Слепой и Света: История одного перевоспитания

Следующий день Иван Слепов провёл не просто в покое, а в активном творчестве, которым он активно, почти страстно занимался в Казани до того, как оказался окончательно и бесповоротно втянут в криминальную деятельность. Солнечные лучи, уже набравшие силу в середине утра, пробивались сквозь неплотно зашторенные окна, заливая небольшую гостиную мягким, золотистым светом. Этот свет, непривычно чистый и щедрый для его прежней, вечно полутёмной жизни, подчёркивал уютную обшарпанность квартиры. В воздухе витал запах старой пыли, смешанный с еле уловимым, терпким ароматом книжной бумаги, которая, казалось, была пропитана тысячами историй, ожидающих, чтобы их прочитали. Иван присел за небольшой стол, который служил ему одновременно и обеденным, и рабочим. С тщательно выверенной, почти ритуальной точностью, привычной для человека, чья жизнь когда-то зависела от мельчайших деталей и идеального планирования, он извлёк из потрёпанной спортивной сумки TIGER нечто совершенно неожиданное — не стопки денег или свёрток оружия, а набор профессиональных художественных карандашей, блокнот с толстыми листами плотной бумаги и старинный, замысловатый механический замок, который, судя по внешнему виду, был произведён ещё в позапрошлом веке, в эпоху викторианской инженерии. Иван вспомнил, как получил этот замок. Он был частью оплаты за одну из самых сложных и грязных сделок по недвижимости, которую он провернул три года назад — легализовал кражу старинного особняка у его законных наследников, используя виртуозное знание лазеек в гражданском праве. Владелец особняка, эксцентричный коллекционер, не смог заплатить ему наличными, предложив взамен этот замок, утверждая, что это шедевр инженерной мысли и символ абсолютной защиты. — Этот замок — метафора, Иван, — сказал тогда коллекционер с безумным блеском в глазах. — Он создан, чтобы не пускать внутрь. А вы созданы, чтобы проникать. В то время Иван просто оценил его высокую антикварную стоимость. Но теперь, в тишине и свете Безбашмака, этот замок приобрёл иной, символический смысл. Это был запечатанный вход в его прошлое, которое он должен был не просто забыть, но разобрать по винтикам, чтобы понять, как оно работало. Слепов снял свои тёмные очки, положив их рядом с замком, словно сбрасывая маску. Его карие глаза, вопреки его прозвищу из криминального мира, оказались ясными, внимательными и удивительно пронзительными, почти изучающими. Теперь он видел не только то, что хотел видеть, но и то, что должен был — детали, правду, сложность. Он аккуратно положил замок перед собой. Металл замка был потемневшим от времени, его сложные узоры были испещрены царапинами и патиной, а крошечные, гениально расположенные шестерёнки замерли внутри, навсегда запечатав секрет. Иван склонился над замком, как эксперт, как хирург. Его длинные, сильные пальцы, когда-то ловко управлявшиеся с любым запором, кодексом или нечестным словом, теперь мягко, почти нежно, касались холодной поверхности. Сначала Слепов просто рассматривал замок, словно пытаясь прочитать историю, запечатанную в металле — историю о защите, о ценности, о желании спрятать что-то от мира. Затем он достал из блокнота пару листов, отточил карандаши до остроты иглы и принялся переносить на бумагу каждый завиток, каждую щербинку, каждую, казалось бы, незначительную деталь замка. Его движения были точны и выверены, линия за линией рождался набросок, поражающий своей фотографической, болезненной детализацией. Он не просто рисовал замок, он его анализировал, разбирал на составляющие, словно пытался разгадать головоломку, которой был этот предмет, и, что важнее, головоломку, которой была его собственная жизнь. Пока его карандаш шуршал по бумаге, этот монотонный, но успокаивающий звук служил якорем в новой реальности. Однако в голове Слепова, словно фоновая, но назойливая музыка, звучал тот самый «менторский голос» из сна, который спровоцировал его на приезд в этот город. Голос был глубоким, обволакивающим, но при этом требовательным, не допускающим отсрочек. — Просыпайся, проснись! Ты снова ушёл в своё подсознание! — монотонно зудел голос. — Сон может быть не только средством побега от реальности. Иногда это даже дорога к ней… Ты здесь не случайно. Ты здесь, чтобы открыть глаза на то, чего раньше не видел. Не только в других, но и в себе. Пришло время раскрыть свой истинный потенциал, Иван. Потенциал не преступника, а творца. Голос внезапно сменил тон на пророческий, от чего по коже Ивана пробежал холодок. — Но также ты увидишь то, что будет происходить в будущем. Ты увидишь Свету. Она — твой катализатор. Ваня, ты должен научить её видеть ценность себя, а она научит тебя видеть ценность жизни. Иван резко надавил на грифель, оставляя глубокую, почти рваную тень на бумаге, которая чуть не нарушила идеальный рисунок. — Опять этот Джи-мэн грёбаный растарахтелся, — хихикнул Слепов, разглядывая получившийся рисунок. — Ненавижу клише. Но... я тебя слышу. Его губы тронула лёгкая, самодовольная, но уже не циничная усмешка. Он ощущал странную двойственность: этот «Джи-мэн» был его внутренним голосом, его запоздалой совестью, но звучал он как некий внешний куратор из игры, подталкивающий к новым, неизведанным заданиям. «Хорошо, — подумал Иван, — если это игра, я буду лучшим игроком. Я разгадаю этот город и этот замок... И я разгадаю себя. И кто эта Света?».

***

В этот же момент в другой части города, на Афанасьевской, 29, в квартире на шестом этаже, под ритмичные, оглушающие басы модной поп-музыки, которая дрожала в стенах, просыпалась Света Барышникова. Мир шестнадцатилетней школьницы с сомнительной репутацией, учившейся в СОШ №192 на проспекте генерала Булавкина, вращался вокруг других забот: вызов, бунт, поиск внимания и самоутверждения. Первым делом, едва открыв глаза, она потянулась к телефону, чтобы проверить уведомления в социальных сетях, оценить, сколько лайков собрал вчерашний пост, и почувствовать свою востребованность — единственное, что давало ей иллюзию контроля над жизнью. Затем она с лёгким, но презрительным вздохом поднялась с кровати. Ей предстоял целый ритуал создания личности. Света подошла к большому зеркалу в прихожей, залитому утренним светом, который она, в отличие от Слепова, не приветствовала, а скорее пыталась обмануть и приручить. Её тонкие пальцы привычно потянулись к косметичке, наполненной всевозможными тюбиками, кисточками и баночками. Это было не просто нанесение макияжа, это было создание образа, защитная броня, которую она надевала каждое утро, прежде чем выйти в мир, где её постоянно оценивали и осуждали. Её белые волосы, окрашенные в дерзкий, почти нереальный оттенок «платиновой блондинки», ещё слегка растрёпанные после сна, требовали тщательной укладки, а бледная кожа — умелого нанесения тонального крема, чтобы скрыть следы усталости и бурных ночей. Она тщательно подводила глаза, стараясь придать им выразительности и хищности, и наносила блеск на губы, чтобы они выглядели вызывающе. Каждое движение школьницы было отточено, доведено до автоматизма. Света внимательно изучала своё отражение, ища в нём недостатки, которые нужно было скрыть, и достоинства, которые стоило подчеркнуть, чтобы выглядеть старше, опаснее, увереннее, чем она чувствовала себя на самом деле. В её зелёных глазах, скрытых за густыми ресницами, читались не только юношеская наивность, но и лёгкая тревога, свойственная подросткам, постоянно находящимся под давлением ожиданий. Она была хрупкой, как весенний цветок, но внутри неё уже зрела своя, пока ещё не раскрытая сила — сила сопротивления и отрицания. Она жила по своим негласным правилам, ещё не до конца осознавая их последствия, и верила, что внешняя оболочка — это главное, что позволит ей пробиться в этом мире, где все казались такими взрослыми и уверенными, а она чувствовала себя вечным объектом для поучений и снисходительных взглядов. Закончив прихорашивание, Барышникова повесила на плечо сумку, нарочито громко хлопнула дверью, чтобы заглушить шум в голове и, возможно, досадить соседям, и покинула квартиру, не забыв её запереть. На Приморской улице, в главном месте из тех, что она посещала, где собиралась местная молодёжь, она встретила своих школьных друзей, Диму Малышева и Егора Крючкова. Они стояли у ларька, обсуждая что-то с видом вселенской важности, явно пытаясь занять доминирующую позицию. — Чё, Барышникова? Чё наштукатурилась так? Сегодня же не выпускной, июль давно, — спросил Дима, небрежно поправляя волосы, явно пытаясь задеть Свету и самоутвердиться за её счёт. — На блядки очередные собралась? Девочки, когда выпьют, такие смешные, — подстегнул подругу Егор, нахмурив брови, от чего его очки немного съехали с переносицы, придавая ему вид занудного отличника-насмешника, который маскирует свою неуверенность за цинизмом. Дима и Егор заржали, но Света даже не дрогнула. Её защитная броня была крепка. Внутри всё кипело, но на лице она сохранила ледяное спокойствие. — Идите и расскажите это своим мамашам, «альфа-самцы» херовы, — огрызнулась Барышникова, отворачивая взгляд и проходя мимо. — Между прочим, я ебала ваших мамаш. Света знала, что задеть честь Димы и Егора, упомянув родителей — это самый верный способ заставить их замолчать. Но тут их оборвал более громкий и противный голос Кирилла Ковалёва, их общего знакомого на пять лет старше их, который Свете не нравился своей навязчивостью и чувством собственничества. Он подошёл, вальяжно засунув руки в карманы и делая вид, что защищает её, словно она была его собственностью. — Эй, придурки, вы чё пристали к моей девушке?! Света тут же остановилась, развернулась, и в её зелёных глазах вспыхнул настоящий огонь ярости. Это было последнее, что она могла вынести — посягательство на её свободу и объявление её чьей-то собственностью. — Рука — твоя девушка. Понял, извращенец? — колко ответила звенящим от ярости голосом Света. — Я не твоя собственность. Ищи свою «девушку» на порносайтах и всяких форумах, там таких, как ты, девственников, которые не прочь подрочить, любят. А меня оставь в покое! Она развернулась и, не оглядываясь на опешившего, униженного Кирилла, пошла вперёд, чувствуя, как внутри неё поднимается привычное раздражение, смешанное с торжеством от одержанной маленькой победы. При этом она не забыла для полноты эффекта показать Ковалёву средний палец через плечо, чтобы окончательно закрепить свой бунт. Ей нужно было что-то горячее, чтобы заглушить этот утренний приступ злости, унижения и необходимости постоянно защищаться.

***

В баре «Большая кружка» царил полумрак, смешанный с запахом пролитого пива, табачного дыма и усталости. Это было идеальное место, чтобы Света могла временно сбежать от реальности, притвориться взрослой и казаться старше, чем была. Барышникова, демонстративно не замечая осуждающих взглядов редких посетителей, достала из внутреннего кармана папину кредитку, оформленную на имя Алексей Барышников, и подошла к стойке, где заспанный бармен лениво протирал стаканы. Её глаза скользнули по меню, но она уже знала, что закажет — что-то, что казалось взрослым, сильным и дорогим. — Мартини. «Россо». Большую бутылку, — произнесла школьница, стараясь придать своему голосу максимально низкий, уверенный и требовательный тон, подражая богатым пафосным дамочкам из фильмов, которые она видела. Бармен Алексей Богатырёв, парень чуть старше, который видел в этом баре тысячи подростковых драм, укоризненно глянул на неё, почёсывая элегантную бородку: — Девушка, в столь юном возрасте употреблять столь крепкие напитки... Это не школьный компот, а довольно сильный алкогольный напиток. — Заткнись и гони выпивку, козёл! — оборвала его Света, ударив по стойке кредитной картой. — Тебе напомнить, что я дочь Алексея Дмитриевича Барышникова? Света любила козырять именем отца — бывшего чиновника президента Безбашмака, Виктора Вениаминовича Дудкина, а также в прошлом капитана Вооружённых сил республики Безбашмак. Отец, разбаловавший дочь дорогими подарками и чувством безнаказанности, что не доставляло радости матери, преподавательнице английского языка в Ипинбасском государственном университете, Валерии Анатольевне Барышниковой, как будто вселил в Свету чувство вседозволенности. Она была уверена, что может делать всё, что захочет, и никто ей не указ. Имя отца было её второй, невидимой бронёй. Бармен, вздрогнув, узнал имя и его связь с властями. Он с нескрываемым отвращением поставил перед Светой большую бутылку мартини и элегантный бокал. Пока она пила, делая большие, почти демонстративные глотки, её глаза бегали по бару, словно она искала что-то или кого-то, кто мог бы стать фокусом для её неуёмной, разрушительной энергии. В тусклом свете, среди теней и фигур, Света заметила мужчину, сидящего за одним из дальних столиков. Его силуэт был погружён в полумрак, но что-то в его позе — совершенная неподвижность, отстранённость, ощущение власти — приковало её внимание. И, конечно, круглые тёмные очки, которые выглядели абсурдно в полумраке бара. Он был темнотой, а она чувствовала себя ярким, но хрупким светом, отчаянно ищущим внимания. Света тут же начала рисовать в голове разные картины, одну страннее другой: шпион, мафиози, поэт-изгнанник. Её обыденность вдруг как будто наполнилась какой-то непонятной, опасной интригой. Она встала из-за стойки. Её ноги после первой порции алкоголя слегка повело, но она мгновенно собралась. Виляя бёдрами с показной небрежностью и уверенностью, она подошла к мужчине. — Девушка, вы кто? — спросил мужчина своим низким, бархатным голосом, не поднимая головы, но явно заметив её приближение. Он почувствовал волну неуправляемой юности и вызова, которая шла от неё. — Привет, красавчик. Я Света. Света Барышникова, — представилась школьница, нарочито растягивая слова. Её голос был полон вызова и кокетства, как у опытной соблазнительницы, хотя опыт у неё был только в подражании. — Слепов Иван Михайлович, — произнёс мужчина, наконец подняв голову. В его очках отразился тусклый свет, и это движение выдало его интерес. — Я из Казани, это в России. Я юридический консультант семейного и гражданского права. Преподавал ряд предметов в Казанском федеральном университете как практикант на юридическом и лингвистическом факультетах. Но потом ступил на скользкую дорожку криминала. Меня называли «Слепым». — Это что, прозвище? Или жизненное кредо? — со сладкой, приторной улыбкой спросила Барышникова, прищурившись. Она сразу почувствовала, что это не обычный «клиент», а кто-то с глубокой историей. — И то, и другое, причём без хлеба, — пошутил Слепов, и его губы слегка изогнулись в кривой ухмылке. — Меня называли «Слепым» из-за того, что я ношу эти очки, так сказать, кота Базилио косплею. И, типа, на всякую хрень глаза закрываю. Не вижу то, что не хочу видеть. Это был мой способ выживать, а заодно и быть негодяем. Зазвучала какая-то медленная, меланхоличная джазовая музыка, задающая интимный, доверительный тон. — Хочешь, поболтаем? — спросила Света, сверкнув своими зелёными глазами. «Он другой, — думала она, чувствуя, как адреналин заглушает алкоголь. — Он опасный, умный. Он не такой, как эти придурки Дима и Егор. Он тёмный, а я хочу быть яркой рядом с ним для контраста». — Вам сколько лет? — Слепов задал этот вопрос резко, как удар под дых, чтобы создать дистанцию и проверить реакцию Светы. — Мне шестнадцать, — не дрогнув, ответила Барышникова. — А мне двадцать девять. Вы мне в дочери годитесь, — Слепов, казалось, совсем не смущался разницей в возрасте, это скорее был его способ оттолкнуть, установить границу, которую он сам не хотел переступать. — Слушай, красавчик, ну что ты мне выкаешь, давай на «ты» уже? — Света прищурилась, её голос стал более настойчивым, словно она привыкла получать то, что хочет, продавливая любые рамки. Слепов замялся. Он мог бы встать и уйти, но что-то в чистом, незамутнённом бунте Светы зацепило его. Это было похоже на нечто настоящее, на ту самую неконтролируемую энергию, которой не было в его фальшивой, тщательно спланированной жизни. — Хорошо, давай. Можно называть меня Ваней. О чём бы ты хотела поболтать, Света? — Вань, а скажи мне, на что ты готов ради своего личного счастья? — Света подалась ближе. Её взгляд был пронзителен, она словно пыталась заглянуть в душу Слепова, а её вопрос звучал как вызов, как проверка на прочность его новой, заявленной философии. — Моё личное счастье в добре, отзывчивости, творчестве. И я ради всего этого готов на всё… — ответил Слепов. Его голос звучал твёрдо и искренне, словно он произносил клятву. Он посмотрел на собеседницу, и в его взгляде не было и тени прежней усталости. «Всё, — подумал он. — Я готов сжечь прошлое, чтобы начать рисовать будущее». Иван и Барышникова ещё долго болтали об увлечениях друг друга, о Казани, о Безбашмаке, о музыке, о книгах, о всём на свете. Света чуть ли не ежесекундно делала селфи, о чём-то расспрашивала Слепова и явно наслаждалась тем, что болтает с кем-то, кто отличается от её подруг и друзей из школы, с кем-то, кто имеет настоящее, тёмное прошлое, но ищет светлое будущее. Её обыденность окрасилась новыми, яркими красками, а Иван Слепов впервые за долгое время почувствовал, что его «перезагрузка» не будет одинокой. Две разные, полярные натуры — Слепой, ищущий свет, и Света, ищущая тьму для бунта, столкнулись на пороге новой, общей истории.