Take Me to Church

В монастыре не было «людей-сов», которые бы сладко спали до обеда – по крайней мере, так было на бумагах. Вместо пребывания в сладких грезах каждая из проживающих здесь девушек вставала с твердой лежанки раньше самого Солнца, а ложилась туда же позже пробуждения Луны; если же кто поддавался минутному порыву и проваливался утром обратно в объятия сна, то колени их болели к вечеру от того, как усердно они молили милостивого Бога о прощении за их отвратительную лень. Когда Мизи было всего пару лет от роду, она смело пришла к настоятельнице на исповедь, чтобы получить благословение на долгий сон хотя бы в понедельник и пятницу, но Шайн отказала своей любимице и наказала ей придерживаться правил; в тот день Мизи узнала, что все грешные желания проникли в ее нежную детскую душу из-за лукавого, и очень испугалась – ей совсем не хотелось, чтобы черт, чью отвратительную картинку она так часто рассматривала в святых книгах, завладел ее телом. Тревога, следы которой тянулись из самого детства, заставила Мизи вскочить с тёплой кровати, из-за чего холодный компресс, заботливо наложенный сестрой Хёной, упал прямо на ночную рубашку. Поморщившись от неожиданного холода в районе живота, девочка нервно оглянулась вокруг, отчаянно пытаясь понять, в какое же время суток она соизволила очнуться; тяжелый вздох вырвался из груди Мизи, когда она подумала о дополнительной работе, которую ей придется выполнить, когда настоятельница обнаружит её пробуждение. В любом случае, сейчас у Мизи не было времени на сожаления о своей тяжёлой судьбе – путаное сознание, постепенно приходящее в норму, подкинуло ей сцены, произошедшие за несколько минут до обморока. Прежде всего, этот неизвестный, которого она вытащила из воды – кто же он такой? Мизи не могла сказать, что хорошо знает географию, – в монастыре давались только базовые знания математики и русского языка, чтобы маленькие девочки со временем смогли читать священные писания и находить нужные главы по номерам – но деревня, из которой обычно приезжали те парни-помощники, Иван и Тилл, находилась в противоположном направлении от того, откуда приплыло тело, а дорог к монастырю с той стороны не было, следовательно, это был не один из жителей. Мизи была очень домашней девочкой: незнакомцы, которых настоятельница не знала лично, пугали её, но в то же время она была даже рада такому повороту событий – раз настоятельница не знает чего-то, то Мизи может выяснить первая, и это будет одним из редких проявлений её свободы в таком строгом месте, как монастырь. Жгучий интерес, разгоревшийся в горячей юной душе, был быстро охлажден осознанием того, что присутствие чужака, несомненно, означает также прибытие Святого Отца – человека, который стоит по иерархии даже выше, чем настоятельница Шайн. Это был очень старый человек с длинной бородой, которая казалась такой же мягкой, как облака в солнечную погоду; его голубые глаза, окруженные тонкими ветвями старческих морщин, излучали приторную доброту, от которой у Мизи по спине всегда шла тревожная дрожь – хотя все сестры воспринимали Святого Отца как второго, после самого Господа, отца, девочка подсознательно боялась этих сощуренных во время улыбки глаз, но не могла сказать, почему же такое чувство у неё возникало. Какое-то время она тайком молилась по ночам, надеясь, что Боже позволит ей искоренить странные ощущения, возникающие у неё в груди, но слова ее не доходили до Всевышнего – в конце концов, девочка просто смирилась с тем, что такой порочный ребёнок, которого не принял сам Господь, должен просто скрывать грязь своей души от окружающих, не давая им увидеть сие уродство. В любом случае, Мизи была обеспокоена тем, что ей придется снова приветствовать Святого Отца, но и эти тревоги уходили на второй план: девочка беспокоилась о дальнейшей судьбе несчастного, которого она вытащила из воды. Она даже подумала, что было бы лучше оставить его там, чтобы он обрел покой: монастырь был женским, а потому человека без имени и истории могли только сослать на работы, где условия были не лучше рабских – об этом ей тайно рассказала одна из сестер, прибывшая вместе со Святым Отцом однажды. Возможно, она была так откровенна с Мизи из-за того, что та была совсем маленькой, из-за чего, по суждению служительницы, не смогла бы осознать услышанную информацию в полной мере. Кто же мог подумать, что эти слова застрянут у девочки в голове? Теперь приезд Святого Отца ассоциировался у неё ещё и с поиском новых рабочих рук. Но всё это были грешные мысли: Мизи с силой ударила себя по щеке, когда поняла, что пожелала живому существу смерти, пускай и с самыми добрыми намерениями. Нежная кожа покраснела в мгновение ока, давая понять, что к вечеру на ней будет виднеться огромный синяк. Сделав несколько глубоких вдохов, девочка осознала ещё одну вещь, заставившую ее в шоке замереть: почему же она решила, что незнакомец ещё жив? В момент, когда Мизи пыталась справиться с течением и вытащить неизвестного, ее сознание пребывало в паническом состоянии, из-за чего она даже не пыталась нащупать пульс утопленника. Какой бы теплой ни была погода на улице, река оставалась по-настоящему ледяной – возможно, этот человек находился в воде гораздо дольше, чем можно было себе представить, и на берег Мизи вытащила настоящего мертвеца. Девочка поежилась: конечно, Господь учил не бояться смерти, а принимать ее как неизбежное событие в жизни каждого, но находиться так близко к этому явлению оказалось более пугающим опытом, чем вообще ожидалось. Да и не сказать, что Мизи уже приняла все заповеди Господни. От всех неприятных мыслей у Мизи заболела голова. Прежде всего ей нужно было разобраться в том, что произошло после того, как она потеряла сознание; оглядевшись, она поняла, что находится в медицинском отсеке, хотя ей и понадобилось некоторое время, чтобы дойти до этого – она была крепким ребенком, который бывал здесь всего несколько раз за всю свою жизнь, чем же и очень гордилась. — Настоятельница? — тихо позвала Мизи, чтобы проверить, есть ли кто-нибудь рядом. Она прождала несколько минут, но никто не ответил, и девочка, вздохнув с облегчением, вскочила с кровати. Она хихикнула, прикрыв рот рукой, когда подумала о том, что сестра Хёна устроила бы ей настоящую взбучку за то, что она не соблюдает постельный режим после таких событий. Дверь медицинского отсека противно заскрипела, когда Мизи тихонько ее толкнула; сквозь образовавшуюся щёлку она осмотела коридор, ведущий на улицу, но никого не заметила – в другое время она почувствовала бы себя одиноко, но сейчас отсутствие лишних глаз было ей только на руку. Мизи была уверена, что в случае поимки на попытке побега её ждали только два возможных варианта развития событий: или же её заставят работать, ведь солнце ещё высоко, а чувствует она себя не так уж и плохо, или же вернут в постель, не поверив её здоровому внешнему виду. Ничто из этого не соответствовало целям Мизи, поэтому она ускорилась, не желая быть пойманной. Видимо, сам Господь был на её стороне, ведь и на улице ей никто не встретился, хотя девочка и начала подозревать что-то неладное – в монастыре жило более 50 сестер, так почему же ни одна из них не занималась работой, когда солнце стояло высоко над землёй? — Может быть, я всё ещё сплю, — пробормотала Мизи, срываясь на бег. В голову пришла неприятная мысль: вдруг этого человека уже отослали, пока она нежилась в теплой кроватке? Ответственность за жизнь, которую ей удалось спасти, тяжело давила на хрупкие девичьи плечи; будучи очень добрым ребенком, Мизи не готова была смиренно принять тот факт, что она самолично приговорила невинного человека к вечному рабству, пускай это и не было сделано по ее желанию. Добежав до главного здания, Мизи наконец-то замедлилась. Именно здесь Святой Отец проводил больше всего времени, когда приезжал в их монастырь; если она пролежала в кровати достаточно долго, то он уже должен был быть здесь. Она не любила это место, в чем не признавалась даже самой себе: иконы в золотых рамах доставляли неуловимый дискомфорт из-за того, как сильно не сочетались они с бедным убранством остального пространства, – «разве не учил нас Боже жить скромно, показывая окружающим лишь богатство души своей?» – а узоры на потолке по историям из Священных Писаний заставляли чувствовать себя настолько ничтожным, насколько это вообще было возможно. Мизи всегда казалось, что через огромные витражные окна Господь Бог наблюдает за ней во время служб: во время утренних молитв дан ей был наказ целовать пятикратно Крест святой, умоляя Всевышнего о защите себя, своих близких и дома, коим являлся монастырь – если многие другие обычаи Мизи было тяжело понять вследствие бушующего в ней духа молодости, то это действо она прилежно исполняла со всей своей юношеской искренностью, ведь не было у нее в жизни ничего, кроме монастыря, и никого, кроме сестер и настоятельницы, которую за закрытыми дверями она называла матушкой. Дверь в главный зал была большая, тяжёлая – Мизи каждый раз удивлялась, как миниатюрной настоятельнице Шайн удавалось с такой лёгкостью отворить её по утрам, когда у неё самой нет сил и веки разомкнуть, чтобы проявить уважение к Господу. Сейчас же, отгоняя ненужные в таком святом месте мысли, Мизи, с трудом проникнув внутрь здания, сглотнула, покрывшись мурашками от неприятной пустоты зала, – Святого Отца не было, значит, либо всё уже закончилось, либо и вовсе ещё не начиналось – а после, уткнувшись взглядом в пол, медленно направилась в центр, к самой главной иконе монастыря, где был изображен Сын Господень – именно через него служительницы передавали свои чаяния, ведь самому Боже некогда вслушиваться в молитвы каждого грешного. Оказавшись в центре зала, Мизи рухнула на колени, не выдержав давления тишины, воцарившейся вокруг – ей было стыдно каждый раз, когда она бывала здесь, ведь в душе ее нет истинного смирения, лишь строптивость и непокорность, которую она старается прятать за наивной улыбкой. Иногда она и сама сомневается, не взялся ли за тело ее бренное лукавый: быть может, все сомнения ее, грехи и страсти лишь воля его, окаянного, а она лишь жертва, все ещё идущая в темноте навстречу свету. Но даже после сотни попыток креститься, после поклонов иконам до красного лба и колен, сердце Мизи оставалось холодно к Богу, а чертовы мысли о грехе, которые знак креста был должен отогнать, всё ещё оставались в ее голове, вызывая желание разбить её о ближайший камень. Никогда она не была одержима. — Называют меня сестры необузданной, и видишь ты, Господи, что все слова их – чистая правда, ведь и сейчас, обрекая невинного на жизнь мучительную, стою я на коленях и обращаюсь напрямую к тебе, Боже, молю о помощи и прощении, — протараторила Мизи, будто гнался за ней зверь дикий, пугающий. — Помоги же мне, Боже, хотя бы раз. Никогда я не молила тебя о чем-то конкретном, ведь была уверена, что Господь оставляет меня одну даже в самых малых моих пожеланиях о здравии ближних, но сейчас есть у меня, грешной, возможность сделать дело доброе, чего я искренне желаю. Спасла я дитя от смерти верной, а теперь душа его и тело обречены страдать в месте, где ничего святого не осталось. Бессильна эта грешная, нет у нее ни власти, ни ума, ни веры – и всё же она молит тебя, Господи, о спасении одной грешной души на другую, чистую и невинную. Впервые Мизи говорила так много Господу, которого всегда опасалась за поведение двуличное, – «как могут умирать младенцы с чистою душою, а мерзкие создания жить?!» – а теперь и сама она, будучи не полностью погруженной в веру, лицемерно молила Всевышнего о прощении и помощи. Соленые слезы отчаяния упали на красный, будто кровь, ковер, и согнулась Мизи в нечеловеческих рыданиях, полностью убежденная в том, что опоздала со своими мольбами; спустись сейчас Сын Божий с неба, она бы не заметила его – настолько больно было ее широкой душе, так сильно хотелось ей спасти хоть кого-то в своей жизни. Потому холодное прикосновение к открывшейся случайно шее привело её в настоящее замешательство – неужели Боже посчитал, что грех её на этот раз можно назвать смертным, и сама госпожа Смерть пришла, чтобы забрать её в адские котлы? Всё ещё всхлипывая, Мизи крепко зажмурилась, боясь пошевелиться – если таковы ее последние мгновения, она хотела провести их, вспоминая о самых хороших моментах своей жизни. Но время шло, а сердце её всё ещё билось бешено в груди, не собираясь замирать в самый неожиданный момент. Решив, что ей за искренние мольбы дают возможность сказать свои последние слова, она, смирив свою неугомонную обиду за данную ей столь короткую жизнь, обернулась, намереваясь сказать то, что следует говорить послушнице, как её учила когда-то настоятельница Шайн, но увидев, кто стоит за её спиной уже несколько минут, Мизи забыла все, что хотела только что сказать. Если перед ней была Госпожа Смерть, то Мизи могла только вопрошать, почему такое прелестное создание было создано для того, чтобы забирать жизни грешников. Быть может, она была так красива для того, чтобы умирающие могли уйти со спокойствием внутри своих сердец? Длинные темные волосы, в золоте комнаты отливающие почему-то зелёным, были похожи на шёлк – честно говоря, Мизи не знала, как выглядит этот материал, но если судить по рассказам сестры Хёны, то он был именно таким. Неестественная бледность кожи вкупе с худощавым телосложением придавали девушке болезненный вид, а посиневшие губы были будто вымазаны в голубике, что росла недалеко от монастыря. Одеяние же было больше похоже на обычную ночнушку, которую носят все сестры – Мизи подумала, что Госпожа Смерть надела этот знакомый наряд для того, чтобы она не испытывала страха перед отправкой на тот свет, ведь при виде родных вещей уровень нервозности всегда понижается. Но сильнее всего Мизи восхитили выразительные глаза Госпожи, похожие на «анютины глазки», которые настоятельница выращивала каждое лето; ее глаза горели неестественным фиолетовым светом, и Мизи чувствовала, что в душе ее поднимается пламя, доселе ей неизвестное, будто нашла она то, что всю жизнь искала. Подползла она ближе к Госпоже, взяла за тонкое запястье, облобызала руку её, обливаясь горячими слезами. — Не спасла, не смогла его вытащить из страданий, — рыдала Мизи, царапая деревянный пол и ломая об него ногти. — Приму я наказание за грех свой, только дай мне ещё минуту, прошу, позволь насладиться последними мгновениями, хоть и не заслуживаю я этой милости... «Госпожа Смерть» слушала стенания молча, лишь изредка свободной рукой проводя аккуратно по чужой голове, когда не было и шанса, что бедняжка, лежащая у неё в ногах, заметит эти нежные прикосновения. Только когда у послушницы не осталось слёз, которые можно было выплакать, «Госпожа» присела на корточки, чтобы поймать обессилевшее тело, сломленное горем и болезнью. Мягкие розовые волосы рассыпались у неё на груди, а нос, из которого до сих пор текли сопли, прижался к её маленькому плечу, будто это было самое уютное место в мире; если бы Мизи знала, как по-человечески реагирует на такие невинные и даже неприятные прикосновения «Госпожа Смерть», как краснеет от неловких объятий, она посмеялась бы над своими умозаключениями о том, что девушка пред ней принадлежит загробному миру. Но она не могла об этом знать: купание в холодной воде и переутомление победили ее отчаянное желание довести дело до конца. Дверь зала отворилась вновь, и на ковер ступила нога главной в этом монастыре — настоятельница Шайн вошла внутрь, строго взирая на два трясущихся тельца, но всё-таки смягчила свой взгляд, когда увидела сонную улыбку на лице своей любимицы. Тяжело вздохнув и тронув место меж бровей, она тихо произнесла, жестом подзывая других сестер, ожидающих её сигнала на улице: — Суа, позволь сёстрам делать свою работу и следуй за мной. Нам предстоит обсудить много вопросов по поводу принятия тебя в качестве послушницы. Мизи, чье тело сестра Хёна с беспокойным ворчанием несла обратно в медицинский отсек, даже не подозревала, что в этот день, возможно, Господь впервые ответил на её молитвы.