Take Me to Church

Дни были настолько мирными, что и подумать нельзя было о существовании войн и болезней на этой освещённой Богом земле; лето подходило к концу, что значило увеличение нагрузки для всех обитательниц монастыря — в конце концов, уже четырнадцатого сентября каждую из них ждало церковное новолетие, самый долгожданный праздник в году. Службы проводились все чаще, а пост становился всё строже: будучи служительницами Господа, они большую часть продуктов отдавали мирянам из деревни, взяв за основу заповедь «возлюби ближнего своего» — из-за погодных условий в этот год урожай у многих фермеров выдался маленьким, потому голод был ожидаем. Каждый день можно было услышать, как в том или ином углу монастыря кто-то шепчет молитвы Богу о здоровье своих родственников, которых каждая из монахинь оставила позади — пускай они самовольно отошли от дел мирских, решив посвятить себя Господу полностью, до каждой мелкой царапинки на теле, женщины всё ещё беспокоились о тех, чьи образы не стерлись из их сердца. Были в монастыре и те, у кого не осталось близких за пределами монастыря — Мизи как раз относилась к этой группе. Несмотря на это, она искренне молилась в этот период за каждого человека, живущего на земле; будучи девушкой с повышенным аппетитом, она жалела каждого, кто столкнулся с такой бедой как голод. Ей было тяжело выносить каждый пост, ведь маленькие рисинки не могли даровать ей чувство сытости на весь день — это ощущалось так же, как если бы ей предложили пить только утреннюю росу за весь день. Она и представить не могла, как плохо людям, живущим в деревне: в монастыре всегда были запасы еды, и даже в моменты голода монахини ели по несколько раз в день — всё ради нерушимого порядка, всё для сохранения энергии в служительницах Божьих. И всё же Мизи любила новолетие, пускай пост до него и был сущим адом. Однажды сестра Хёна рассказала ей о том, что вне монастыря люди празднуют начало года в другое время — зимой, когда мороз на улице украшает окна домов красивейшими узорами, а речка покрывается толстым слоем льда. Но больше всего Мизи нравилась традиция, неотступно сопровождающая этот праздник — дарение подарков близким людям. Хёна с нескрываемой теплотой говорила о том, как даже самые бедные люди стараются преподнести друг другу что-то символичное, чтобы выразить свою любовь— таково было значение этого праздника у мирян. В монастыре, конечно, тоже обменивались подарками, но это было совсем не то, ведь в основном сестры передавали друг другу иконы и что-то, что было связано с верой; Мизи же, тайком от других служительниц, мечтала однажды получить нечто особенное, такое, чего она не смогла бы найти в закромах монастыря. Ей и самой хотелось подарить кому-то презент, предназначенный только этому особому человеку, подобрать специально, по интересам, но у монахинь не было личных желаний, кроме как бесконечного служения Господу, — и это удручало настолько, что хотелось плакать. Конечно, она никогда не высказывала эту мысль — Бог всё видит, и однажды он точно покарал бы её за чрезмерную алчность. Хёна также говорила о том, что наступление нового года у обычных людей вызывает веру в чудо даже больше, чем религия. Честно говоря, Мизи не совсем понимала, чем это вызвано, поэтому и относилась к данному утверждению с толикой сомнения. Кто же знал, что эта осень изменит её мнение? Когда настоятельница Шайн позвала её в свою комнату, Мизи готовилась к тому, что её заставят выбирать плохую картошку из запасов, или же вовсе отправят с грязным бельем морозить руки в отнюдь не теплой реке — канун новолетия никогда не славился легкими работами, к чему она, конечно успела привыкнуть, но смириться с чем всё ещё не могла. Но когда она перешагнула порог, на автопилоте произнося приветственную молитву, её глаза радостно сверкнули — рядом с настоятельницей уже стояла Суа, сложив руки в приветственной позе. Та нежно улыбалась, как и всегда, когда видела Мизи, но когда настоятельница вышла вперёд, оставляя её за своей спиной, она украдкой высунула язык, как любила делать в последнее время. Мизи многого стоило не рассмеяться, когда она увидела эту картину, но спустя секунду Суа уже стояла с непроницаемым выражением лица, излучая свою обычную ангельскую ауру — эта перемена прервала рвущийся наружу смешок ещё в зародыше, оставляя в мыслях только восхищение умением девушки держать лицо. Мизи вообще нравилось лицо Суа: его хотелось трогать каждую свободную минуту, ведь кожа ее была такой мягкой, как свежеиспечённая просфора, а румянец теплым, как новые рукавички. Впрочем, об этом Мизи старательно молчала, не желая казаться слишком навязчивой. — Приятно видеть тебя здоровой, Мизи, — тепло поприветствовала девочку Шайн, растянув губы в своей типичной улыбке. — Хорошо ли ты спала сегодня? Мороз всё крепчает… — Всё в порядке, настоятельница, Вы же знаете, какая я сильная! — искренне ответила Мизи, в шутливом жесте поднимая руку и сгибая её так, чтобы показать наработанные перетаскиванием мешков с продуктами мускулы. — Это замечательно, — прикрыла глаза Шайн, после чего повернула голову в сторону Суа, подзывая её жестом подойти ближе. — Как ты знаешь, в этом году урожай у жителей деревни выдался не совсем хорошим, да простит Бог их за все грехи… Монахини сейчас заняты подготовкой к холодам, поэтому нет никого, кто смог отнести мирянам продукты. Я бы хотела, чтобы вы с Суа помогли мне с этой проблемой. — Простите, что? — Я говорю, — понимающе улыбнулась Шайн, — что вам нужно раздать продукты людям из деревни, потому что рабочих рук, к сожалению, не хватает. Мизи показалось, что она ослышалась. Она никогда не выходила за пределы монастыря, только слышала от других монахинь о том, что происходит за той невидимой границей, которую она провела в своей голове; ей хотелось исследовать мир, но Мизи знала, что её вряд ли отпустят — в конце концов, она оставалась простой послушницей, у которой не было никаких связей с внешним миром. И всё же… Её хотят отправить в деревню. Самостоятельно, без какого-либо надзора. Вместе с Суа… Суа, чье лицо стало белее мела после услышанных слов, мертвым взглядом смотрела вперёд, ни на чём не сфокусировавшись; её волосы, до этого напоминавшие ночное небо, вкупе с выражением лица стали похожи на змей. Её руки тревожно теребили слишком длинные рукава, а белые зубы кусали губы, контрастно алые по сравнению с лицом — можно было подумать, что она вот-вот упадет в обморок и больше не очнётся. Когда Мизи заметила её состояние, улыбка медленно сползла с её лица: она знала причину этого страха. Что, если бывшая хозяйка Суа внезапно приедет в деревню? Что, если там будут её сообщники? Что, если Суа украдут у меня… «Всё будет хорошо, — одними губами прошептала Мизи, — я не дам тебя в обиду». Я защищу тебя, такую слабую и зависимую. Я не дам никому причинить тебе боль. Никто тебя не сломает. Суа слабо улыбнулась, показывая, что наконец-то смогла вернуться в настоящий момент; у девушки частенько происходило такое, и Мизи уже привыкла быть неким катализатором спокойствия для неё. С одной стороны, она очень переживала в такие моменты, ведь благополучие Суа — это то, о чем она искренне заботилась с первого дня их встречи, с другой… С другой стороны было удовлетворение. Темное и противное, оно расползалось у Мизи где-то под ребрами, позволяло легче дышать, наполняло все внутренности её жестоким счастьем. Ведь только она может видеть Суа такой, и только она может как-то на неё повлиять. Что-то наконец-то принадлежало ей. Кто-то, кроме Бога, наконец-то видел её. Видел и не осуждал. У Мизи никогда не было ничего «своего». Да, у неё была кровать, на которой она спала все восемнадцать лет, у неё была одежда, была и расческа с твёрдыми зубьями. Но ничего из этого она не могла считать своей собственностью. Все вещи, которые у нее были, являлись чем-то, что ей предоставил монастырь и настоятельница. А Суа она нашла сама. Нашла и спасла. Иногда Мизи думала о том, что их роли работают в обе стороны. С приходом Суа в монастырь ей стало намного легче: и аромат ладана стал не таким неприятным, и мысли о грехах стали посещать всё реже. Жизнь преобразилась, и это целиком заслуга Суа. Будто бы Бог наконец-то обратил свой взгляд на пресную жизнь обычной послушницы. Углубившись в размышления о своих чувствах, — чего обычно не происходило, —Мизи и не заметила, как оказалась за порогом комнаты. Суа стояла рядом, всё такая же собранная и тихая, будто и не было той минуты слабости, когда пол уходит из-под ног, а голова начинает кружиться. Настоящее воплощение ангела на земле. — Пойдем за продуктами? — спросила Суа, аккуратно просовывая свою руку в чужую ладонь. — Конечно! — ярко улыбнулась Мизи.

***

К сентябрю листья уже начинают опадать, и все дороги становятся настолько пестрыми, что, кажется, они сошли с картинок из детских книжек. Осень — прекрасное время года, но Мизи любила его несколько меньше, чем все остальные; ей было грустно от того, что природа постепенно увядает, и всё вокруг теряет свои краски. Но начало её, когда птицы ещё не улетели в чужие края, а деревья не стоят совсем голые, от чего тебе самому становится холодно — это совсем другое. — Суа, смотри, какой красивый листок я нашла! — радостно кричит Мизи, подбирая очередной красный кленовый лист. Ей до безумия нравилась их форма, такая необычная и прекрасная. — Он похож на тебя, — отвечает Суа, забирая его в букет, который успел собраться за то короткое время, что они шли по дороге. — Такой же уникальный и ослепительный. Мизи, покраснев, отводит взгляд, тайно радуясь этому комплименту. Ей никогда не говорили, что она отличается от других — наоборот, она должна была соответствовать стандартам будущей монахини, чтобы стать правильной последовательницей Божьей. Это греховно, она должна отвергнуть любые индивидуальные черты, ведь это позволено только мирянам, но… Так не хочется. Если Суа всё устраивает, то почему бы и нет? Погода выдалась достаточно теплой, чтобы можно было идти только с накинутым на плечи шерстяным платком, но при этом настолько влажной, что уже через десять минут ходьбы все ноги девушек были полностью сырыми из-за луж на дороге. Впрочем, это никак не мешало им наслаждаться неожиданным выходом за пределы монастыря; такое неидеальное путешествие добавляло красок в их жизнь, заставляя почувствовать себя обычными подростками, что радуются смене времени года. Суа шла почти что налегке, не считая пакета с салатом — Мизи настояла на том, что она достаточно сильная, чтобы нести мешок картошки. До деревни оставалось совсем чуть-чуть, они должны были дойти до неё к полудню, чтобы застать дома людей, вернувшихся с поля на обед, поэтому они не слишком торопились. Мизи наслаждалась видами, которые раньше были для нее слишком далёкими, а Суа… Суа наслаждалась радостью Мизи. — Суа, тут ёлки! — восторженно взвизгнула Мизи, прыгая вокруг одного из деревьев. — Сестра Хёна рассказывала, что миряне к новому году наряжают её разноцветными игрушками. Это как символ, символ начала! — Мы тоже можем попробовать сделать такое, — быстро ответила Суа, выдавая свое волнение. В конце концов, у неё тоже не было возможности посмотреть на окружающий мир со свойственной подростку простотой, поэтому сейчас она сполна восхищалась тем, как много, оказывается, красок существует. — Но у нас нет гирлянды… И шаров… — Давай просто используем наши ленты для волос? Это было откровенное нарушение устава. Мизи знала, как никто другой, что ленты — это важная составляющая образа примерной монахини, символизирующая сдержанность носительницы, но рядом не было никого, кто осудил бы их. Спустя несколько минут две одинокие ленты, завязанные в бантики, висели на колючих ветвях ели. Две девушки, хихикая, сидели под ними, отдыхая после усердной работы; где-то пели птицы, нежные облака плыли по небу, образуя причудливые фигуры, и солнце светило так ярко, будто лето ещё не ушло. Было так хорошо… Мизи казалось, что она попала в настоящую сказку со счастливым концом. Иначе как объяснить, что ее давняя мечта об исполнении мирских традиций была исполнена, а сама она находилась не в душном монастыре, как бывало обычно? Она никогда не думала, что сможет подружиться с кем-то своего возраста, уже не верила, что у неё получится погулять, не беспокоясь об образе идеальной послушницы, гордости монастыря. Мизи чувствовала, как свобода окутывает все её существо, и это было настолько прекрасно, настолько свежо, что хотелось плакать. Будто медуза, которую невыносимо долго держали в банке с водой, наконец-то вернулась в море, — она видела картинки в книгах с мифами, и ей всегда думалось, что этим существам так грустно быть далеко от таких же, как они. Эта доверительная атмосфера, возникшая в лесу, где нет никого, кроме них, быстро уводила любые тревожные мысли, пытающиеся пробраться в разум. Из недр сознания поднялось жгучее желание, чтобы этот момент никогда не заканчивался. — Почему ты так часто называешь меня по имени? — неожиданно спросила Суа, отводя взгляд, будто смущаясь своего порыва любопытства. — Просто… Ты постоянно так ко мне обращаешься, хотя можешь обойтись и без этого. — Мне нравится, как звучит твоё имя, — честно ответила Мизи, оборачиваясь подбородком на чужое плечо. — Суа, С-у-у-у-а… Оно тает на языке. Будто мороженое… Ты пробовала когда-нибудь мороженое? — Нет, никогда… — растерянно пробормотала Суа, пряча румянец поворотом головы. — Я тоже, — прикрыла глаза Мизи, позволяя себе насладиться отзвуками чужого имени, что остались в сознании. Имя Суа действительно было таким простым, но до великолепия красивым, что хотелось произносить его снова и снова. Мизи была готова написать его чернилами на своей руке, чтобы зимой оно согревало её руки. — Мы обязательно должны попробовать его однажды… Вместе… Не было никаких мыслей о чревоугодии, не было стыдно за нарушение правил — были только они вдвоем, Мизи и Суа, с промокшими ногами и улыбками на губах.