Акира: Дитя света

      “...Я больше не чувствовала ничего. Моё сердце, ещё недавно живое, словно провалилось в бездну, в липкий, густой мрак, откуда не возвращаются. Я не чувствовала боли — только страшную пустоту, которая растекалась холодом по моим тонким, едва ли заметным, венам. Вокруг не было ни звука, ни света, ни людей — только я и тишина, в которой расстворялся мой внутренний голос. И он стихал. Становился до ужаса болезненно громким, затем стихал, отдаваясь эхом в моем сознании, и по кругу. Я не верила, что когда-либо снова увижу хоть каплю света. Слёзы ушли первыми, и за ними — всё остальное. Но... где-то глубоко, очень глубоко, будто в щели между разбитыми кусками моей души, жил крохотный, почти незаметный свет. Я не могла объяснить, почему он не угас. Он не грел, он не спасал — но он был. И в нём было что-то... живое. Что-то, что шептало мне: «Ещё не время, не сдавайся». Странно… Почему-то, я ощущала, что этот свет – что-то большее, чем просто порождение моего измученного сознания. Я не понимала, зачем — но это «зачем» всё ещё жило во мне, пока душа моя еще была жива...”       Мари сидела у пустого, песчаного пляжа, скрестив руки на согнутых детских коленях. Ее тело покрыто ссадинами, а золотые волнистые локоны беспорядочно спадали с плечей, пачкаясь о пески богом забытого места. Только здесь, вдали от людей, она могла чувствовать спокойствие. Только здесь, на краю забытого мира, где не было глаз, ушей и голосов, она могла дышать хоть немного свободнее. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым — как будто каждое движение лёгких давалось с усилием. И всё же, оно было. А значит, она ещё была. Её старое белое платье, до ужаса простое и изношенное, висело на ней, как отголосок памяти о лучших временах. Оно было всё, что осталось от той прежней жизни — когда мама ещё смеялась, а папа называл её «любимая дочь». Теперь радости ее жизни, родители замещали безмерным количеством выпитого алкоголя. Когда школа казалась не тюрьмой, а местом, где можно было почувствовать себя живой. Где был друг — единственный, кто не смотрел на неё с осуждением. И единственный, кто вызывал на ее лице искренюю, чистую улыбку. Она была ребенком, который просто нуждался в любви. И тем ребенком, который лишился всего, что любил. За свои пятнадцать коротких, но тяжёлых лет, Мари уже успела понять, насколько наивной была её вера в легкую жизнь, наполненную радостями. Но как это бывает, розовые очки очень часто бьются стеклами вовнутрь, и теперь ее глаза, а затем и ее сердце, погружены во тьму.       Семейству Райхарт пришлось переехать из города из-за неуплаты долгов. Город остался позади, а с ним — и прошлое, и проблемы, и попытки семьи притворяться нормальными. Мать Мари, Джанетт Райхарт, не была плохим человеком. Скорее, глубоко несчастным. Джанетт, всё чаще молчала, глядя в одну точку. Она не была злой — просто пустой, как пустое брошенное корыто. Мари пугал этот взгляд. Будто бы все человеческое, что присуще ей, в какой-то момент, без предупреждения, испарилось, застав девочку врасплох. Потеряв брата, она потеряла опору, а от отца Мари, Дэвида, она не видела никакой поддержки. Глубокая печаль искрилась в прежде счастливых глазах, а после и печаль сошла на нет, под действием крепкого алкоголя, ее глаза выглядели как два чистых стекла. Тех, которые иногда находила Мари на пляже. Омытые морской водой кусочки стекла выглядели как драгоценные камни. Но уж больно… безжизненные. Мари сжимает кусочек цветного стекла, будто надеясь, что округлые грани, все еще могут ранить тонкие ладони.       У Дэвида, отца Мари, с работой не складывалось уже давно. Постепенно неудачи переросли в долги, а за ними — в бездонное пристрастие к алкоголю. Поначалу он пытался бороться, но чем дольше держался, тем стремительнее терял контроль. Джанетт, мать, не выдержала — душевная боль, утрата брата и полное отсутствие поддержки со стороны мужа окончательно сломили её. Она пошла по тому же пути, что и он, словно больше не видела иного выхода. Семья разваливалась на глазах, и единственной, кто чувствовал это наиболее остро, была Мари. Подросток, оказавшийся в ловушке между двух сломленных взрослых. Постепенно на неё легли все домашние заботы — готовка, уборка, стирка. Дом, когда-то тёплый, стал местом, где каждый день приходилось выживать. Её перестали выпускать на улицу, общение со сверстниками сошло на нет, школа стала недоступной роскошью. Каждая малейшая ошибка - просто еще один способ вылить боль своей неудовлетворенной жизни на хрупкое тело единственной дочери. На тонких плечах девочки расцветали синяки, словно цветы ликориса, которые глубоко впечатались в тонкой, почти прозрачной коже. Гематомы не успевали заживать. Да и кто узнает? Теперь, живя на отшибе, вдали от людского осуждения и помощи, в которой так нуждалась Мари, ей никто больше не поможет. “Ты никто здесь, и зовут тебя никак.” “Такая тварь, как ты, не должна была являться на свет.” “Ты сделаешь, все, что я захочу.” “Твое рождение было ошибкой.” “Твое рождение было ошибкой.” “Твое рождение было ошибкой.”       В мире, где царили жестокость и несправедливость, нежное, от рождения доброе сердце Мари оказалось словно чужеродным элементом — слишком мягким, чтобы прижиться среди холодных камней реальности. Не находя себе места, спасаясь от ран, оставленных не ударами, а словами — острыми, будто выточенными из стекла, — девочка пряталась в эскапизме, как в старом уютном пледе, укутываясь в мечты и отрешённость. Сбегала из дома, бесконечно долго рассматривая водную гладь. Прямо, как сейчас, когда время текло ужасно медленно.       Музыка тоже спасала девочку. Переливающиеся ноты, сменяющиеся мотивы, спокойные, как морской штиль, которые струились в сознании, танцевали в элегантном ритме, и помогали Мари забыться на время. Классическая музыка, которую так не взлюбили современные подростки, для Мари значила многое. Еще с детства она хотела стать музыканткой, но мечта так и осталась мечтой. Поэтому сейчас, прячась от жестокого полуденного солнца под широкими ветвями деревьев, она напевала. Тихо, почти шёпотом. Напевала нежную мелодию, которую знала только она, — простую, как колыбельная, и светлую, как воспоминание о безмятежности. Её тело болело. Тупая, глухая боль тянулась от плеч к лопаткам, от спины к ногам, оседая в каждом суставе. Длинные волосы, распущенные по плечам, оставались длинными не по воле девочки, а потому что “так удобнее таскать тебя по земле”, — любимая фраза её отца. Волосы путались в пальцах ветра, цеплялись за ветки, но она никогда не отрезала их. В них, как ни странно, тоже была память. Память о себе настоящей.       И всё же, несмотря на всё — несмотря на злость, удары, крик, постоянные запои, — Мари любила своих родителей. Любила по-детски, наивно, как любят те, кто ещё верит в свет. В её голове жили тёплые, рассыпанные временем воспоминания: мамины руки, пахнущие яблочным штруделем, папин смех, когда он впервые показал ей, как крутится винил на проигрывателе, — всё это всплывало в ее памяти неожиданно, оставляя в груди тяжелое чувство вины. И она хранила их — бережно, как хрупкий фарфор, — потому что именно в них жила её надежда.       Мари встала, поправила когда-то белоснежную юбку, стряхивая с неё тёплый, рассыпчатый песок, и медленно ступила босыми ногами в воду. Она зашла по щиколотку, чувствуя, как прохладная волна ласкает кожу. Чувство контраста накрыло с головой. Прохладная вода ласкала ее ноги, пока палящее солнце не позволяло нормально раскрыть глаза.       Когда-то этот загородный дом был её любимым местом на земле. Детство здесь было солнечным, наполненным беззаботным смехом и радостью. Она и Робби — её лучший друг — плескались в этом самом море, бегали вдоль берега, соревнуясь, кто быстрее, и строили замки из песка, увенчанные ракушками вместо башен. Мари вспоминала, как они лепили из тех же ракушек крошечные шкатулки, пряча внутри воображаемые сокровища, или те самые стеклышка, найденные на пляже, будто бы они имели ценность. Но для детских сердец - они имели самую настоящую ценность. И как-то вечером, под нежным закатным светом, они нашли особенное стеклышко — гладкое, чуть переливающееся, как капля застывшего света. Чем-то напоминавшее жемчуг: так оно переливалось голубовато-розовым перламутром. Мари подумала тогда, что оно похоже на лунный камень, который она когда-то увидела на курортном рынке. Тогда она с нетерпением попросила отца проделать в нём дырочку, чтобы сделать кулон. Простое, но трогательное колье, собранное ею на простой верёвке, стало подарком для Робби. Это колье было символом их детской дружбы. – Обещаешь, что мы будем друзьями всегда-всегда? – Шутишь, что-ли? Ты моя самая любимая подруга! А еще у тебя красивые глаза, и!... Спасибо тебе, когда я вырасту, я тоже подарю тебе что-то крутое. Нет, что-то в десять раз круче! Что-бы ты была счастлива! – Прокричал Робби, который был всего на год старше Мари, но уже тогда чувствовал огромную ответственность за то, чтобы сделать дорогую подругу счастливой. – Робби… Ха-ха-ха! Ты такой забавный. Не нужно мне ничего, просто будь рядом! – Улыбнулась девочка, крепко обняв своего друга, купаясь в лучах закатного солнца.       Это были по-настоящему важные воспоминания. Настолько яркие, живые, что Мари часто возвращалась к ним снова и снова, как к спасительному берегу. Порой она так глубоко погружалась в эти образы, что почти теряла связь с настоящим. Мир вокруг становился размытым, незначительным — будто она жила не здесь, а где-то там, в прошлом, в своём собственном безопасном измерении.       Пока она стояла в воде, её тело вдруг окутала тягучая, неумолимая сонливость. В последние дни это ощущение преследовало её постоянно, словно дремота поселилась в каждом движении, в каждом вдохе. Но сейчас усталость накрыла особенно сильно — как волна, которая медленно, но уверенно поднимается и захлёстывает. Возможно палящие солнечные лучи повлияли на нее так? Она не знает. Медленно, с какой-то лёгкой небрежностью, она вышла из воды, оставляя за собой цепочку влажных следов на мягком, прогретом солнцем песке. . Воздух дрожал от жары, но в стороне, под сенью деревьев, царила другая жизнь — прохладная, тихая, наполненная звуками лета: шелестом листвы, далёкими птичьими трелями и едва уловимым жужжанием насекомых. Мари направилась туда — к своей тихой гавани. На краю лужайки, где трава была густой и мягкой, словно мох, она опустилась на землю. Плюхнулась на бок, как уставший котёнок, подложила ладони под щёку и закрыла глаза. Здесь, в полутени, под зелёным куполом ветвей, мир наконец перестал давить. Всё стало медленным, неосязаемым, почти неощутимым и пугающе спокойным. Она словно растворилась в этом покое — и это было похоже на лёгкий, безмятежный сон наяву.              “Вот бы… я спала вечно.” Чувство спокойствия окутало девочку, и в нежных объятиях этого невесомого ощущения она погрузилась в глубокий сон. Вдалеке раздавались беззаботные крики чаек, словно эхо далекого моря. Яркие солнечные блики, просачиваясь сквозь густую листву дерева, нежно играли с золотистыми локонами уснувшей девушки, создавая причудливые узоры света и тени. Прищурившись от яркого света, Мари видела перед собой танцующие маленькие огоньки, и, словно следуя их завораживающему зову и едва слышимой мелодии колокольчика, звучащего где-то в глубине её сознания, девушка погрузилась в сладкий дрем. И снился ей сон. Весьма странный сон. Но такой до боли родной, что просыпаться… вовсе не хотелось. Открыв глаза, Райхарт оказалась в непроглядной темноте. Абсолютная пустота без конца и края, пугающая своей бесконечностью и отталкивающая холодом неизвестности, окутывала девочку. Её тело излучало едва уловимый свет, тусклый и мерцающий, словно старая восковая свеча на грани угасания. Вскоре Мари поняла, что её тело вовсе не имеет физической оболочки. Оно было легким и невесомым, как эфирный туман, растворяющийся в ночи. Темнота была абсолютной — такой глубокой и вязкой, что казалось, она не просто окутывает пространство, а проникает внутрь, вползает под кожу… только вот кожи у Мари больше не было. Сначала она даже не поняла, что изменилось. Попыталась пошевелиться, вдохнуть — привычные движения, — но не ощутила ни веса тела, ни прикосновения воздуха. Вместо этого — странное, почти звенящее ощущение лёгкости, будто она стала прозрачной, как тонкий дым, и только тонкий свет исходил оттуда, где раньше было её тело. Мягкое, слабое свечение — не яркое, но заметное в этой чернильной пустоте. Паника подступила медленно. Не сразу. Сначала было удивление, тревожная настороженность. Потом — осознание, что вокруг ничего нет. Ни звуков. Ни очертаний. Ни горизонта. Ни земли под ногами. Собственно, и ног не было. Она словно парила, застыв в какой-то безвременной точке. Бесплотная. Бесформенная. Одна. Что это? Сон? Смерть? Мысли кружились в голове вихрем, но голова теперь тоже была условностью. Всё её "я" сосредоточилось в этом мягко светящемся существовании — как будто вся она теперь была только частичкой света. Без границ. Без кожи. Без сердца, которое бы билось. Только свет, и тьма, и страх. Страх пришёл внезапно, обрушился, как лавина. Не от темноты самой по себе — а от незнания. От ощущения полной утерянности. Кто она здесь? Что с ней стало? Вернётся ли она обратно, туда, где трава шуршит под телом и вода плещется у берега? А хочется ли… Ей вернуться туда? – Я… умерла? – Впервые Мари ощутила такой отчаянный страх смерти. Голос расходился эхом, а после канул в небытие, словно растворяясь в беспросветно давящей темноте. Но следовало Мари посмотреть чуть внимательнее, как где-то вдалеке, она заметила еще одно мерцание. Вдали, словно звезда на небесном своде, она замечает еще один источник света. Ее шаги по мокрой земле оставляют за собой сверкающие следы, которые играют в тусклом свете, словно отражение ее собственной души. По какой-то причине… Девочка не испытывает страха перед загадочным светом. Напротив, далекий луч света как будто манит душу несчастной девочки особенно сильно. Он не угрожает и не манит, но с каждым шагом, как бы не срывались эфирные ноги на бег, Мари отдаляется от него, пока в какой-то момент он совсем не исчезает. — Мы ждали Вас. — Раздается голос в голове Мари, заставляя ее открыть глаза. Мари просыпается со слезами на глазах. То ли от палящего июльского солнца ей стало так плохо, то ли от внезапного странного сновидения — не ясно. Было ясным только то, что Мари крайне впечатлена. В ее глазах, словно топазах, отражалась внутренняя буря чувств, переплетенная с отпечатками странного сновидения. Каждая секунда сна была вырезана в ее памяти, как мозаика из самых ярких и запоминающихся красок. Словно художник, взявшийся за палитру, она пыталась воссоздать картину своего сна, оставаясь пленницей собственного любопытства. «Обычно мне не снятся сны… Почему же. А если и снятся, я не совсем помню их. А этот, я уверена, я могу пересказать всё, что чувствовала и видела по секундам. Кто же… ждал меня там?» Мысли роились, путались, натыкаясь друг на друга, но постепенно поток начал стихать. Сонливость, накрывшая её с головой всего пару минут назад, исчезла так же внезапно, как и пришла. И уже казалось — ничего и не было. Сон — это всего лишь сон, убеждала себя Мари. Я здесь. Сейчас. В этом теле. В этой реальности. Правда?... – Мари, живо сюда! – Голос её матери, грубый, сорванный криком и пропитанный злобой, ударил, как пощёчина. Его невозможно было спутать с каким-либо другим — он резал слух, обжигал. Золотоволосая девочка резко подалась вверх, с трудом поднимаясь с мягкой лужайки, будто вытаскивая себя из другой жизни. Она шумно вдохнула, словно в последний раз перед погружением под воду, и поплелась в сторону дома, будто каждый шаг отрезал её от покоя. “Страшнее злой матери… Только пьяная мать.” – Иду, мам. – С окраской искреннего безразличия отвечает та, готовясь морально к тому, что и сегодня ей придется выслушивать. Мари, понурив голову, направилась к дому. Чем ближе она подходила к дому, тем тяжелее становилось внутри, как будто за ребрами сжималась чья-то ледяная ладонь. В доме царила гнетущая атмосфера, пропитанная запахом алкоголя и табака. Стены, некогда белые, теперь были покрыты грязными следами и пятнами. Даже самые дорогие моющие средства здесь проигрывали не грязи, а безысходности, что въелась в саму суть этих стен. Мать стояла у входа, шатаясь, как старая кукла на сломанных пружинах. В руке — наполовину пустая бутылка дешёвого спиртного, лицо перекошено злобой. Её глаза, налитые кровью, горели. Это был огонь злости, разрушительный и слепой. – Что ты там делала?! Снова прохлаждалась, как лентяйка?! – Голос её бил по ушам. – В доме — дел полно! А ты опять дурака валяешь?! Мари не спорила. Не возражала. Она знала — любое слово, даже самое мягкое, станет спичкой в костёр. Лучше молча вытерпеть, смириться, пройти этот круг ада. Она принялась убирать со стола: грязные тарелки, пустые бутылки, прилипшие к поверхности крошки. Руки её двигались автоматически, взгляд был пустым. Всё происходящее напоминало заевшую пластинку — один и тот же трек боли, один и тот же ритм разочарования. Мари вытирала пол — липкий, грязный, заляпанный жидкостью, от которой даже её воображение отказывалось рисовать происхождение. В голове звучало лишь одно: сегодня снова всё по кругу. И каждый раз, когда она позволяла себе думать, что всё изменится, приходило разочарование. Не наступает “завтра”. Есть только вечное “сейчас”. Открыв окна, она впустила свежий воздух, пропитанный запахом хвои, который на минуту даже принес ощущение иллюзии свободы. И если бы Мари дали выбор — остаться здесь, среди этой гнили, лжи и ненависти, или исчезнуть без следа, раствориться во сне, в том мире света и тишины — она бы, не задумываясь, выбрала второе. Потому что дом, который некогда был источником детской радости, теперь не имел ничего общего с тем, что люди называют “домом”. Некогда Мисс Райхарт допивала очередную бутылку разведенного спирта, заглушая старую тоску бесчисленным количеством дешевого спирта. В голове матери уже давно не осталось ничего отдаленно похожего на здорового человека. Прибравшись наспех в кухне, она поспешила покинуть комнату, и побежать наверх. К школе хотелось подготовиться. Пускай она попадает на уроки не так часто, но сейчас, уроки для нее почти единственный выход находится подальше от этого ада. В своем безопасном оправдании “безделья”, которым так сильно любят дразнить ее родители. Заперевшись в комнате, которую, кстати, все ещё можно было легко открыть несильным нажатием, она достала учебник по биологии, повторяя материал, будто надеясь, что у нее ещё появится возможность его сдать. Как бы девочке не хотелось, но в ее реалиях, учиться довольно сложно. Нет, скорее не так. В какой то момент, в её голове даже учеба перестала иметь какое-либо значение, что уже говорить о чем-то еще. По иронии судьбы, для одноклассниц семейное положение Мари стало чудесным способом разнести слухи и омрачить её репутацию. Но, маленькая Райхарт, пусть и была наивна и до жути ранима, но приспособилась, и научилась игнорировать выходки недоброжелателей.       Изучение столь важного материала прервали внезапные воспоминания Мари о сегодняшнем сне. Поэтому, взяв тонкий листик бумаги и ручку, та поспешно стала зарисовывать пришедший в голову образ. Он появился настолько быстро и неожиданно, что побоявшись потерять это воспоминание, она ухватилась за возможность настолько крепко, насколько только могла, и зарисовала… существо? Свет? Она не знала. Перед глазами Мари восстал образ темного мира, в конце которого виднелся лучик света. Долго размышляя о значении возникшего сновидения, Мари пришла к выводу, что свет, который появился в ее сновидении, не более, чем ее «надежда на светлое будущее». Может, это просто игра разума… Сон всего лишь сон, верно? Но что, если — нет? Она вновь и вновь возвращалась мысленно в ту темноту. В абсолютную пустоту, где она вдруг светилась. Где её тело исчезло, а осталась только душа. Где не было ни боли, ни крика, ни запаха табака, ни звона разбитых бутылок. Только свет. Её собственный свет. Я думаю… это была не просто фантазия. Не просто случайный набор образов. Этот свет — он что-то значил. Может быть, он был тем, чем я мечтаю быть. Тем, что хочу сохранить в себе, несмотря на всё происходящее. Надеждой? Она прижала ладонь к груди — туда, где билось ее сердце. “Я не знаю, откуда он взялся. Не знаю, почему вдруг появился именно сейчас. Может, солнце тогда слишком сильно припекло? Или это я — просто устала, вымоталась настолько, что начала видеть то, чего нет. Но если этот свет — всего лишь мираж, иллюзия, порождённая страхом перед будущим, я всё равно хочу увидеть его снова.” Мари прикрыла глаза, позволяя на секунду погрузиться в полумрак собственного сознания. Где-то внутри ещё звучал тот сон — тихо, отдалённо, как отголосок далёкого костра в ночи. “Я хочу встретить того, кто был там. Существо… фигуру, что будто ждала меня. Я не видела его чётко. Только ощущала. Спокойствие. Тепло. Как будто кто-то был рядом, Мне так страшно. Так страшно, мама, папа. Страшно, что я хочу сбежать в эту неизвестность. Но… Почему-то, когда я вспоминаю ту душу, мне становится так спокойно. Пусть это и не было реальным. Пусть даже это никогда не повторится. Я всё равно буду надеяться…” Внезапно, в ее голове возникло имя. Акира. Она не знала, откуда оно взялось, и почему именно Акира, но девочка была уверена: так звали то загадочное существо. Она глубоко вдохнула и прошептала — одними губами, не вслух: — Мы увидимся снова, Акира. Я обещаю.