосковских детских домов.       Для себя он сразу решил, что будет брать под опеку мальчика, ведь от баб одни проблемы и он не знал, чему смог бы научить девчонку. Наташа, которая вернулась работать в органы, но, к счастью, не к нему в отдел, даже шутила на эту тему. Мол, хотела бы посмотреть на Бокова в роли отца девчонки, но у самого следователя даже такой идиотской идеи не возникало. Во-вторых, он пообещал себе, что не будет брать ребёнка только из жалости или если его что-то будет в нём напрягать или отталкивать. Евгений твёрдо решил, что возьмёт опеку над пацаном, с которым почувствует хоть какую-то ментальную связь и никогда от него не откажется, даже если воспитательный процесс пойдёт не по плану. Конкретного плана, конечно, у мужчины не было, но вот несколько школ близко к дому он приметил и даже поинтересовался кружками.       И вот дело оставалось за малым — выбрать и оформить документы на того самого единственного ребёнка, который станет его сыном. От волнения ладони следователя вспотели и страницы документов немножко прилипали к ним. Листочек за листочком Боков читал дела мальчиков, но вот не один из них пока-что почему-то не залез в душу. Они были нормальными мальчишками, которых бросили родители ещё в младенчестве. Только у одного из всех мальчиков родители погибли и по этой причине он оказался в детском доме. Следователь этого и боялся, что ему не получится выбрать, как бы жутко и не уместно не звучало это слово, того самого, но вот дороги назад не было, он проделал и так очень длинный путь.       Спустя несколько минут вернулась директор учреждения. Она молча села за стол и дала мужчине ещё несколько минут на осмотр дел. — А можно с этими пацанами поговорить? — неуверенно спросил следователь. Если бы он был на работе, то поставил бы женщину перед фактом и пошёл разговаривать с детьми, но сейчас он был здесь просто Евгением Афанасьевичем, а не следователем Боковым, поэтому такой выходки позволить себе не мог. — Да, конечно, все дети, как раз сейчас играют во дворе, — дежурно ответила директриса, — Только, я Вас очень прошу, ничего им не обещайте, если действительно не собираетесь этого выполнить. Слёз мне здесь и так хватает. — предупредила женщина. Боков ничего ей не ответил, только кивнул. Дураком он не был и сам всё понимал.       Они быстро оказались во внутреннем дворе здания, где, разделившись группками играло около пятидесяти детей разных возрастов. За ними из далека наблюдали четыре женщины, сидящие в беседке. К ним и подошли Евгений Афанасьевич с директором. — Дорогие коллеги, это Евгений Афанасьевич, — представила его женщина, — Он рассматривает на усыновление несколько наших воспитанников и хочет с ними поговорить. Инструкцию я ему провела. — женщины одобрительно кивнули и поздоровались со следователем. Директриса же, извинившись, удалилась к себе в кабинет. — Вы один живёте или у Вас жена есть? — спросила одна из женщин. Она была достаточно пышных форм, которые прикрывало пастельно голубое платье и белый свитер поверх его. — Вы, простите, за такие личные вопросы, просто чем больше мы будем о Вас знать, тем легче будет дать совет по поводу ребёнка. — сразу же объяснилась женщина. На вид ей было около сорока. Её светлые волосы были собраны блестящей заколкой на голове, но несколько непослушных прядей всё же спадали на её голубые глаза. Эта женщина, которую Боков совершенно не знал, излучала столько добра и тепла, что у него не возникало сомнений — она самая любимая воспитательница здесь. — Жена умерла почти два года назад. — признался мужчина. Говорить о смерти Манечки было всё ещё не легко, поэтому она старался избегать этой темы, тем более с незнакомцами. — Сам с Ростова. В Москве уже больше пяти лет. Работаю следователем в милиции. Собак и кошек нет. Люблю футбол. Умею готовить. — И дайте, угадаю, хотите мальчика усыновить? Дать шанс вырасти настоящим мужиком? — с некой насмешкой спросила воспитательница. Боков косо на неё посмотрел. Не любил он, когда люди думают, что всё о нём знают. Пусть даже сейчас воспитательница и была права на все сто. — А шо, нельзя? Или я шо-то неправильно делаю? — Можно, конечно. Только, Вам, Евгений Афанасьевич, девочка нужна и даже не спорьте. — сказала воспитательница и Женя засомневался в её психологическом состоянии. Бабы они и в Африке бабы. И вот конкретно эту он хотел послать вместе с Добровольской на этот горячий континент — на самое далёкое возможное расстояние от него. — Обычно, таким, как Вы, нужны не сыновья, а дочки. — Таким как я? Это шо ещё значит? — Ну, как бы Вам сказать, — женщина задумалась, подбирая слова. Её, кажется, мало волновало состояние напротив стоящего Бокова, который словно снаряд готов был выстрелить в каждую секунду. — Строгим и любящим контроль. — Я не справлюсь с девчонкой, — сразу же отрезал следователь, не дав продолжить женщине свои мысли. — Даже не пытайтесь меня уговорить. — Уговаривать мы Вас не будем, — женщина засмеялась. Не первый день она видела таких богатырей, которые при виде одного розового цвета готовы были в обморок упасть. — Просто, совет даю. — Мира дело говорит, Евгений Афанасьевич, — отозвалась ещё одна женщина, которая являлась полной противоположностью Миры — брюнетка с короткими волосами, худощавая и в тёмных штанах. Будто она не с детьми, а в похоронке работает. Её безэмоциональное лицо говорило примерно об этом. — Вам нужна дочка. Вот Деметра наша, например, точно с ним управится. — последняя фраза была кинута другим воспитательницам, которые только согласились с коллегой без лишних комментариев. Мужчина не знал кто эта Деметра и почему это она должна с ним управиться, но настойчивые воспитательницы его заинтриговали, поэтому волна недовольства ушла на другой план. — Я вижу, что Вы можете отдать ребёнку всего себя, но Вам нужна отдача тоже. К сожалению, ни один из наших мальчиков на это не способен. -– с нескрываемой грустью отозвалась Мира. — А Деметра, с ней у Вас может всё получится. Она ещё не разочарована в этом мире. Ей уже четырнадцать, но попала она к нам совсем недавно. Её родители погибли в автокатастрофе. Она очень хорошая девочка. Я думаю, что вы — женщина сделала паузу, подбирая правильную формулировку, — поймёте друг друга. — Боков прокрутил слова женщины у себя в голове, но решительно отказался от совета. Понять друг друга. Эта фраза была какой-то странной и не правильной для следователя в данной ситуации, точно так же, как и девчонка в его доме. С пацанами проще, они не придают значения всяким мелочам и истерят без причин. А вот смогут ли они оценить старания Бокова дать им лучшую жизнь, это уже не являлось его проблемой. Он брал ребёнка, не ожидая ничего в ответ, кроме избавления от этого липкого, словно смола, чувства одиночество, которое с каждым днём заставляло следователя отдаляться от всех людских радостей. Ему просто хотелось чувствовать дома присутствие кого-то и знать, что он не совсем один, поэтому эти женщины точно были не правы.       Следователь всё же поговорил со всеми мальчиками, только в сердце у него ничего не ёкнуло и это его сильно подкосило. Они говорили на каждодневные темы — погода, друзья, как проводят свободное время. Общение было на столько холодным, что следователь засомневался говорит ли он точно с детьми, а не с роботами. Все эти мальчишки были не привычно пассивными, Евгений Афанасьевич их абсолютно не интересовал, их будто ничто не могло заставить проявить хоть чуточку эмоций. Усыновление им и подавно не сдалось, они привыкли к условиям, в которых жили и их всё устраивало. Это Бокову было совсем непонятно. Ем всегда казалось, что дети в таких учреждениях мечтают или как минимум имеют стремление к побегу оттуда, но все пятеро мальчиков будто бы погрязли в этой системе и не хотели другой жизни.       Чуть позже всех детей забрали на полдник в столовую. Следователь же остался на улице и закурив, начал обдумывать свои дальнейшие действия. Обратиться в другой детский дом или забить на эту идею и просто купить грёбаную собаку? А может это с ним что-то не так? Может он на столько погряз в рутине с преступниками и всякими уродами, что даже сам стал на них походить? В процессе обдумывания он измерял шагами детскую площадку, на который хаотично валялись игрушки. Попадающий в организм никотин немножко расслабил мужчину. Все эти мысли были просто от охватившего его отчаяния. Чуть подальше он приметил лавочку и устремился в её сторону. Нужно было присесть и сложить мысли по полочкам. Не спешным шагом он дошёл к деревянной лавочке и уселся на неё, между пальцами одной руки сжимая тлеющую сигарету. Может он и правда не создан для отцовской роли? Может он не сможет создать должный уют и опеку за ребёнком? Женя не был готов сдаться, он сделал слишком много, чтобы оказаться сегодня здесь. Он не верил, что нет такого ребёнка, который бы смог его зацепить и заставить почувствовать себя немного живее, немножко нужнее кому-то. Мужчина стал обдумывать разговоры с ребятами ещё раз, как он делает это со свидетелями или подозреваемыми на работе, но чем больше он углублялся в слова, сказанные пацанами, тем меньше у него оставалось надежды. Ни одному из них он к чертям не сдался. За своими мыслями следователь не заметил, как небо затянулось чёрными и густыми тучами, а позже начал падать дождь. Когда первые капли попали ему на куртку, он раздражённо бросил сигарету на землю и собирался уехать домой, как вдруг заметил книжечку в кожаной обложке такого же цвета, как и нго куртка, лежащую на другом краю той же самой лавочки. Он открыл почти полностью записанную книжечку. Быстро пробежав взглядом по влажнеющим страницам, Боков не нашёл имени владельца. Это был дневник, весьма аккуратный, хоть и написан слегка корявым почерком. Везде были даты перед записями, а в конце инициалы автора «Д. Е. Б.». Ближе к середине он нашёл интересную запись, состоявшую из четырёх строчек. Это был короткий стишок, а под ним красовалась сегодняшняя дата. «Почему вы меня оставили одну? Как теперь мне не задохнутся самой? Вы не хотите, чтобы я шла ко дну, Но для кого мне сейчас быть родной?»       Дальше никаких записей не следовало. Женя не любил поэзию и не понимал её, но почему-то этот стишок, который был посвящён бросившим своего ребёнка родителям (Боков ни на минуту в этом не сомневался), заставил его почувствовать ноющую, глубокую печаль, сумевшую заглушить даже липкое одиночество. Кем бы ни был автор, он явно был одинок, точно также, как Женя. Мужчина прочитал строчки ещё несколько раз и захлопнул дневник. Он хотел вернуть его владелице, поэтому направился назад к кабинету директора. По дороге, стараясь не вступить в уже сформировавшиеся лужицы, следователь пришёл к выводу, что ему нужно прийти сюда в другой день. Может сегодня у всех шло на пере косяк, как у Бокова и автора стиха.       Знатно промокший он зашёл без стука в кабинет директрисы, но она была там не одна и даже не заметила его присутствия, стоя у окна к нему спиной. На кресле, на котором сам Евгений сидел ранее, сейчас устроилась девчушка с собранными во что-то на подобие пучка тёмно-каштановыми волосами. Её лица, ровно, как и лица директора, он не мог разглядеть. — Таисия Кирилловна, я Вас уверяю — я сама могу съездить в библиотеку и вернуться. — уставшим, тихим голосом произнесла девочка и позже добавила. — Она буквально три остановки отсюда. — А если ты не вернёшься? Что мне тогда делать? Где тебя искать, а?! –повышенным и очень недовольным тоном спросила женщина. Собеседница явно её раздражала, возможно это был не первый разговор подобного рода. — У нас вон полная библиотека книг. Читай хоть зачитайся. Книжки можно и по несколько раз перечитывать. — тон директрисы в свою очередь начал раздражать Бокова, но он решил не ввязываться в разговор, а заинтересовано ждал ответа девчушки. — Таисия Кирилловна, там большинство книг для детей начальных классов. А остальная часть старые учебники. Сбегать мне некуда, сами знаете. Ну, пожалуйста, я же Вас не о многом прошу, — несмотря на просьбу, голос девочки не звучал жалобно, а скорее просто разочаровано. Таисия Кирилловна в ответ только фыркнула, её ответ был понятен. Они обе ещё побыли в молчании короткое время, а потом девочка, буркнув «до свидания», встала с кресла и развернулась к выходу. Тут её зелёные глаза столкнулись со взглядом Бокова и медленно переместились на его руки, в которых следователь сжимал книжечку. — Вы нашли мой дневник, — удивлённо произнесла девчушка. После её фразы обернулась Таисия Кирилловна и с присущим ей недовольством взглянула на него. Женя молча протянул книжечку владелице, которая искренне его поблагодарила. — Я думала, что потеряла его. С утра не могла найти. — добавила она, протирая мокрую обложку рукавом своего бордового свитера, который был явно ей слишком большим, особенно в плечах, будто мужской. — Спасибо Вам ещё раз, — она выдержала короткую паузу, прежде чем закончить. — Он много для меня значит. — Евгений Афанасьевич, я думала, Вы уже ушли, — с ноткой раздражения сказала Таисия Кирилловна, наливая в стакан из кувшина воду. — Деметра не мешайся и иди в комнату. — Бокова будто переклинило от услышанного имени. Кажется, про эту девчонку говорили воспитательницы, а значит стих был посвящён не бросившим её родителям, а умершим. От осознания этого у видавшего всего следователя пробегает дрожь по телу. — До свидания, Евгений Афанасьевич, и ещё раз спасибо! — девочка, грустно улыбнувшись, будто она была виновата в скверности директора детского дома, прошла мимо следователя и скрылась за дверью, Боков даже ничего не успел ей ответить, просто стоял как вкопанный. — Вы решились усыновить кого-то? — вопрос Таисии Кирилловны вернул мужчину в реальность. Он дал ей отрицательный ответ, на что женщина усмехнулась. — Подготовить Вам дела ещё других ребят? — А шо по этой девчонке? Я могу взять её дело? — директриса в удивлении приподняла брови, косо посмотрев на мужчину. Ничего не сказав, она подозрительно быстро вытянула тонкую по сравнению с остальными папку и протянула её следователю. — Отлично. Я позаимствую у вас до завтра. — не дождавшись ответа, Боков ретировался из кабинета и направился в свою машину.       Уже дома вновь закурив, он открыл серенького цвета папочку с белыми листочками внутри, которые были почти пустыми. Была минимальная информация о здоровье, чуть больше о родителях и даже прикреплена страница из газеты с кричащим заголовком «Пара академиков погибла в ужасной аварии». Ниже была фотография двух разбитых машин, скорее даже того, что от них осталось. Беглец Деметра Евгеньевна (Боков усмехнулся, глядя на отчество, словно судьба действительно над ним издевалась) была образцово показательным ребёнком с лучшими рекомендациями от учителей и педагогов. Следователь только не мог понять, как так получилось, что не было никого, кто бы смог её приютить. Её родители были наверняка хорошими специалистами в своей свере и дочку, судя по всему, любили, но вот только после их смерти абсолютно некому было о ней позаботиться.       Мужчина отбросил дело и тупо упёрся в потолок. Он не знал, как поступить. С одной стороны, взяв девчушку под опеку он сильно не рисковал. Информация, которая на неё имелась, говорила о том, что с ней больших проблем не должно быть. Она вряд ли бы стала сбегать или красть, к наркотикам или алкоголю скорее всего расположения тоже не имела. С другой же стороны маячил просто огромнейший и жирнющий минус — она была девчонкой, и он понятия не имел как будет с ней справляться. Этот факт полностью перечёркивал красными чернилами начерченный план в голове Бокова. Она не подходила не под один из его критерий, но почему-то странно тёплое чувство не покидало следователя весь вечер.