Take Me to Church

Мизи искренне считает, что жизнь ее более чем хороша. Являясь самой младшей послушницей в монастыре, чье название не всплывает даже в самых старых записях, она имела всё, что может желать девушка её возраста: будучи обладательницей мягкого характера, она с лёгкостью, которой позавидовал бы любой, очаровала каждую послушницу и монахиню, а сама настоятельница Шайн относилась к ней так, будто Мизи является ее потерянной дочерью; несмотря на то, что ее отдали в монастырь ещё в далеком детстве, она никогда не мечтала страстно о любящей семье, ведь окружающие её женщины уже заменили ей и тёть, и бабушек, и сестер; внешность Мизи была ошеломляюще гармоничной, настолько, что одна из монахинь, рискуя быть наказанной, сравнила ее с образом Пресвятой Девы Марии (за что позже молилась втрое усерднее, чем бывало обычно — всё, чтобы замолить пред Богом свои греховные слова); в конце концов, даже здоровье её было настолько крепким, что она не болела ни разу с тех пор, как её оставили на пороге монастыря в одну особенно холодную зиму. Несмотря на то, что образ Мизи кажется идеальным каждому, она сама могла бы найти в себе много недостатков. Например, ей было тяжело жить по тому расписанию, которое было установлено в их монастыре, хотя она и попала туда в детстве, когда привычки вырабатываются легче всего; подъем в четыре часа утра на полунощницу казался для неё настоящим наказанием Божьим, и до сих пор ей до ужаса тяжело открывать свои глаза так рано; отсутствие завтрака стало ещё одним пунктом в ее списке недовольств — были дни, когда она тайком собирала траву недалеко от грядок, чтобы хоть немного наполнить свой желудок, а потом отчаянно молила Бога о прощении за отсутствие терпения. Мизи не была ангелом, посланным на землю, но и не являлась демоном во плоти. Она оставалась самым обычным ребенком, которому только недавно исполнилось 18 лет, и даже строгий распорядок жизни в монастыре не мог заставить ее потерять свое девичье любопытство к окружающему миру. Если говорить честно, порой она допускала отвратительные мысли о том, что она никогда не выбирала такую жизнь. Мизи никогда не видела, как люди влекут свое существование за стенами монастыря, и это заставляло обиду в её сердце подниматься с самых низов; иногда на вечерней молитве она отчаянно спрашивала Бога о том, почему он держит такую грешницу, как она, рядом с собой. Сестры были очень добры к ней, и жизнь в монастыре всегда протекала мирно и спокойно — Мизи это не ненавидела, но уж точно и не любила. И всё же день ото дня она с усердием, достойным хорошей награды, выполняла свои ежедневные обязанности, а также молилась Богу, будто это было единственной и неповторимой радостью в её жизни. Она была идеальной послушницей, которой пророчили место настоятельницы через десяток лет. Никто никогда не спрашивал Мизи, хочется ей этого или нет, и она смирилась — эти люди дали ей крышу над головой, еду и новую одежду, поэтому она должна была отплатить им работой на благо монастыря. Так что и в эту субботу Мизи, доброжелательно улыбаясь проходящим мимо сестрам, несла огромный железный таз, наполненный водой для стирки. День был настолько солнечный, что ей приходилось жмуриться, чтобы не ослепнуть из-за одного из непослушных лучей, который так и норовил пробежаться по её лицу. Свои любимые круглые очки она оставила в общей комнате — в такую ясную погоду Мизи предпочитала гулять без них, ведь всё равно ничего не видела из-за солнца. Прохлада, исходящая от таза, несколько смягчала ситуацию: наблюдая за тем, как монахиня Хёна практически лежит на сырой земле, стараясь не умереть от жары во время прополки грядок, она искренне порадовалась за себя. Её обязанностью на сегодня была только стирка одежды, с которой она всегда справлялась хорошо, а холодная вода, которая могла бы навредить юным нежным рукам в обычное время, сейчас дарила столь необходимое расслабление. Дойдя до скамейки, на которой стояла специальная доска для стирки, Мизи с громким выдохом облегчения поставила таз на землю, после чего медленно присела сама, восстанавливая сбитое дыхание. Она знала, что девушке её комплекции не стоит носить тяжести, чтобы не навредить своему организму; она также знала, что каждую субботу настоятельница приглашает юношей из соседней деревни, которые выполняют тяжёлую работу за возможность получить пропитание на день. Но желания обращаться к ним у Мизи не было: если один из них, пускай и улыбался дружелюбно, пугал её своим острым клыком и темными, будто у самого дьявола, глазами, то другой при виде неё и вовсе начинал вести себя так, будто одержим бесами. Привыкшая к женскому обществу, где все знали о друг друге абсолютно всё и никогда не позволяли эмоциям взять над собой верх, она не была готова впустить в свой маленький теплый мир новые переменные, пускай те и не являлись злом во плоти. Говорить, что Мизи никогда не было интересно поговорить с кем-то, кто не был частью монастыря, будет ложью. Она знала, что в деревне есть дети того же возраста, что и она, а может и моложе; когда появлялось свободное время, девочка думала о том, как могла бы играть в догонялки с ровесниками, не боясь разбить дорогие иконы, или же купалась бы в реке летом не только во время общего купания. Несмотря на отсутствие литературы, не связанной с религией, она также знала, что между мужчинами и женщинами иногда возникает романтическая любовь, которая влечет за собой самые разные последствия — всё это рассказала ей монахиня Хёна, пришедшая в монастырь гораздо позже, чем сама Мизи. Она, несмотря на все запреты, рассказывала напуганной после очередного кошмара маленькой девочке о мире, который простирался за стенами её дома, взамен прося лишь о сохранении их небольшой тайны. И всё же рассказы ее о любви были не самыми радостными: оказалось, что нередко та любовь, которая должна спасать человека, вместо этого губит его. Мизи любила своих сестер, любила и монастырь, в котором провела все свое детство — она не могла представить, как все любимые люди и вещи заставляют её пасть в пучину отчаяния без возможности снова всплыть. Справедливо рассудив, что такой печальный финал возможен лишь после образования романтической связи с человеком, девочка решила ещё активнее избегать парней из соседней деревушки; конечно, они ей вовсе не нравились, — она могла поклясться Богом! — но страх был слишком велик. Однажды Мизи, впечатленная одним из рассказов Хёны, решила задать вопрос, который очень долго вертелся у неё на языке. —Сестра, а у вас есть человек, которого вы любите? — спросила она, покрепче сжимая тонкое одеяло своими маленькими пальчиками. —Был, — улыбалась Хёна, но в улыбке этой не было веселья. Монахиня выглядела очень грустной той ночью, и её потухший взгляд, обращённый на полную луну, укрытую надёжным одеялом облаков, напугал Мизи настолько, что та решила никогда не сближаться с мужчинами, что бы ни случилось. Если те смогли довести сильную Хёну до такого состояния, то ее они просто уничтожат. Мизи никогда не питала ложных иллюзий насчёт своей силы духа: даже сейчас она со слезами наблюдает за тем, как прекрасные стрекозы теряют свои крылья, попавшись в липкие паучьи сети, стоит ли говорить о чем-то травмирующем, что связано с ней самой? Погрузившись в одновременно приятные и тревожные воспоминания, Мизи, на автомате полоская грязное бельё, сосредоточилась на рыбках, плавающих недалеко от неё. Это были мальки, совсем юные и незрелые, чей распорядок дня состоял из поиска еды и попыток избежать рыболовного крючка. Честно говоря, Мизи завидовала этой свободе: конечно, рыбки могли в любой момент погибнуть, будучи съеденными хищниками или попавшись на обман хитрых людей, но если их смерть зависела от окружающих факторов, то жизнь же принадлежала им самим. В монастыре учили, что их жизни — это подарок Бога, который ценить нужно сильнее, чем любой другой; что Бог любит всех одинаково, поэтому нужно быть благодарным за каждый прожитый день. Мизи понимала смысл этих слов, и даже была частично с ним согласна, но иногда в ее мысли закрадывался червячок сомнения: так ли добр Бог, который лишил её родителей в раннем возрасте? Неужели смерть одной из сестер от неизвестного заболевания — это тоже милость Божья? Действительно ли безобидные мальки заслуживают жизни меньше, чем хищники, с самого рождения обладающие привилегией сильного? Мизи так сильно погрузилась в свои мысли о человеческом существовании, что не сразу заметила, как рыбки в спешке уплывают подальше от того места, где только что беззаботно играли в рыбьи салочки. Лишь спустя пару минут она заметила, как чьи-то черные волосы, похожие на небольших змей, скользят по поверхности воды, создавая невероятно красивый контраст с кристально чистой речной водой. Залюбовавшись, Мизи не сразу поняла, что человек в воде нуждается в помощи; когда же эта мысль посетила её голову, она без раздумий прыгнула в воду, чтобы помочь страдающему — каков толк от её богатырского здоровья, если она не может спасти утопающего из ледяной воды? «Спасти». «Спасти, спасти, лишь бы спасти...» Лишь одно слово крутилось в голове девочки, когда она задержала дыхание, чтобы поскорее добраться до человека, двигаясь под водой. В момент, когда ее руки схватили чужие маленькие плечи, Мизи совершенно безбожно заметила, что ей совсем не хочется надеяться на доброго Бога, который всегда помогает детям своим; ей было прекрасно известно, как легко он притворяется слепым, когда действительно чистым душою людям требуется его помощь. Возможно, ей следует коленопреклонно молить Боже о прощении всю сегодняшнюю ночь. Громкий всплеск, созданный смелым прыжком Мизи, привлек внимание других послушниц, что выполняли свои повседневные обязанности: одна из них вскрикнула от ужаса и замерла, боясь шевельнуться; другая же сорвалась с места на помощь девочке, хотя и было заметно, что ноги её тряслись от страха; некоторые взяли на себя ответственность позвать настоятельницу. Такие ситуации были редкостью для этого места, поэтому многие, будучи привыкшими к покою, просто растерялись, не зная, что же делать дальше. Ситуация разрешилась только тогда, когда бледная настоятельница Шайн с круглыми от беспокойства глазами взяла процедуру спасения утопающих в свои руки: потерявшая сознание Мизи и неизвестный в состоянии обморока были успешно перенесены в больничный отсек, а те, кто не был занят помощью пострадавшим, продолжили заниматься делами, пускай и с редкими шепотками о произошедшем. Хаос, возникший в этот день в монастыре, был занесен в историю как день прибытия самого Дьявола в Божью обитель.