Dominus Vobiscum

«И не было у него ангела, чтобы вознести. Потому он стал жертвой, чтобы кто-то другой остался человеком.» — Из летописи Чёрных

***

      Драко сидел у разрушенного алтаря, как последний страж рухнувшего мира. Поттер притащил его сюда ночью и посмел наложить на часовню чары, которые не позволяли Малфою сбежать. В общем-то, он и не собирался. Он лишь хотел увидеть её. Гермиону.              И только самому себе, но лишь в мыслях, он мог сказать о ней одно слово.              Драко хмыкнул.              Чёрный крест, некогда возвышавшийся над святилищем, посреди его часовни, теперь был рассечён трещинами, будто сам небосклон обрушил на него свою ярость.              Здесь это слово было проклятием. Тем, чего никто себе не позволял.              Камень под его коленями был влажным. То ли от дождя, омывшего святое для Малфоя место, то ли от крови, кажется, его собственной, после пыток в Азкабане, то ли от слёз Гермионы, то ли его собственных.              Его руки, бледные и иссечённые шрамами, лежали ладонями вверх. Жест одновременно молящий и обречённый. Драко не просил. Он ждал.              Как осуждённый ждёт дементора.              Тишина в часовне была не просто отсутствием звука. Она была живой, тяжёлой, словно сама тьма прислушивалась к его последнему дыханию. Даже ветер, пробивавшийся сквозь зияющие раны на его избитом аврорами теле, не нарушал этот покой.              Он сам был слишком тих. Тихие молитвы на латыни. Драко не предал себя. Он предал Гермиону, Чёрных, но не себя. Вера в самого себя, его маленький предательский секрет и такой большой грех для всех, кто был ему безразличен.              Удивительно эгоистично для верующего, подобного ему.              Хотя он единственный не был обманут, зная истину, которую не понимали ни министерские шавки, ни сектантские Чёрные.              Драко был спокоен. Слишком спокоен. Как человек, уже переступивший порог смерти.              Уловив аромат её тела, уже такой знакомый, такой родной и любимый, он позволил тени улыбки скользнуть по губам.              — Любимая... — прошептал он одними губами.              И ему оставалось лишь молиться, чтобы она не услышала.              Гермиона вошла беззвучно, словно призрак, призванный его последней мыслью. Она и была призраком. Несомненно, она была живым призраком. Остатком себя.              Босая, как жрица древнего культа, обречённая на заклание. В белом платье. Нет, это нисколько не был цвет невинности. Последний её цвет. Цвет её душевной смерти. Шлейф платья волочился по полу, собирая пепел, пыль веков и крошки разбитых святынь. Казалось, сама земля не хотела отпускать её, цепляясь за ткань, как за последнюю нить, связывающую этот мир с чем-то ещё живым, с кем-то таким чистым. Она была раем. Он видел в ней Эдем.              Ветер нёс с собой запах гари и тления, но внутри часовни было тепло. Не то тепло, что согревает, а то, что обволакивает, как предсмертный пот в агонии, как последний вздох перед падением в безликую, глубокую, пустую пропасть.              Драко не обернулся. Он знал её шаги. Её аромат. Её дыхание. Её вкус.              Любимая.              — Ты выбрала прийти, — негромко сказал Драко.       — Ты знал, что я приду.       — Надеялся.              Драко поднялся с колен медленно, словно каждое движение стоило ему невыносимой боли. Его тело казалось лишь оболочкой, едва удерживающей внутри угасающее пламя.              — Ты всё знал, — сказала Гермиона.              Её голос не дрожал. В нём не было ни гнева, ни скорби. Только холодное, безжалостное понимание.              — Я надеялся, что ты выберешь. Не под чарами. Не из страха. Из себя.              Гермиона сделала шаг вперёд. К нему. Невыносимо хотелось упасть перед ним на колени и рыдать, умолять его. Драко знал это.              Он протянул руку, коснулся её щеки.              Потом крестика на её шее. Чёрного. Перевёрнутого.              Кожа под его пальцами вспыхнула, магия отозвалась, как рана, внезапно раскрывшаяся на теле. Крест затрепетал, словно живое существо, пытающееся вырваться, но было уже поздно. Металл рассыпался, превратился в пепел, унесённый тем же ветром, что когда-то развеял прах всех их надежд. Руны под ногами Гермионы закружили.              А через минуту на её лице появился тот румянец, который Драко знал с детства, и её осунувшееся, усталое лицо стало прежним. А вера рассыпалась, как пепел крестика.              — Я отпускаю тебя, — прошептал он. — я не держу. Я не требую. Я не бог.       — Но ты был им. Мгновение...       — И этого достаточно...              Между ними что-то сломалось. Что-то древнее. Что-то священное.              Магия, связывавшая их, разорвалась, как старая рана, и она почувствовала, как что-то уходит. Не просто сила. Не просто память.              Часть её души.              Драко отступил на шаг, поднял глаза к небу.              — Это всё пройдёт. Ты осознаешь, что случилось. Назовёшь меня ублюдком. Пусть так будет. Dominus vobiscum. И да будет он с тобой и в плоти твоей. Мне пора, моя святая девочка.       — Куда? — Гермиона расширила глаза, а затем покачала головой. — Ты... ты не посмеешь. Нет. Я не собираюсь тебя никуда отпускать!              Драко улыбнулся. Медленно. Печально.              — Туда, где мне и место. Мне давно стоило туда уйти… Меня там давно уже ждут…              Светлым умом и чистым разумом Гермиона поняла. Сразу поняла всё, что произошло, и каждое его последнее сказанное слово.              Это не Министерство. Не приказ. Не кара.              Он сам.              Он — последний акт ритуала. Последнее заклятие.              И последняя жертва.              Гермиона хотела закричать. Хотела броситься вперёд, схватить его, вырвать из пламени, но её тело не слушалось.              Руки остались опущенными.              — Я люблю тебя, моя девочка...              Пламя вспыхнуло изнутри. Из рун, вырезанных на коже Драко. Из крови, пролитой на камни. Из магии, слишком древней, чтобы её контролировали, и слишком страшной, чтобы её простили. Огонь поднялся медленно, почти благоговейно, словно не спешил забирать его.              Он не кричал.              Не сопротивлялся.              Он остался перед чёрным крестом, склонив голову, как раб перед господином, как грешник перед судией.              Пламя обняло его. Поглотило и очистило.              Гермиона не отвела глаз. Не могла. Не смела. Когда всё кончилось, остался только пепел и тишина. Безмолвная. Бесконечная.              Как смерть. Как откровение.              Она вышла из часовни и посмотрела в небо.              Подул первый зимний ветер. На её щеку упала первая снежинка.              Она коснулась своего лица пальцами и медленно стёрла растаявшую на горящем румянце капельку.              — Я люблю тебя...              Dominus vobiscum. И да будет он с тобой и в плоти твоей.