Ты достойна большего

— Я полагал, вы не нашли приглашение, — знакомый снисходительный голос застает Алисию врасплох. Она оборачивается и натыкается на холодный, пристальный взгляд серых глаз. — У меня были дела другого рода, — мнется она, не желая упоминать о домашнем аресте. Еще больше она переживает, что снова соврала дома, лишь бы ускользнуть от бдительных глаз компаньонки. Почему-то желание ощутить свободу оказалось сильнее слова, данного отцу, и Алисия утешает себя мыслью, что это была ложь во благо. — Что ж, я рад, что ваши дела позволили выкроить вечер для себя, — Доминик говорит почти искренне, так, что хочется улыбнуться в ответ, но Алисия лишь несмело кивает. Он одет в простую рубашку и брюки, но темная накидка на плечах выбивается из образа. Алисия замечает еще несколько гостей в подобных накидках и приподнимает бровь в немом вопросе. — Сегодня вам, мадемуазель, предстоит снять свое лицо и стать частью ночи, — таинственно изрекает Доминик. — А если мне больше идет день? — спрашивает она, вскидывая подбородок. Внутри нее волнение смешивается с предвкушением и нечестным облегчением после удачного побега — взрывной коктейль, от которого и легко, и в то же время страшно. — День слишком прямолинеен, — отзывается Доминик. — Ночь милостивее. Она позволяет людям говорить правду, не произнося ни слова. Он расправляет ткань и осторожно набрасывает ей на плечи; пальцы на миг касаются кожи у горловины, будто поправляют невидимую складку. Алисия задерживает дыхание, борясь с желанием отшатнуться — она не привыкла, чтобы мало знакомые люди входили в ее личное пространство так решительно. Накидка легкая, струящаяся, будто, в самом деле, соткана из предрассветной тьмы. За стенами салона Париж дышит своей обычной простотой: лошади, грязь, уличные крики. Здесь же — в гостиной Натали — воздух пропитанный табаком, восточными нотками духов и теплом человеческих тел. Свечи в бронзовых подсвечниках, расставленные по комнате, плачут восковыми слезами. В зеркалах множатся силуэты женщин и мужчин — все в одинаковых накидках. Лица некоторых скрыты под глубокими капюшонами, усиливая атмосферу таинственности. Оккультный антураж комнаты совсем не похож на тот, что запомнился Алисии после первого посещения. Мужчина у рояля наигрывает тревожную мелодию, заглушая разговоры вокруг диссонансом. Внезапно Натали появляется около круглого стола в центре гостиной, сразу привлекая к себе внимание. Ее темно-фиолетовая накидка лоснится в свете свечей, выделяясь среди темной массы. Она подзывает гостей, но их слишком много. Самые удачливые успевают занять места, остальным же отводится роль пассивных зрителей. — Мадам, месье… Мы попросим ночь подарить нам одну историю. Не вашу, не переживайте. Все ваши секреты останутся при вас. Возьмёмся за руки, и пусть у каждого будет свидетель слева и справа, — голос Натали мягкий и бесстрашный — таким обычно командуют сердцебиением толпы. — Я могу найти нам место, — шепчет Доминик прямо на ухо Алисии, обдавая ее кожу жарким дыханием, таким контрастным со всей его внешней холодностью. — Я… — Алисия запинается, наблюдая, как две дамы встают из-за стола, но никто не спешит занять их места. — Но если вам страшно, мы можем остаться прямо тут, — он легонько касается ее локтя, будто подталкивает к решению. — Идемте, — Алисия резко ступает вперед. Что-то внутри нее упрямо избегает его касаний, хотя стоит признать, они вполне приятные. Все в ней хочет внимания Версо, даже когда его нет рядом. Алисия опускается на стул, испытывая смешанные чувства. Доминик садится рядом, ближе, чем ей хотелось бы. Он словно норовит не просто нарушить ее внутреннее равновесие, а растоптать его, подчинив своей воле. Он протягивает ей ладонь, и Алисии кажется, она видит блеск его глаз в полумраке. Его рука смыкается на ее пальцах крепко, как замок, как подтверждение права на ее слабость. С другой стороны — тонкие, сухие пальцы дамы, от которой пахнет лилиями. — Духи, явитесь и поведайте нам свою историю, — Натали возводит руки к потолку, будто ждет благословения от каких-то неведомых сил. Тень от высокого подсвечника расплывается акварельным пятном на алой скатерти. Огонек свечи мелькает, будто от сквозняка. Смешок проходится по столу нервной рябью и стихает. Кто-то, наоборот, выпрямляется, как на исповеди. — Дышите ровно, — говорит Натали, — не спешите. Духи должны убедиться, что наши намерения чисты, что мы лишь хотим помочь им вспомнить то, что они забыли. Резко все свечи гаснут, кроме одной в центре стола. Ее пламя трепещет, беспокойно вытягиваясь вверх. Воздух становится вязким, как липовый мед. Алисия чувствует, как по спине поднимается холодок. Что если вместо чужой истории, здесь покажут ее тайну? Тревожная мысль вдруг овладевает ею вместе с дурным предчувствием. — Не бойтесь, — почти не шевеля губами, шепчет Доминик. Алисия чувствует, как его большой палец едва заметно двигается, будто пишет на её коже «тише». — Я не боюсь, — врет она, ощущая, как ложь отзывается пустотой у неё внутри. Сначала ничего нет, кроме пламени и шуршания ткани. Но постепенно воздух над центром стола уплотняется, тяжелеет, превращаясь в серую дымку — словно в нее бросили горстку пепла. В этой мути очерчивается женская фигура в невесомом, белом платье. Ее лицо скрыто густой вуалью, а в руках угадывается конверт с надорванной красной печатью — яркая деталь бросается в глаза. Женщина поворачивается, осматриваясь, будто что-то ищет. Или кого-то. Алисии кажется, будто она чувствует ее взгляд на себе, и она задерживает дыхание. Губы за вуалью едва различимо шевелятся, но никто не слышит ни слова. Тишина, настолько пугающая и ясная, что Алисия даже не слышит собственное сердце. Письмо в руках женщины превращается в клочки, но они не долетают до скатерти. Их подхватывает пламя свечи, и они загораются прямо в воздухе. Пламя не останавливается на бумаге, постепенно перетекая на платье женщины. Оно разрастается, окутывая белую фигуру живой оранжево-красной шалью. — Да вы изуверка, Натали! — выдыхает кто-то и тут же осекается. Пахнет гарью — не церковным дымом, а горелой бумагой и сожженными волосами. У Алисии сухо во рту, будто она наелась пепла. Ее пальцы сами сжимают руку Доминика. Женщина в огне поднимает руки, но не к небу — к лицу, и на миг кажется, что она пытается сорвать с себя не платье, а собственную кожу, как маску. Пламя дёргается, вспыхивая белым — и грязным снегом на стол сыпется сажа. — Мадам, — говорит кто-то слишком громко, — браво! Какой… représentation! Свечи снова озаряют комнату мягким светом. Гости двигают стульями, несколько дам пугливо крестятся, нервно оглядываясь вокруг. Кто-то слишком чувствительный всхлипывает совсем рядом. Алисия не может отвести взгляд от серых хлопьев сажи — единственного доказательства, что женщина в огне не была сном. Натали медленно опускает руки. Ее голос, когда она говорит, пугающе спокойный: — На сегодня достаточно, — она пристально смотрит на Доминика с явным презрением. Он отвечает ей небрежным, ленивым кивком головы и, наклоняясь к Алисии, предлагает: — Пойдемте в сад. Там не так душно. И, по-моему, вечер обещал вам свою милость, — он поднимается, не отпуская ее руку, и у Алисии нет иных вариантов, кроме как последовать за ним.

*****

Яркий оранжево-розовый отсвет заходящего солнца просачивается сквозь густую листву. Воздух тёплый, насыщенный ароматом липы и жасмина, смешанный с лёгким запахом прелой земли. Алисия делает глубокий вдох, желая избавиться от едкого запаха гари, что до сих пор ощущается в легких. Доминик отпускает ее руку, и эта потеря приносит ей облегчение. Тропинка из гравия шуршит под их ногами, и каждый звук кажется громче в тишине сада. Мелкие листочки шевелятся от лёгкого летнего ветерка, и где-то вдали слышно тихое жужжание насекомых. — Вам понравилась моя история? — спрашивает Доминик, когда они останавливаются у садового фонтана. — Ваша история? — переспрашивает Алисия недоуменно. — Призрак, пожар. Мадам недовольна, что я показал ее, — смеется он, присаживаясь на край фонтана. — Но ведь вы… — Не читал вслух? Ее оживил другой Писатель за ширмой. Мадам считает, я нарушаю правила, — Доминик легонько кивает, приглашая Алисию присесть рядом. — Какие же правила должны соблюдать Писатели? — Это не то, что можно обсуждать. — Вы кажетесь человеком, который создает собственные правила, а не следует чужим, — Алисия пытается задобрить его комплиментом. — Хорошо, — Доминик придвигается чуть ближе к ней и заговорщически говорит. — Я могу поведать вам легенду. Но только если вы дадите мне руку и закроете глаза. Алисия медлит. За обманчивой легкостью его голоса скрыта уверенность, не оставляющая ей выбора. Но она уже доверилась ему сегодня один раз и, к собственному удивлению, не пожалела. Его пальцы снова мягко обхватывают ее ладонь, и Алисия закрывает глаза. Мир вокруг становится зыбким. Сквозь веки проступает дрожащий свет, и сад, растворяясь, будто уходит в сторону. Голос Доминика звучит низко, спокойно, но Алисия ощущает в нем скрытую силу — как будто он не просто рассказывают историю, а завлекает её в неё. Она старается удержать в памяти запах жасмина, шорох листвы, чтобы не потеряться окончательно. И всё же картины начинают вспыхивать перед ее внутренним взором. — Давным-давно Художники и Писатели были одним народом, — произносит он. Густые мазки красного и синего превращаются в реку, будто буквы и краска текут по одному руслу. Люди с кистями и свитками стоят плечом к плечу, а потом вдруг отворачиваются друг от друга. — Но вскоре их обуяла гордыня — что сильнее: кисть или перо? Алисия видит, как из темноты выступает мужчина, его глаза пылают жадным светом, а в руке зажато перо. Он лихорадочно пишет что-то на пергаменте, строки загораются золотом и поднимаются в воздух. — Он написал книгу о самом себе, — шепчет Доминик, и в этот миг Алисия словно слышит, как страницы шелестят вокруг неё, будто ночной ветерок угодил библиотеку. Мужчина поднимает голову, и из книги выходит двойник — такой же, но ярче, словно светящейся изнутри. У Алисии замирает дыхание: она чувствует, что двойник смотрит прямо на неё. — «Ты написал меня лучше, чем ты есть сам», — произносит Доминик чужим, но странно знакомым голосом. — «Теперь я — оригинал, а ты лишь бледная тень». Алисия хочет открыть глаза, но не может. Она ощущает запах пыли, старых страниц и слышит, как шепчут сотни голосов. Мир вокруг рушится и тускнеет, земля уходит из-под ног и она падает в темноту. — С тех пор Писателям запрещено писать о себе, — тихо заканчивает Доминик. — Те, кто осмелился, исчезали, оставив после себя только рукописи. Они хранятся в тайных местах, и иногда можно услышать, как ночью они шелестят и шепчут: так Писатели ищут выход из творений, в которых сами себя заточили. — История достойная книги, — Алисия трет глаза, стараясь скрыть выступившие слезы. Липкий страх все еще сжимает ее сердце — еще немного и мрак поглотил бы ее, и она почему-то уверена, что осталась бы там навсегда. — А вы можете рисовать самих себя? Или родных? — Доминик легко касается воды, и круги на её поверхности расходятся, словно от его слов. — Я… я не знаю. Никогда не пробовала. Я что-то вроде белой вороны в собственной семье, — горькая улыбка Алисии грозит превратиться в грустную гримасу. — Белые вороны особенно редки. Их ценят больше остальных, даже если они сами этого не понимают. Доминик вдруг зачерпывает ладонью холодную воду и резко брызгает ей в лицо. Капли бьют по коже, сбивают дыхание, легкое зеленое платье темнеет там, где намокло. Алисия вскидывает руки, защищаясь, и сама не понимает, что чувствует: раздражение, смех или странное возбуждение. — Просто хотел проверить, боятся ли вороны воды, — усмехается он с вызовом. — Уверен, мадемуазель, хочет реванша, но для этого нужно меня поймать. Он легко поднимается, подмигивает ей и делает несколько шагов назад, прежде чем перейти на бег. Алисия бросается за ним, сквозь липовые аллеи и тёмные заросли. Всё вокруг будто превращается в декорацию детской игры. Она смеётся, и в смехе прорывается то, что она позволяет себе лишь с Версо: дерзость, живая радость, чуть дрожащая от внутреннего волнения. Когда она почти настигает его у розария, ее нога неожиданно цепляется за корень куста. Она спотыкается, но Доминик мгновенно подхватывает её за талию. Его руки надёжно удерживают её, прижимая к себе. Она ощущает тепло его груди, резкое дыхание, от которого сердцебиение шумит у ушах. — Осторожно, белая ворона, — шепчет он, и его лицо оказывается так близко, что она чувствует лёгкий запах липы на его коже. Его губы почти касаются её щеки, глаза внимательно изучают, проверяя границы. Он медленно наклоняется, пытаясь коснуться губ Алисии своими. На мгновение мир сжимается до одного их дыхания, до стука сердца, до трепета ладоней на талии. Алисия откидывается назад, но не слишком резко, держась за его плечо. Её глаза полны решимости: — Нет. Я не могу, — тихо, но твердо говорит она. Доминик удивленно замирает. Его юное лицо на миг искажает раздражение, словно он не привык получать отказ. Он хмыкает и разжимает руки, позволяя Алисии вернуть равновесие. Ее сердце ещё колотится, а плечи дрожат от оставшегося контакта. Сад вокруг снова обретает жизнь: шорох листвы, тёплый ветер, лёгкий аромат цветов — всё становится свидетелем этой маленькой сцены. — Вам уже кто-то нравится? — спрашивает он прямо. — Да, но … — признание лишь подчеркивает ее уязвимость. Тихие слова подобны грому среди ясного неба, словно она заявляет права на что-то чужое. Образ брата вспыхивает перед глазами: тёмные волосы, усталый взгляд, в котором всё же горит тепло, и прикосновения, от которых у неё всегда перехватывает дыхание. Она чувствует, как щеки предательски наливаются жаром, и отворачивает лицо, обращая внимание на розовый куст. — Он не свободен. — Что ж, раз я отвергнут, единственное, что остаётся, — это дружба, мадемуазель, — он слегка улыбается, но в глазах нет ни капли покорности. — Хотя должен признаться: я — плохой друг. Потому что не умею отказываться от того, что мне действительно нравится. Его слова ранят её неожиданно близко: ведь то же чувство — невозможности отказаться — она знает сама. В самом деле, почему она не хочет побороться, почему так легко сдалась под влиянием вины Версо? — Надеюсь, вы найдете свое счастье, — говорит Доминик. — А теперь нам стоит вернуться в дом, становится прохладно. Алисия лишь кивает. От его слов в груди поднимается странное ощущение — будто он назвал то, что она тщательно прячет. Ее дорожка к счастью устлана острыми камнями, но Алисия уверена, она бы пробежала по ним босиком, если в конце пути ее будет ждать Версо. — Вы могли бы отвести меня к мадам Клиффорд? — вдруг спрашивает она. Обилие эмоций и впечатлений совсем вытеснили из ее головы главную цель ее визита — собственный блокнот. — Мне кажется, я кое-что забыла в прошлый раз. — Мадам уже давно бы вернула вам потерянное, если бы нашла, — отвечает Доминик, чуть приподняв бровь. На его лице мелькает та самая полуулыбка, будто он знает больше, чем говорит. — Но идемте, она будет рада вашей компании.

*****

В поместье Дессандр необычайно тихо, будто все его обитатели разом исчезли, оставив после себя лишь свои замысловатые творения. Версо натыкается на Клеа на лестнице. Она небрежно чмокает его в щеку и обещает вернуться к обеду, если Совет, наконец, утвердит тематику выставки. Ее готовность заниматься семейным делом всегда была достойна восхищения, особенно, когда ее сердце тянулось к жизни за пределами стен ателье. В движениях Клеа плавность и уверенность, унаследованная от матери. Она спускается в холл, каблучки ритмично стучат по мраморным плитам, и вскоре дверь за ней закрывается, оставляя после себя лишь тонкий след её духов. Дом снова погружается в тишину, столь плотную, что кажется, будто можно провести пальцем по воздуху и ощутить её, как бархат. Отец уже где-то в городе. Ренуар любит решать деловые вопросы рано, пока улицы дышат утренней прохладой. Алина, вероятно, все еще в спальне: занавески там всегда задернуты, и лишь редкий скрип мебели выдаёт её присутствие. Домашний фехтовальный зал, оборудованный еще со времен юности Версо, теперь полностью принадлежит Алисии. Высокие зеркала вдоль стен удваивают каждое движение, создавая иллюзию танца с отражением. Полированный паркет несёт отпечатки старых выпадов. Ручки рапир и шпаг на стойке в углу отполированы до темного блеска, а рядом на столике, словно театральный реквизит, лежат перчатки. Версо выбирает шпагу и делает несколько пробных выпадов. Тело быстро вспоминает заученные в юности движения, подчиненные ритму, не отличимому от музыки: пауза — укол — отскок. Он слышит шаги Алисии еще до того, как откроется дверь. Она замирает, и зеркала мгновенно отражают ее тонкую, настороженную фигуру. Ее пальцы чуть сильнее сжимаются на рукоятке шпаги, с которой она пришла. — Где Симон? — спрашивает Алисия с плохо скрытым волнением. — Разве ты не рада меня видеть? — удивляется Версо. В самом деле, Симон редко упускал возможность заглянуть в гости и увидеться с Клеа. Вот только в это субботнее утро он был занят в концертном зале, и Версо решил его выручить — самому проверить, как обстоят успехи у его милой сестры. По крайней мере, именно такая причина смогла слегка успокоить его изнывающую совесть. Ведь ее признание на лестнице, сказанное так искренне и просто, крепко засело в голове Версо. — Ты же старик без практики. Чему ты можешь научить? — хмыкает Алисия, подняв подбородок. — Ты же знаешь, что Симон на год старше, чем я? — Версо делает шаг ей на встречу. Его взгляд цепляется за медный блеск ее волос под лучами утреннего солнца, что упрямо пробираются в узкие окна комнаты. — Да, и практики у него явно побольше, — продолжает ерничать Алисия. — Проверим? — усмехается Версо и легким движением задевает ее клинок. — Но прежде чем мы начнем, давай заключим пари? — Какое? — Если я выиграю, ты больше не пойдешь в салон мадам Клиффорд, — голос Версо на миг становится серьезным. — Но что… почему? — растерянно спрашивает Алисия. — Это не место для девушки из порядочной семьи, — Версо хотел бы придумать причину получше, но самые банальные слова кажутся ему самыми действенными. Вместо ответа Алисия прикусывает губу, пряча зарождающуюся улыбку — не насмешку, а скорее кипящий в ней протест. — А если выиграю я? — с открытым вызовом спрашивает она. — Для этого обе мои руки должны быть левые, — иронично заключает Версо. — Ты исполнишь одно мое желание, — ультимативно говорит Алисия, игнорируя колкую фразу. Зал наполняется звуками ее шагов и шуршанием ткани, когда она занимает стойку. В отражениях появляется множество их двоих — словно целая армия соперников, готовых повторить любой их жест. — Не думай, что я дам тебе поблажку, — её голос звучит твёрдо, хотя пальцы на рукоятке выдают напряжение. Версо поднимает свою шпагу. По ее реакции он понимает, что опоздал — она ходила туда снова. Какую бы игру ни затеяла Натали, Алисия уже стала ее невольным участником. Их клинки встречаются с чистым металлическим звоном, похожим на удар колокола, и тишина зала разлетается на осколки. Версо легко отступает назад, сохраняя дистанцию и ведя шпагу по шестой защите. С блеском в глазах Алисия упрямо напирает, её атаки быстрые, резкие — она напоминает дикого птенца, внезапно решившего броситься на охотника. Она делает выпад, и кончик клинка почти касается его плеча, но Версо ловко парирует в четвёртую и тут же отвечает короткой контратакой. Его движения экономны, точны, не тратят лишней силы — в этом есть что-то дразнящее, как будто он играет с ней. — Ты слишком много суетишься, — говорит он, переводя дыхание. Алисия молчит и снова бросается вперёд, атакуя второй раз подряд. Версо уступает шаг назад, заставляя её идти за ним и поддаваться азарту. Наконец, в резком сближении, её рука дрожит от усталости. Она на долю секунды теряет контроль над клинком, и Версо делает финт во вторую, скользящим движением увлекая её шпагу в сторону. Кончик его оружия едва задевает её ладонь. Она едва дёргается, но не придаёт этому значения: слишком велика жажда довести атаку до конца. Она сильнее сжимает эфес и делает резкий шаг вперед. Металл поёт, и её острие чётко упирается в плечо Версо. Контакт ясен — это укол в зачётную зону. Очко ее. Лишь когда Версо опускает шпагу и хмуро смотрит на её руку, она замечает алую полоску чуть ниже основания большого пальца. Она вспыхивает — и от боли, и от досады. — Ты не надела перчатки, — раздосадовано замечает он. — Забыла? Алисия прижимает раненую руку к груди, но глаза её горят триумфом: он-то остался без очка. — Да, но это принесло мне выигрыш, — выдыхает она. Понимающая улыбка трогает его губы, но во взгляде скользит тревога — странная смесь братской заботы и чего-то куда более опасного. Он бросает шпагу на пол и подходит ближе. — Дай гляну, — протягивает руку. Алисия упорно сжимает ладонь, будто хочет скрыть ничтожный, почти смешной след. Но кровь выступает явственно, медленно стекает по запястью. Солнечный свет подчеркивает каждую красную каплю. — Не нужно, — тихо отвечает она, отводя взгляд. — Ты не была такой упрямой раньше, — качает головой Версо, пытаясь за строгостью скрыть нахлынувшую нежность. Он осторожно берет её руку и Алисия не сопротивляется. Он осматривает царапину и, не раздумывая, прижимает большим пальцем кожу чуть выше. Подушечка его пальца горячая, почти властная, и у Алисии сбивается дыхание. — Ерунда, — бормочет он. — Но всё равно нужно перевязать. Приложи и сядь, — он достает из брюк платок. Алисия лишь вздыхает и бредет к скамейке у стойки. В небольшом шкафчике находится бинт, Версо рвет зубами кусок материи и возвращается, присаживаясь перед сестрой на одно колено. Шершавая ткань мягко касается нежной кожи. Алисия наблюдает, как он ловко и уверенно оборачивает ее руку, словно делает это не впервые. — Неплохо для «старика», — пытается она усмехнуться, но голос дрожит. Версо поднимает взгляд. Их глаза встречаются — слишком близко, слишком прямо, так, что воздух между ними густеет, и теперь его можно резать клинком. В зеркале сбоку отражается эта сцена: её тонкая рука в его сильных пальцах, бинт, словно невидимая связка между ними. И пока Версо медлит, боясь рассечь то, что не должно произойти, Алисия тихо говорит: — Сходишь со мной на ярмарку? — ее голос полон затаенной надежды. — Только ты и я. Без твоей … девушки, — едва слышно добавляет она. Слова Алисии повисают между ними — простая просьба, но с таким весом, будто от ответа зависит нечто большее, чем прогулка. Версо ощущает, как собственное сердце гулко бьется в груди. Пальцы сами собой сильнее сжимают её перевязанную руку, и он едва не отдёргивает ладонь, боясь выдать себя. — Хорошо, — наконец соглашается он, почти не веря, что говорит это вслух. — Я ведь проиграл.