Take Me to Church

«Не возлежи с ближней своей, ежели являешься рабыней Божией, и не возлежи с ближним своим, ежели ты раб Божий». Мизи узнала об этой странной заповеди на одном из тех скучных — нет, важных и нужных, — уроков, которые проводили для неё сёстры каждое воскресенье. Она действительно не понимала, почему делить ложе с теми, кто дорог твоему сердцу, считалось неправильным и отвратительным. В детстве Мизи засыпала только в обнимку с мягкой игрушкой из старого мешка, которую для неё сделала сестра Хёна; несмотря на то, что материал был достаточно жестким, для неё он был сравним с облаками, за которыми она так любила наблюдать по утрам. Когда Мизи исполнилось 10, ей пришлось отказаться от своего старого друга — настоятельница Шайн как-то сказала, что негоже привязывать свою душу к матриальным вещам, ведь со временем тебе захочется получить что-то большее, ибо такова природа человека; только полный контроль своего сознания и отречение от материальных ценностей способны спасти душу человеческую. Пускай Мизи, как и всегда, сделала всё, что от неё хотела настоятельница, она всё ещё бережно хранила воспоминания о своем любимом и единственном друге, который скрасил одиночество, пожирающее её душу. То были грешные мысли, но она много думала о том, как же всё странно: молитвы не могут даровать ей спокойствие и тепло, которое она получает от неодушевленной куклы. Почему спасение, продвигаемое в стенах этого монастыря, кажется таким холодным? Действительно ли это происки Дьявола, что заманивает своих жертв, показывая им ложные, но такие родные картины? Отчего же совместный сон, приносящий только сладкие сны за счёт нежных объятий, считается страшным грехом? — Мизи, я не могу позволить труднице жить там же, где живут послушницы, — в очередной раз тяжело вздыхает Шайн, впрочем, без какого-либо осуждения в голосе. — Любое нарушение правил ведёт к хаосу, а это последнее, чего хотел бы наш Господь. Чем чаще ты отклоняешься от четко проложенного пути, тем сильнее душа твоя подвержена влиянию нерадивого. — Настоятельница, но Вы сами знаете, что условия в том месте просто отвратительные! — восклицает в ответ Мизи, впервые в жизни настолько яростно возражая старшей, чьи слова подобны заповедям Божьим. — Это всего одна ночь, клянусь Богом, — нет, то грешно, — своей собственной жалкой жизнью, что больше никогда не попрошу о такой милости. Я готова молить Господа о прощении без еды и воды столько, сколько потребуется! Настоятельница, разве не так нужно поступать, когда ближняя твоя находится в беде? Взгляд Шайн проясняется: тень сомнения в её глазах сменяется теплотой матери, что гордится своей дочерью. Впрочем, слова её всё так же жестоки. — Мы позволим Суа переночевать в медицинском отсеке, условия там достаточно хорошие, — медленно произносит она, улыбаясь одними только уголками губ. — Я рада, что душа твоя всё ближе к истинному спасению, но иногда нужно подумать о нашей главной цели, позволяя другим идти своим путём. Суа стоит позади Мизи, на её лице застыло скучающее выражение, будто сейчас решается не её судьба; кажется, что ей безразлично, будет она спать на улице в дупле белки или на королевской кровати, что в мягкости превосходит только что выпавший снег. Мизи оборачивается, едва сдерживая горячие слезы; ей стыдно до ужаса за ложную надежду, стыдно так, как никогда не было стыдно за нарушение заповедей Божьих. То хрупкое доверие, настоящий подарок от Господа, было разрушено одним её необдуманным словом; она разочаровала единственную одногодку в этом строгом месте, потеряла шанс найти кого-то в этом мире, кто будет ей по-настоящему близок. Она снова останется одна, и на этот раз никто не появится перед ней, будто ангел спасения. Отвратительная, слабая и бесполезная. — Я знаю о запрете делить ложе с женщиной, — тихо пробормотала Мизи, сжимая и разжимая свои маленькие кулаки, — но что в этом плохого? Глаза Суа расширились от шока из-за услышанного; до этого безразличная, она двинулась на несколько сантиметров и уже протянула нежную руку, чтобы коснуться чужого плеча, но остановилась в последний момент — казалось, неловкость и страх заставили ее отказаться от первоначального плана. Молча открывая и закрывая рот, она пыталась переварить ситуацию, будто рыба, выброшенная на сушу без какой-либо инструкции по выживанию. Настоятельница, шокированная невиданным прежде поведением послушницы, тоже обрела голос не сразу. — Подожди, Мизи, твоё понимание ложно… — Вы же сами говорили о необходимости заботиться о тех, кто слабее, так почему сейчас Вы отказываетесь от своих слов? Разве это не лицемерие? Разве не буду я лгуньей, если не подкреплю свои слова действиями? — выплюнула девушка, подняв, наконец, свой горящий яростью взгляд. Увидев, насколько расстроена Шайн её словами, она почувствовала ощутимый укол совести, но решила проигнорировать его. В конце концов, она просто озвучила правду, верно? Она всё сделала правильно. Она не виновата. Она… Она не поверила своим собственным ощущениям, когда почувствовала, как что-то мягкое и прохладное коснулось её вспотевших ладоней; когда её пальцы переплелись с чужими, — тонкими, будто тростинки, — Мизи могла только замереть, чтобы не разрушить этот прекрасный и, скорее всего, последний момент близости. Она была уверена, что Суа откажется от неё, и утешительное касание, подаренное ею — это акт милосердия по отношению к ближней своей, ведь Суа действительно похожа на ангела как снаружи, так и внутри. — Всё в порядке, — прошептали ей на ухо, вызывая толпу мурашек по всему телу. — Это всего лишь одна ночь, утром мы обязательно встретимся снова. «Не ссорься с настоятельницей из-за меня», — говорили ей нежные поглаживания. «Я не разочаровалась в тебе», — убеждала неожиданно крепкая хватка рук. Мизи сглотнула. Это похоже на сон, ах. — Госпожа настоятельница, Мизи совсем недавно была подвержена стрессу, и душа её до сих пор находится в смятении, — лились, будто лесная река, изо рта Суа сладкие слова, мгновенно разряжая атмосферу. — Не будьте слишком строги с ней. Конечно, я переночую сегодня в медицинском отсеке. — Хорошо, Суа, спасибо за понимание, — облегчённо выдохнула Шайн, расслабляя застывшие плечи. — Мизи, тебе нужно будет подумать о сегодняшнем и искренне раскаяться пред Богом. Через час будет проходить общая молитва, не опаздывайте. Улыбнувшись своей обычной улыбкой, настоятельница развернулась и ушла, оставляя девочек в одном из длинных коридоров монастыря. Некоторое время они продолжали молча стоять на месте, не сдвигаясь и на сантиметр, будто любое колебание воздуха способно вернуть ту неловкость между ними, что была в медицинском кабинете; им не нужны были слова, чтобы найти утешение — каждое касание, наполненное теплом, успокаивало лучше любых сочувственных речей. Две одинокие души подсознательно тянулись друг к другу, и связь ощущалось как что-то, что всегда было им знакомо — возможно, в другой вселенной они тоже воссоединились однажды. Это было до безумия странно: чувствовать себя спокойно рядом с той, с кем ты знакома не более дня, — это было странно, но в то же время так желанно, что не хотелось задумываться о темных сторонах этой связи. Нужно ли сомневаться в том, что дарит тебе счастье? Суа оторвала взгляд от их сцепленных рук, задумчиво взглянув на погасшую от сквозняка свечу на стене. — Кажется, нам уже пора идти.

***

Ночи в местности Н. были светлыми с февраля по июль, но уже в августе люди не могли не трястись от страха, когда выходили на улицу: пугало не столько тёмное небо над головой, сколько дремучий лес, окружающий большую часть ближайших к монастырю деревень. Детей часто пугали страшной чупакаброй, которая может выскочить из этой бесконечной черноты, но и сами взрослые с опаской наблюдали за пляшущими тенями — кто знает, какие черти населяют эти неизведанные леса? Никто не хотел связываться с сущностями: ещё были свежи воспоминания о необъяснимых пропажах людей, чьи следы до сих пор не были найдены. Самым ужасным в этой ситуации было то, что жертвами почти всегда становились дети; доходило до того, что родители запирали двери на чугунный замок, чтобы никто не смог ни выйти, ни зайти. В монастыре о таких страшных историях знали не особенно много: сестры иногда побаивались воя ветра за слабым окном, но вера в помощь божью в ответ на их молитвы была сильнее страха. Будучи добровольно отошедшими от дел мирских, они понятия не имели о тех пугающих делах, что творились в соседней деревне, поэтому и были так спокойны; иногда сестра Хёна могла позволить небрежно бросить несколько слов о том, что в такое тёмное время легко потеряться в лесу и наткнуться на кого-то ужасающего, но никто особо не обращал внимания на её слова — железная вера в Господа и помощь его спасала их от мыслей о возможных плохих исходах ночных прогулок. Только Мизи внимала каждому слову старшей, желая поместить в себя каждую деталь тех кровавых историй, которые та ей рассказывала; её любимой была страшилка про дьявола, что дурманил голову маленьким детям, заманивая их в темный лес, чтобы забрать их жизненные силы — упоминание Дьявола всегда будоражило её, заставляло кровь кипеть от ужаса и капли интереса. Со временем Мизи научилась придумывать свои истории, которые, впрочем, ей было стыдно кому-либо рассказывать, — даже сестра Хёна, с которой она, казалось, могла бы поделиться своими сказками, была ей не настолько близка, чтобы признаться в грешных помыслах об убийствах и прочих ужасах. Мизи всегда казалось, что ей не позволено думать о таком, ведь она всего лишь незрелая послушница, а сестра Хёна, конечно, имеет право делиться таким в качестве предостережения: «опасайся Дьявола, девочка, не позволяй ему захватить свои мысли». Поправляя свою подушку перед сном, Мизи продолжала думать о том, что в эту темную ночь Суа осталась в полном одиночестве; теперь ей казалось, что ветер дует сильнее, чем обычно, и что полы в коридоре скрипят без причины чаще, чем в любой другой день. Мизи не боялась призраков и других сущностей, — не считая Дьявола и его чертей, конечно, — но мысль о том, что такая хрупкая и нежная Суа должна будет ютиться под тонким одеялом, сильно дрожа от страха и холода, причиняла ей невыносимую боль. Она не могла знать, как себя чувствует человек, пришедший в уже сформированный коллектив, — в конце концов, Мизи с рождения росла с этими людьми, — но готова была поспорить, что Суа было до ужаса одиноко. Мизи не боялась призраков. Её главный страх — отвратительное чувство одиночества. Она чувствовала, что обязана хорошо позаботиться о той, кто позволила ей впервые в жизни почувствовать себя старшей в этом месте; когда-то на уроках Мизи услышала, что с властью приходит ответственность, и теперь она полностью поняла значение этой фразы. Да, она одна может влиять на чувства Суа, и сейчас ей хочется успокоить её, прижав к своей груди. За размышлениями о ситуации Мизи не заметила, как её соседки погрузились в долгожданную дрёму; оценив все риски, она решилась на то, что никогда не сделала бы раньше. Она собиралась нарушить комендантский час и провести ночь с Суа, вернувшись в комнату лишь под утро. Мизи не боялась попасться на глаза настоятельнице, с которой у неё произошел конфликт пару часов назад — она лучше всех знала, как Шайн чтит следование чёткому расписанию, поэтому предполагала, что та будет спать до самого рассвета, как бывало обычно. Остальные сёстры тоже имели достаточно крепкий сон, так что тихий скрип половиц не смог бы разбудить их. Это была идеальная для побега обстановка, и Мизи не собиралась упускать возможность. Это забота о ближней, а не грубое нарушение правил. Она не сделала ничего плохого. Она всего лишь истинная последовательница своего Бога. Путь к медицинскому отсеку был выучен за последние дни, поэтому Мизи не составило труда найти дорогу; оценивая атмосферу таинственности, царящую по ночам в монастыре, она с уверенностью могла сказать, что человек с менее крепкой психикой, чем у неё, уже точно плакал бы от тревоги. Свечи, чье пламя иногда колебалось, будто кто-то пытался его задуть, или золотистые иконы на старых стенах — всё вокруг будто говорило о том, что здесь небезопасно. Именно поэтому она так торопилась к Суа. Дверь, как и ожидалось, не была открыта, и с первого взгляда Мизи не могла сказать, закрыта она на замок или нет; в монастыре не было понятия личного пространства — все было общим, и даже сама себе ты не принадлежала, поэтому она, не стараясь предупредить о своем присутствии, тихонько открыла дверь, одним глазком заглядывая внутрь. Суа сидела спиной к двери и задумчиво смотрела на свои ноги; казалось, что-то гложет её, из-за чего она не способна отреагировать на звук открывающейся двери — вот настолько она была сосредоточена. Её лицо, если не стараться рассмотреть проблеск эмоций, казалось самим воплощением спокойствия, но со второго взгляда можно было сказать, что изгиб её мягких губ и прищуренные глаза выражают немыслимую тоску; с несколько сгорбленной спиной Суа выглядела покорной и одинокой, полностью принявшей свою тяжёлую долю. Собранные в небрежный хвост волосы явно были чистыми, хотя Мизи и не помнила, чтобы Суа ходила в баню. Залюбовавшись открывшимся видом, Мизи не сразу осознала, что девушка перед ней полностью обнажена — конечно, её тело было прикрыто одеялом, но по голым плечам можно было сказать, что никакой ночнушки на ней нет. Белая лента на её тонкой шее, почти сливаясь с бледной кожей, придавала Суа вид хрупкого цветка, который готов сломаться под слабым дуновением ветра. Мизи готова была поклясться, что в моменте увидела над её головой настоящий нимб, какой бывает у ангелов. — Суа, — тихонько позвала она, понимая, что её присутствие до сих пор не было замечено, — тебе не страшно? Голова сидящей на кровати девушки медленно повернулась, будто она не была удивлена появлением незванной гостьи, и на губах её появилась слабая улыбка, будто приглашающая войти в эту скромную обитель. Сощурив глаза, Суа похлопала по месту рядом с собой, немного отодвигаясь в сторону, чтобы не мешать; Мизи, приняв намек, на цыпочках наконец-то пробралась в комнату. Она действительно была счастлива, что её не прогнали за это внезапное вторжение — несмотря на то, что Суа не отказалась от неё после вечернего инцидента, ей всё равно было тяжело поверить, что её приняли. — Немного, — кратко сказала Суа, немного прикусив сразу же покрасневшую губу, видимо, раздумывая, следует ли говорить о причинах такого ответа; Мизи терпеливо ожидала пояснений, загипнотизированная движением чужого языка. — Каждый раз, когда я остаюсь одна, мне кажется, что всё это всего лишь сон, который закончится, стоит мне моргнуть. — Почему это должен быть сон? — удивилась Мизи, подползая ближе с искренним порывом обнять человека с похожей проблемой. — Я настоящая-настоящая, и живу здесь уже много лет, так что точно знаю, что это место не исчезнет так быстро! Суа грустно улыбнулась, молча дав согласие на любые прикосновения; она в блаженстве прикрыла глаза, когда её голова доверчиво легла на чужое плечо. — До попадания сюда я была ку… Рабыней, — запнулась она, и Мизи могла услышать, как скрипнули зубы в мягкой полутьме комнаты. — Я могла двигаться только после приказа хозяйки, могла улыбаться или плакать только тогда, когда мне это позволят. Когда я не слушалась, меня оставляли без еды на неделю. Я была не человеком, а украшением. Дрожь маленького тела, свернувшегося у неё рядом с животом, заставила Мизи задержать дыхание; она с опаской запустила руку в длинные темные волосы, поглаживая во всех местах, которые только встречались на пути. Услышанное действительно поразило её: по сравнению с Суа, она росла практически в тепличных условиях. Даже когда она делала что-то не то, её никогда не ругали — ей нужно было просто отмолить свои грехи перед Господом, искренне сожалея о произошедшем. Мизи не могла представить, что кто-то может так обращаться с детьми — её сестры, всегда заботливые по отношению к ней, задали такой невероятный стандарт поведения, что она не могла принять такое. Ей было жаль Суа, но гораздо сильнее было желание защищать не отныне и впредь — слишком многое выпало на эти хрупкие плечи, но теперь рядом есть Мизи, и она готова переложить на свою спину 99% проблем. Бог действительно жесток, раз позволяет такому происходить с невинными прямо под его носом. Неужели он не слышал молитвы детей своих только из-за того, что голос их был слишком слаб, чтобы докричаться до неба? — Я сбежала, — продолжала тем временем Суа, собрав в кулак всю свою решимость, хотя голос ее всё ещё был тихим и дрожал, — и большую часть дороги держалась на одном только желании выжить, поэтому почти ничего не помню о том дне. Я правда думаю, что была бы убита, поймай меня тот человек. Моя владелица является важной персоной в светском обществе, и она точно не стала бы сидеть сложа руки — ей важен контроль, важно дело, которое она держит. Она не пощадила бы даже свой лучший экспонат за нарушение порядка. — Они не найдут тебя здесь, — утешающе погладила Суа по спине Мизи, — ибо запрещен в это место вход мирянам. Настоятельница отвадит даже самого короля, если то потребуется. Ты в безопасности, Суа. Тебе больше не нужно бежать. Ты больше не одна в этом кошмаре. Я всегда буду рядом. Ткань ночнушки Мизи наполнилась теплой влагой — слёзы текли из глаз Суа, не прерываясь ни на мгновение, пока умелые руки со всей нежностью мира гладили её по спине. В эту страшную ночь их объятия были ярким светом в бесконечной дьявольской тьме.