Ты достойна большего

Витрина книжного магазина чуть запотевшая от утреннего дождя. Название Le Miroir des Mots призывно блестит серебристыми буквами над входом, словно зеркальная гладь. Колокольчик тоненько звенит, когда Алисия толкает дверь. За ней по пятам следует Мари с корзинкой. Алисия была бы рада избавиться от ее навязчивого присутствия хотя бы здесь, но отец наотрез отказался отпускать ее одну. Спорить было бесполезно, особенно, перед его разговором с Алиной. Деревянный пол пружинит под шагами, чуть поскрипывает. Пахнет старой бумагой, пылью, чернилами и тайнами, которыми пропитаны фолианты. Лампы тускло горят, оставляя в тени верхние полки. Мари останавливается у столика с газетами и брошюрами. Хозяин магазина — уже седеющий мужчина под пятьдесят, с острыми глазами и жилистыми, отнюдь не писательскими руками — затевает с ней разговор. Алисии иногда кажется, что его интерес с Мари чрезмерно личный, даже неприличный, особенно когда он пытается ненавязчиво тронуть ее за руку или угостить чаем. Алисия идёт между узких шкафов, высоких, как стены. Пальцы скользят по корешкам — гладкие, бархатные, потертые от времени. Она почти не читает названия: ей нравится просто чувствовать их, как в детстве, когда отец поднимал ее на руки и носился с ней по домашней библиотеке, а она визжала, раскинув руки в стороны. Книжки тогда казались ей клавишами пианино — у каждой своя нота и вибрация. Домашняя библиотека куда внушительнее, чем любой книжный магазин в Париже. Кожаные переплеты, редкие собрания, философские труды — отцовская гордость, собранная им еще со времен юности. Но слишком многое там под запретом для любопытных глаз Алисии. «Не по возрасту», — отрезает Ренуар, стоит ей заикнуться о какой-нибудь скандальной книжке. Алисия раньше удивлялась, когда же наступит тот самый «нужный» возраст, а потом решила быть чуточку хитрее. Ведь чем меньше знает Papa, тем крепче он спит. И потому она приходит сюда — искать своё. Личную коллекцию, в которой книги пахнут не властью, а возможностью. Тонкий томик в бежевой обложке привлекает ее внимание. Он стоит лицом к читателю, будто просит выбрать его. Jean de Tinan. «Un document sur l’impuissance d’aimer». В ателье две напыщенные дамы рьяно критиковали автора за изображение женщин пустыми и недалекими. Алисия слушала вполуха, примеряя новое летнее платье, и зажглась идеей прочесть. Она поднимается на носки, пальцы едва касаются корешка. Почти. Ещё секунда — и она бы взяла её. Как вдруг рука — бледная, с тяжелым перстнем на указательном пальце — мелькает рядом, тянется вверх и без усилия снимает книгу с полки. Алисия опускается на пятки и поднимает взгляд. Перед ней стоит молодой человек — на голову выше, с чуть растрёпанными тёмными волосами, которые контрастируют с его общим аккуратным видом. Плечи широкие, но держится он как-то небрежно, с ленивой сутулостью, словно не привык заботиться о том, какое впечатление производит. Он держит книгу между пальцами, как нечто лёгкое, не заслуживающее особого внимания. Его глаза задерживаются на ней с нарочито равнодушным выражением. Не насмешка, а скорее испытующая отстранённость, как если бы он проверял, станет ли она первой нарушать молчание. Лицо молодое, но во взгляде скользит нечто скептическое, словно он слишком рано научился видеть в людях больше, чем хотелось бы. Он уже разворачивается, чтобы уйти, не сказав ни слова. Но Алисия окликает его: — Простите, — ее голос звучит тихо, но решительно. — Я… это моя книга. Юноша оборачивается, не сразу. Медленно, как будто взвешивает: стоит ли вообще отвечать. — Ваша? — переспрашивает он. — Не вижу на ней вашего имени. Или вас зовут Жан? Алисия моргает, чувствуя, как внутри все вскипает от негодования. Подобная наглость встречалась ей разве что в романах. — Я первая увидела ее. И хотела взять. Юноша делает шаг вперёд и смотрит небрежно, приподняв одну бровь. — Взгляда недостаточно, чтобы заявлять свои права на что-то, — отвечает он колко. — Да и рост, как видите, имеет значение. Алисия прикусывает губу. Обычно она отступает, сталкиваясь с чужой дерзостью. Так подобает поступать леди — не ввязываться в ненужное противостояние. Но в этот раз упрямство — редкое для нее чувство — поднимается в груди, удерживая ее на месте. Или быть может дело в удивленном взгляде юноши, в котором явно читается немой вопрос «Неужели ты осмелилась ответить?» — Рост, — говорит она холодно, — это случайность. А вот выбор книги — дело характера. Он чуть склоняет голову, будто признаёт меткость её замечания, и это движение придаёт его облику неожиданную мягкость. — Боюсь, Тинан вас разочарует, — улыбка скользит по его губам — не из желания казаться любезным, а как непроизвольный ответ на её смелый тон. — Предпочитаю убедиться в этом лично, — Алисия приподнимает подбородок и протягивает руку, достаточно уверенно, чтобы это выглядело требованием. Пауза в их движениях становится частью разговора: кто первый уступит, кто признает чужую волю сильнее. — Если вы так настаиваете, — наконец произносит юноша, вкладывая книгу в ее ладонь. Он делает это медленно, словно дает ей время передумать. Их пальцы соприкасаются лишь на миг, и Алисия вздрагивает. — Мадемуазель…? Все действо похоже на сцену в театре: он ждет ее ответа, не отводя глаза, она стоит с книгой, прижатой к груди, будто с добычей. Обычно в таких случаях Алисия смущалась и отступала, но любопытство заставляет ее принять правила игры. Ее голос звучит тверже, чем она ожидает: — Алисия Дессандр. Юноша склоняет голову в элегантном поклоне. — Доминик Вальмон. — Вальмон? Прямо как у Шодерло де Лакло. На миг ей кажется, что он засмущается или хотя бы отшутится. Но Доминик лишь позволяет уголкам губ дрогнуть, словно это сравнение звучит так же естественно, как замечание о его небрежной прическе. — Боюсь, мадам де Мертей задерживается, — отвечает он спокойно, и в его голосе проскальзывает лёгкое удовольствие от того, что она уловила литературную ассоциацию. — Но, если угодно, я умею быть не только циничным развратником, каким меня уже, вероятно, вообразили. Алисия чувствует, как вспыхивает краска на щеках, но упрямо делает вид, что это лишь игра света из-за тусклой лампы над их головами. — Я никого не воображала, месье. Я просто люблю книги. Он смотрит на неё чуть пристальнее, чем прежде, и в этом взгляде уже меньше показного равнодушия. Скорее — заинтересованность, которую он не стремится скрыть. — Это куда пагубнее, мадемуазель, чем любить людей, — говорит Доминик, словно между делом. — Люди редко оправдывают ожидания. — А книги, по-вашему, всегда оправдывают? — парирует Алисия. Ей удается произнести это ровно, хотя сердце бьется быстрее в груди. Он щурится, будто Алисия спросила что-то очевидное. — Книги честнее, — произносит он. — Они с самого начала не обещают больше, чем в них написано. Люди же… — он слегка пожимает плечами, и движение получается изысканно-пренебрежительным, — люди обещают всё, что угодно, лишь бы их слушали. Алисия на мгновение опускает глаза к книге в руках, словно ищет в ней поддержку. Ее вера в людей или, быть может, наивность юности, не дает ей согласиться с циничным заявлением Доминика. — Вы несправедливы, месье, — возражает она твердо. — Люди не всегда держат слово, это верно. Но именно в этом и их сила: они могут ошибаться, могут изменяться… и всё же быть достойными любви. Собственные слова ошеломляют её, и чтобы не выдать смятения, она делано осматривает корешки книг на полке. — Книги слишком спокойны, — добавляет она, — они не рискуют. Люди хотя бы пытаются. Доминик наклоняет голову чуть ближе, словно хочет расслышать её лучше, хотя прекрасно слышал каждое слово. — Вы верите в людей, — произносит он задумчиво. — Значит, вы ещё не знаете их достаточно хорошо. Или — и это куда интереснее, — знаете и всё равно верите. Алисия подмечает, что глаза юноши серые, глубокие, но лишённые тепла — совсем не такие, как у Версо. Они держат ее, будто прикованную к месту. Мужчина не должен смотреть так на барышню, и уж тем более — барышня на него. Его слова задевают ее, как несправедливый приговор, и она хочет доказать, что ее вера не пустая девичья фантазия, но в горле сухо. И чтобы не казаться слабой, Алисия впервые позволяет себе легкую улыбку — тонкий щит, за которым прячется ураган чувств. И в тот миг, когда воздух между ними натягивается как гитарная струна, за спиной раздался голос Мари: — Алисия! — окликает она звонко, почти укоряюще. Напряжение лопается, как мыльный пузырь на ветру. Алисия оборачивается, чувствуя, как предательски горит лицо, и едва не выдыхает с облегчением смешанным с досадой. Лицо Доминика приобретает прежнее выражение вселенской скуки, будто их разговор был лишь пустой игрой, случайной тратой времени. Он наклоняется к Алисии и произносит тихо, так, что слышит только она: — До встречи, мадемуазель. Затем, не оглядываясь, направляется к выходу, оставляя её с ощущением недосказанности, которое жжет сильнее, чем все его слова вместе взятые. Алисия почти не слушает свою компаньонку, выходя из магазина с новым томиком в руках. Мари не причитает, но аккуратно предупреждает ее быть чуточку внимательнее с незнакомцами. Ее слова — прямая цитата родителей и Алисия не винит ее, лишь бездумно кивает, особо не вслушиваясь. Ее тонкие пальчики листают книгу, пока между страницами не мелькает нечто инородное. Конверт. Алисия замирает, пытаясь вспомнить, открывал ли Доминик книгу. Или конверт мог вложить кто-то другой? Из конверта выпадает карточка — кремовая, плотная, — и сердце Алисии пропускает удар, когда она видит надпись. «Доминик Вальмон приглашает мадемуазель Алисию Дессандр в салон мадам Клиффорд. Приглашение для двоих».

*****

Кабинет Ренуара устроен как отдельный мир, в котором все устроено для тишины и принятия решений, а не для вдохновения. В высоких окнах мутно отражается сад; дождь только что прошёл, и листья глянцево блестят в сером свете. Тяжёлые портьеры приглушают шум улицы, превращая пространство в полутёмную коробку, где голоса звучат глубже, чем в обычной комнате. На полках стоят ряды серьёзных фолиантов, альбомы с гравюрами, несколько старинных атласов. Стол массивный, дубовый, с резьбой по краям — больше подходит нотариусу или министру, чем художнику. Чёрная бронзовая лампа с зелёным абажуром бросает матовый свет на стопки писем, перо в чернильнице, недопитый бокал коньяка. На стене висит гравюра с видом античного форума и часы в позолоченной раме, которые мерно отсчитывают секунды. Этот кабинет — уступка семейному статусу, место для писем, заказов, встреч с коллекционерами. Алина сидит прямо, как на портрете, в кресле с высокой спинкой. На ней тёмно-зеленое платье без излишеств, но с идеальной линией корсажа. Её руки покоятся на подлокотниках, но даже в этом спокойствии ощущается власть. В ее глазах читается холодное негодование. — Она ослушалась, — произносит она, чеканя каждое слово. — Дочь приличной семьи, сбегающая из дома в салон… Да ещё и в тот самый, о котором сплетничает добрая половина Парижа. Ренуар расслаблено сидит в своем массивном кресле. Его лицо остается спокойным, лишь морщины на лбу становятся глубже, заметнее. — Она пришла и призналась мне сама, — говорит он усталым, но ровным голосом. — Никто не вынуждал. Это значит, ее conscience чиста. Она не стала скрывать это, а поступила достойно. Алина резко поворачивает к нему голову. — Чиста? — говорит она жестко. — По-твоему, побег в подобное заведение можно назвать поступком совести? Она опозорила нас. Мадемуазель Дессандр в эпицентре скандала! Париж уже смеется за нашими спинами. Ренуар поднимается, медленно подходит к окну, смотрит на капли дождя на стекле. В его осанке заметна усталость человека, привыкшего спорить с миром, но не с женой. — Париж смеётся каждый день, Алина, — отвечает он спокойно. — Сегодня над одним, завтра над другим. Но дети растут не смехом, а доверием. — Доверием? — она поднимается тоже, стройная, прямая, словно воплощение непреклонности.— Если мы позволим ей такие вольности, завтра она решит, что может распоряжаться собой, как пожелает. Ей только исполнилось восемнадцать. Я в ее возрасте уже… — Да, ты в восемнадцать уже имела за плечами выставку и была гордостью семьи, — перебивает Ренуар. — Но Алисия — не ты. Алина сжимает губы в тонкую линию. — Здесь нужна твердость. Ренуар поворачивается к ней. Его глаза спокойны, но в них мелькает огонёк, похожий на скрытую нежность. — Твёрдость не должна быть жестокостью, — произносит он. — Я не говорю, что она поступила правильно. Но она поступила, как и полагает ее возрасту. Алина вздёргивает подбородок. — Ты хочешь сказать, что мы должны закрыть глаза на эту дерзость? — она машет головой, будто дает ответ на свой же вопрос. — Я не смогу, нет. Она наказана. Две недели под домашним арестом. Ни шагу даже в сад без разрешения. Она произносит это сухо, так, как судья выносит приговор. Возражения мужа нисколько ее не волнуют. Ренуар возвращается к креслу, берёт бокал, делает маленький глоток и лишь после этого отвечает: — Хорошо, ты права. Ей нужен урок. В кабинете сгущается тишина, нарушаемая лишь каплями дождя, которые стекают по стеклу, как будто отсчитывают время наказания, назначенного их дочери. Алисия стоит в коридоре, прижавшись к стене, и боится пошевелиться: вдруг какой-то случайный звук выдаст ее. Она не должна здесь быть, но ноги сами принесли её под кабинет. За тяжёлой дверью слышны голоса — приглушённые, но различимые. Слова матери режут по живому: «Две недели под домашним арестом. Ни шагу даже в сад без разрешения». Алисия сглатывает, сердце стучит так громко, что кажется — его услышат по ту сторону двери. В глазах жжёт обида: мать говорит о ней, словно о преступнице, а отец не хочет усугублять положение. Она закрывает глаза и делает глубокий вдох, а когда открывает, едва не вскрикивает от неожиданности — перед ней стоит Клеа. — Шшш, ты не должна быть здесь, — она прижимает палец к губам. Алисия растерянно смотрит на неё, но Клеа мягко берет ее за руку и тянет прочь от двери, по коридору, мимо картин в позолоченных рамках. На кухне, куда приходят сестры, уже стихла готовка — вечер и кухарка Элен ушла домой. — Свободны, — говорит Клеа двум служанкам, которые домывают посуду после ужина. — Нам незачем лишние уши, верно? — она ухмыляется сестре, берет чайник и ставит его на плиту. В воздухе еще витает едва различимый запах запеченного мяса с овощами, пряного лавра. Алисия опускается на стул у стола, пальцы дрожат, и она сжимает руки в кулачки. — Не плачь, — говорит Клеа, видя, как та прикусывает губу, чтобы не сорваться на всхлип. — Maman может быть суровой. Но поверь, — в её голосе появляется редкая мягкость, — иногда именно это и нужно, чтобы мы научились стоять на своём. Алисия пораженно поднимает на нее глаза полные слез: Клеа не ругает её, не повторяет упрёков матери. В её спокойствии чувствуется внутренняя сила, а в улыбке — твёрдая уверенность, словно она давно осознала жестокость мира и нашла способ противостоять ему. — Но ты же… ты сама запретила мне ходить туда, — шепчет Алисия. — Разве? — Клеа достает две чашки из серванта. Затем задумчиво роется в шкафчике со специями и травами: запах сушёной мяты, чабреца, ромашки разливается по кухне, делая её похожей на тихую аптеку. — Ты сказала не делать глупостей, — вспоминает Алисия. — И ты считаешь свой побег глупостью? — Клеа чуть приподнимает бровь. — Нет, — машет головой Алисия. Слезы больше не текут по щекам, но глаза влажные и покрасневшие. — Если честно… это было восхитительно, — признается она. Клеа смотрит на неё с той насмешливой нежностью, с какой отец иногда слушал ее первые стихи. — После таких слов maman оставит тебя дома еще на неделю. — Ты скажешь ей? — Алисия пугается ее серьезного тона. — Конечно, нет, глупенькая, — Клеа ставит перед ней чашку, и пар от травяного настоя поднимается тонкой вуалью. — Ты осмелилась на что-то отчаянное. Рано или поздно Алине придется смириться с тем, что ты больше не ребенок. Никто из нас. Задумчиво щурясь она отпивает из своей чашки. — Может в тебе даже больше смелости, чем в нашем брате-болване. — Версо не болван, — тихонько возражает Алисия. — Нет, — задумчиво протягивает Клеа. — он просто… врет сам себе. Я рада, что хоть кто-то в этой семье решился пойти по зову сердца, а не долга. Слова звучат как признание. Алисия сидит молча, и вместе с жалостью к себе в груди разливается неожиданное тепло. Ей вдруг кажется, что всё не напрасно: наказание будет, да. Но оно не отменяет её маленькой победы. Клеа усмехается и касается её плеча. — Впрочем, две недели заключения всё равно твои. Тут я бессильна помочь.

*****

Две недели спустя — А она хорошенькая, — громко шепчет Селест — одна из служанок. Шепчет настолько громко, что Алисия замирает на лестнице, внимательно прислушиваясь. — Я видела их несколько раз в центре, — отвечает другой голос, в котором Алисия узнает помощницу кухарки Луизу. — Месье Версо был к ней таким внимательным. Они тихо смеются, продолжая обсуждать гостью. Алисия хмурится, в груди резко не хватает воздуха, как если бы ее туго стянул корсет. «Ерунда. Он бы сказал». Версо приходил почти каждый день, пока она отбывала наказание. Они гуляли в саду, рисовали какие-то глупости, испортив несколько холстов. Их отношения снова приобрели ту теплоту, что казалась утерянной после вечера у камина. Изредка Алисия ловила на себе его долгие взгляды, на которые отвечала искренней улыбкой. И Версо возвращал улыбку. Совет Симона оказался как нельзя кстати — Алисия просто наслаждалась чувством, тем странным волнением, что всегда возникало в груди, стоило Версо заглянуть к ней в комнату. Но слова служанок оседают на коже, как чернила — сразу не отмоешь. Она спускается на второй этаж, делая вид, что ничего не слышала. Столовая встречает её блеском серебра, мерцанием ламп и густым ароматом жареного цыплёнка, бульона и свежего хлеба. Алисия входит с тем спокойствием, которое даётся ей усилием: сердце всё ещё колотится, но лицо безмятежно. За столом собралась вся семья, кроме Клеа, которая либо опаздывает, либо снова выбралась в галерею. Возле Версо сидит незнакомка в простом, удачно скроенном платье. Она мягко кивает в ответ на слова Ренуара о влиянии консерватории на талант. А когда появляется Алисия, она оживленно вскакивает и подбегает к ней. — Мадемуазель, — каждую щеку Алисии обжигает поцелуй, а руки пожимают в приветственно жесте. Вся сцена отдает театральной фальшью так, что начинает кружиться голова. — Я так рада, наконец, познакомиться. Я столько о вас слышала. «А я про тебя слышу впервые», — хочется сказать Алисии. И вдруг ее резко пронзает узнавание — она уже видела эту даму в пекарне несколько недель назад. Забытая ревность разливается ядом по телу, выжигая мысли, оставляя после себя лишь одно желание: выгнать эту выскочку за дверь и больше никогда не подпускать к Версо. Но Алисия лишь натянуто улыбается в ответ. — Это Жюли Фонтен — подруга Версо, — Алина говорит с той любезностью, что всегда появляется в ней при людях, которые могут быть полезными. — Приятно познакомиться, — кивает Алисия, мысленно напоминая себе, что нужно дышать. Когда она садится, ее, как положено, тоже втягивают в круг разговора. Версо бросает на нее несколько коротких взглядов, будто проверяет, в порядке ли она. Алина едва заметно кивает дочери: будь вежлива. Обед протекает в искусственно легкой атмосфере, родители по очереди спрашивают у гостьи про ее учебу в консерватории, про ее недавний переезд в Париж. Отец затрагивает тему протестов, будто проверяет позицию Жюли, и она соглашается, что это недопустимые действия со стороны рабочего класса. Только то, как она отвечает, ее звонкий голос, полный порицания, настораживают Алисию. Версо, заметив, как Алисия упрямо ковыряет вилкой тушёные овощи, оживляется слишком поспешно — будто хочет заглушить нарастающую неловкость. — Кстати, — он откашливается и усмехается, — вы ведь давно не слышали, как я позорился в консерватории. — Опять эта история? — Ренуар криво улыбается, откидываясь в кресле. — Та самая, — подтверждает Версо с преувеличенным энтузиазмом. — Мне однажды поручили аккомпанировать виолончелистке на экзамене. Мы вроде бы договорились о репетиции, но каждый из нас почему-то приготовил разное. Она начала Форе — с этими мягкими, задумчивыми интонациями, а я, полный уверенности в себе, — Сен-Санса. Он делает паузу, и над столом прокатывается лёгкий смешок. — Представьте: виолончель тянет лирическую фразу, а фортепиано вдруг врывается со всей своей страстной драматичностью. Мы играли с таким серьёзным видом, что профессорский состав сперва сидел с каменными лицами, потом кто-то закашлялся, а дальше весь зал разразился смехом. Алина качает головой, явно слыша эту историю в сотый раз, но в уголках губ у неё дрожит улыбка. — И что было потом? — спрашивает Жюли, подаваясь вперёд. В её голосе звучит неподдельный интерес, глаза блестят. — Профессор только сказал: «Если это не новая французская музыка, то хотя бы хорошая шутка», — улыбается Версо. — Но мне, признаюсь, было не до смеха. Я был уверен, что меня отчислят. Он снова смотрит на Алисию, уже дольше, будто просит — ну же, улыбнись. — Но не отчислили, — добавляет он уже мягче, — зато ещё долго дразнили «авангардистом». Жюли смеётся звонко и искренне. Родители обмениваются понимающими взглядами. Для всех это очередная старая байка, но для Алисии рассказ звучит почти как тайное послание — будто он старался говорить именно для неё, разрядить её угрюмость. И Алисия, сама того не замечая, улыбается. Сначала едва заметно, уголками губ, словно эта улыбка вырвалась помимо воли, но потом чуть шире. Она помнит, как он разыгрывал тот самый «фальшивый дуэт», изображая и виолончель, и фортепиано, и как она смеялась до слёз. Воспоминание колет сердце, но вместе с тем приносит странное, почти детское облегчение. Версо успевает поймать её улыбку, и в его глазах мелькает тёплая искра, которая быстро гаснет, стоит Жюли коснуться его руки. — Я благодарна Версо за приглашение. И, конечно же, за помощь с делами моего отца, — говорит она. — Мы соболезнуем вашей утрате, — кивает Ренуар, отпивая вино из бокала. — Кем работал ваш отец, мадемуазель? — Он был финансистом, из тех, что инвестируют в промышленность. Его смерть — трагичная случайность. Мать до сих пор не может оправиться от шока. — Должно быть, вам было тяжело, мадемуазель, — говорит Алисия, спокойно, словно цитирует светский мануал. — Потеря близкого человека в чужом городе — испытание, с которым сложно справиться одной. — О, вы совершенно правы, — Жюли смотрит на нее доверительно, будто делится тайной. — Но Версо облегчил мою боль. Алисия вдруг ясно понимает, что фраза имеет двойное значение. К щекам приливает кровь, и она опускает взгляд, лишенная аппетита. Ей резко хочется уйти, закрыться в комнате и разрыдаться, но Алина точно будет не в восторге, а нового домашнего ареста Алисия просто не переживет, особенно теперь, зная о пассии брата. Она больше не смотрит на Версо, боясь заплакать прямо за столом. Обед заканчивается на приятной ноте в виде десерта. Элен вносит блюдо с эклерами. Жюли нахваливает их, признавая самыми вкусными во всем Париже, а то и во всей Франции. Алисия перестает следить за светской бессмысленной болтовней, и когда разговоры стихают, она не сразу это замечает. Только середина дня и семья расходится заниматься своими делами. Версо встает и подает Жюли руку, предлагая провести ее до двери. Алисия поднимается следом, но задерживается, поправляя туфельку. А выйдя на лестницу, она застывает, наблюдая за холлом из полутени. Жюли останавливается в дверях, словно не желая уходить сразу. Она поворачивается к Версо, поднимая к нему лицо — в этом жесте нет ни смущения, ни робости. Напротив, сквозит уверенность и тонкая дерзость, которую она умело скрывала за столом. Её губы находят его губы стремительно, как вспышка, оставляя на прощание на нем метку обладания. Алисия цепенеет. В животе пустота, тяжёлая, как провал в бездну, и на миг ей кажется, что изнутри её вывернуло наизнанку. Пальцы судорожно вжимаются в стену, за которую она держится, чтобы не рухнуть прямо на пол. Сердце бьётся глухо и быстро, каждый удар отдаётся в висках. В горле поднимается жгучий ком — смесь стыда и ярости, которую невозможно проглотить. Она смотрит на них и чувствует, будто чужая рука медленно, мучительно вырывает у неё то, что всегда было её собственным и должно оставаться таковым. В этом поцелуе Алисия видит наглое утверждение: теперь он принадлежит другой. Внутри всё горит, но снаружи она остаётся недвижимой, как статуя. И лишь дрожь, пробегающая по телу, выдаёт болезненное волнение. Жюли смеётся тихо и прижимается ближе. Алисия видит, как её ладонь скользит вниз, задерживается на бедре Версо, потом смелее — по линии ткани. Она словно проверяет его выдержку через этот жест. Версо решительно перехватывает ее руку, подносит к губам и целует пальцы. — Перестань. Не здесь. Она чуть отступает, но глаза её блестят, и голос звучит с упрямой нежностью: — Ты придёшь сегодня? — Узнаешь вечером, — дразнит он. Дверь захлопывается и над холлом сгущается тишина, которую нарушает тяжелый вздох Версо. Он звучит не как у человека, которому спокойно и счастливо, а как у того, кто несёт слишком тяжелое бремя. Алисия сжимает ладони в кулак, собирает волю, чтобы не дрогнуть, и появляется на лестнице. Версо вздрагивает, замечая ее. Его взгляд встречает её, и на мгновение время будто замирает. Несколько секунд он не находит слов, а потом торопливо поднимается к ней, будто хочет что-то исправить. Теперь их разделяет несколько ступенек, но, кажется, это целая пропасть. Версо останавливается, так, что теперь они лицом к лицу, одного роста. — Алисия… — его голос звучит низко, чуть хрипловато, и он тянется рукой, едва касаясь её локтя. — Нет, — она прячет руку за спину. — Мне… мне так жаль, — он ищет слова, но находит только тяжесть в груди. — Это моя вина. Она смотрит прямо, остро, со смесью боли и молчаливого упрека. — Нет, Версо, — тихо говорит она вдруг, и ее лицо чуть смягчается. — Не только твоя, — она спускается на ступеньку ниже, и тянет руки к нему, — Но это твоя жизнь и твой выбор, — ей нужно стать на носочки, чтобы обнять его за шею. — Но знаешь что? — спрашивает она, ощущая его руки у себя на талии. — Хоть это и неправильно, но я бы все отдала, чтобы быть на ее месте. Версо прижимает ее крепче, когда ее шепот опаляет его ухо. Она отпускает его первой. Ее глаза блестят — то ли от света, то ли от слёз, которые она так отчаянно сдерживала за обедом. — Это больно, но мне достаточно, что ты рядом.