Акира: Дитя света

Существо, что не имело ни пола, ни веса, ни собственного тела было похожим на сгусток света. Сперва, оно даже не имело своего облика. Свет начал собираться в форму. Текучий, как ртуть, он медленно вытягивался вверх, очерчивая нечто отдалённо человеческое. Удлиннённые конечности, лёгкий изгиб силуэта, хрупкая, почти воздушная фигура. Но даже так — оно оставалось иной природой. Не человеческой, не божественной. Однако в мире, полном темноты, не наполненном ничем живым, оно было единственным, чистым и невинным источником света. Чистая, только рожденная душа, понятия не имела, кто она, зачем рождена, и какова ее истинная суть. И в этой первозданной тишине, где не звучал ни ветер, ни голос, впервые — словно капля дождя в беззвучной темноте — раздалось имя. Не громко. Не снаружи. А где-то глубоко внутри его эфемерной сущности. Как первое дыхание. Как первая мысль. Как начало начала. Акира. В бесконечной, безмолвной пустоте, где не существовало ни горизонтов, ни звуков, ни времени, существо впервые узнало себя. Это не было рождением в привычном смысле. Скорее — пробуждением. В этой абсолютной тьме, как вспышка сознания, появилась мысль. А за ней — голос. Он не звучал извне. Он витал внутри — как музыка, которую ощущаешь не ушами, а сердцем. Голос обвивал, убаюкивал, вёл. Он пульсировал в самой сути Акиры, будто был частью его души с самого начала. И почему-то… он знал. Тот, кто обращается к нему — нечто величественное, несравнимое. Тот, кто его породил. Тот, кто в этом мире есть Бог. Акира не знал, откуда в нём это знание. Никто не шептал ему об этом, никто не передавал смысл. Но он чувствовал, что есть силы, выше его природы. И у него — есть цель. Будто бы ведомый неизвестной силой, Акира продолжал путь вперед. Душа его не знала боли, холода, тяжести или усталости. Он не ощущал шагов — но всё же двигался. Перед ним, вдалеке, среди бескрайней тьмы, затаилось дрожащее мерцание. Тёплое, спокойное, оно манило своей нежной ясностью — как огонёк надежды в ночной пустоте. Он шёл к нему. И вот, в этом странном, неведомом пространстве, из глубины тьмы проступил образ: одинокий цветок. Белая лилия, хрупкая и сияющая, распустилась на берегу зеркального озера Сознания. Там, где водная гладь спокойно покачивалась, Акира впервые увидел свое отражение. Он не ощущал ни радости, ни удивления, ни страха перед новым. В отблеске чистой, почти космической воды, которая манила, и в то же время отторгала, Акира увидел существо почти прозрачное, словно сотканное из звездной нити. Волосы, что небрежно спадали с худых плеч были чистого белого цвета, без единого изъяна. Если бы в мире Акиры можно было ощущать, они наверняка были бы мягкими наощупь. Тело Акиры не имело половых признаков. Он, кто созданный из чистой, светлой энергии, снова услышал тот полный загадочности голос, который вел его все это время. “Должно быть, тебе интересно, кто ты, Акира... ” И вдруг, словно отголосок чего-то забытого, из его губ вырвался звук. Он не знал, откуда пришли эти слова, не знал, как они зазвучали — но ощущение их присутствия было неизбежным, словно дыхание, которое не нужно было учить. Мгновение, полное неопределенности, и Акира, слегка задержав дыхание, произнес своё первое слово, звучищее почти как вопрос, едва касающееся самой сути его существования: “Кто… Я?” Но ответа не последовало. Наверное, Создатель этого мира, все таки желал, чтобы Акира самостоятельно нашел ответ на свой вопрос. Но как бы очевидно это не было, существо не понимало, зачем его оставили в неизвестности. Глаза, желтые, как два маленьких солнца, опустились на источник света, который его заинтересовал изначально: маленький цветок белой лилии, нежный и хрупкий, был окружен мягким ореолом света. Таким же ярким, как его собственный свет. Касаясь нежных лепестков, Акира впервые почувствовал что-то собственными руками, дарованными Безымянным Богом. Хрупкость лепестков отдавалась нежным ощущением на самих кончиках пальцев души. Он преисполнился спокойствием. Захотелось обнять, защитить и прикрыть цветок, словно ему грозила бы опасность. Он улегся на берегу озера, обхватив рукой растение, и прикрыв глаза, погрузился в безмятежность. На самом деле, сон Акире был не нужен. Как и пища — он никогда не чувствовал голода. Как и одежда — он не знал, что такое холод. Всё, что необходимо живым, для него было лишним. Но даже без этих земных потребностей, ему нужно было кое-что другое. Время. Время, чтобы осознать, где он. Кто он. И зачем он здесь. Мари давно не рисовала. Бумага в её доме быстро шла на растопку, а карандаши чаще находили в её вещах с криками: «Опять ерундой занимаешься?» Но в тот вечер что-то изменилось. Она проснулась с навязчивым образом в голове — свет, принявший человеческий облик. Белые волосы, глаза как два янтарных огня, лёгкое, почти неземное тело, будто сотканное из света и воздуха. Ей казалось, что это было не просто сном. Что он… был. Смотрел на неё. Понимал. Она украдкой нашла старую тетрадь, вырвала чистый лист и, присев в уголке подоконника, начала рисовать. Каждый штрих рождался словно сам по себе — рука, ведомая чем-то большим, чем просто вдохновение. Образ Акиры появлялся на бумаге, как будто ждал этого момента. Не сказать, что Мари когда-то всерьез интересовалась рисованием. В каком то смысле, это был ее способ справится с тревогами в сложные времена. Но штрих за штрихом, на мятом клочке бумаги рождался до боли знакомый образ. “Наверное, я сошла с ума… Мерещится же что-то…” Мари искренне отрицала все, что происходит с ней сейчас. Она отказывалась думать, что порождение ее фантазии уже существует где-то, пусть и все указывало на это. Нет. Все это подростковый максимализм. Она все это придумала. Но… надежда на что-то внеземное, все еще не угасала. Когда рисунок был готов, Мари долго смотрела на него, а после прижала его к груди. Ей не хотелось говорить вслух, но внутри звучал один и тот же вопрос: “Ты… правда где-то есть?” Молчание. Молчание ласкает слух. Такое спокойствие, будто бы никого дома нет. Будто бы… все наконец-то умерли. Сама того не понимая, Мари с таким облегчением подумала об этом, что стало так хорошо на душе, словно все проблемы тот час же исчезли. Но погружение в себя было, откровенно, плохой идеей. Уже 9 часов. Все еще утро, но родители в это время, обычно спят… Ее не должны были потревожить сейчас. Убегая в себя, в свои мысли, и надежды, она совсем не услышала голос внизу, который звал ее. Это был отец Мари, Дэвид. Он кричал так долго, что в конце концов, ворвался в комнату. Шаги. Громкие, тяжёлые. Дверь распахнулась с грохотом, и в проёме появился отец — с бутылкой в руке и глазами, полными злобы. — Что это? — рычание, больше похожее на лай. — Вместо того, чтобы отцу помочь, ты тратишь время на каракули? — прорычал он. Голос его был низкий, но скрепучий, как старые двери, которые никогда не смазывались. Он выхватил рисунок, и, не дожидаясь ответа, смял и бросил в пепельницу. Пламя жадно схватило листок. — Нет!... Папа!... Это было важно… Для меня… – Рисунок, который некогда был важным осознанием для девочки, уже догорал в пепельнице, которую отец, по какой-то причине взял с собой, будто бы знал о том, чем она занимается. — Это твое наказание за то, что игнорируешь меня. Удар. Затем ещё один. Мари не плакала. Не сразу. — А это, — он ударил ее снова, теперь же сжимая подбородок девочки сильными пальцами правой руки, — за то, что такая тварь, как ты, смеет мне перечить. Но когда её снова швырнули в комнату, и она осталась одна, то разрыдалась беззвучно, в подушку, сжимая ткань простыни, словно пытаясь ухватиться за остатки жизненных сил. Но как бы девочке не хотелось, все по кругу. Она провинилась, и ей нужно извинятся. Иначе она просто не сможет связаться с Робби. Пока у других подростков есть возможность говорить по телефону, в этой глуши у нее не было даже связи для коммуникации. Поэтому письма она отправляла бумажные. Для Робби. И хотя она ни разу не получила ответ, и сколько бы не пыталась просить помощи, письма оставались без ответа. Просто подойти и попросить прощения - для этой семьи не работало, поэтому перед этим, остаток дня, ей приходилось выполнять всю работу по дому идеально. Она вымыла пол на кухне, перемыла посуду, убрала со стола остатки вчерашнего ужина, словно стирая не только грязь, но и следы очередной сцены. Стирала тщательно, со смирением, будто надеясь заслужить право на слово, на просьбу. Когда всё было вычищено, и даже старая раковина, которой давно никто не пользовался, заблестела, Мари робко постучала в дверь родительской спальни. — Пап… Мам… — её голос был тих, почти неуловим. — Простите меня… За вчерашнее. Я не хотела вас разозлить. Я просто… Можно мне одну просьбу? Отец, не удостоив её взглядом, гортанно хмыкнул, продолжая потягивать из бутылки. — Что опять? Деньги тебе? Или хочешь сбежать к своему выдуманному дружку? Мари опустила взгляд, сцепив руки. — Нет… Только одно письмо. Всего одно. Я написала Робби. Просто… Просто передайте его в город. Его дядя работает в почтовом отделении. Пожалуйста. Мать, откинувшись на затёртый диван, с усмешкой затянулась сигаретой. — Пиши-пиши, хоть весь лист испиши. Мы передадим. Конечно. И вдруг внутри Мари, как робкий луч солнца, пробившийся сквозь пыльное стекло, вспыхнула надежда. Маленькая, хрупкая, как мотылёк, выбившийся в яркий свет. Она кивнула и почти бегом бросилась к себе. Тетрадный лист, карандаш, дрожащая рука. "Привет, Робби. Я скучаю. Каждый день вспоминаю, как мы проводили вместе время раньше. Ты ведь тоже помнишь? С тобой не страшно. Если ты всё ещё думаешь обо мне хоть иногда — ответь. Пожалуйста. Твоя Мари." Почерк был неровным, тонкие буквы плясали по бумаге, будто боялись остаться на ней навсегда. Она свернула письмо, вложила в старый конверт с потрёпанными краями, написала адрес, который помнила наизусть. И, словно вручая часть своей души, отдала матери — Вот. Спасибо… правда. Вечером, когда стены снова напитались затхлой тишиной, как старая тряпка — влагой, Мари лежала с открытыми глазами. Тусклая лампочка под потолком мигала, будто не выдерживая груза происходящего. Мысли не давали покоя. Письмо. Робби. Может, точно получит его? Все будет в порядке? Почему-то именно в тот день, она задумалась о том, честны ли ее родители с ней. Но потом что-то кольнуло внутри. Лёгкое беспокойство, будто тонкая щепка под кожей. Она встала. Тихо, чтобы не разбудить скрипучие доски. Прошла по коридору, вдыхая уже въевшийся в легкие запах никотина, плесени и старых обоев. Подошла к кладовке. Щеколда обычно была плотно закрыта. Но сегодня… дверь была чуть приоткрыта. Хотя, Мари и не придала этому особого значения сперва, но словно сама судьба хотела, чтобы она заглянула внутрь. Ржавые петли скрипнули и свет из коридора осветил пыльный бардак — старые коробки, тряпки, битая посуда… И — стопки. Аккуратно, но грубо сжатые. Конверты. Её письма. Все. За целый год. Сердце упало куда-то в живот. Она опустилась на колени, подняла самый старый из конвертов. Её детский почерк. Надежда, застывшая в чернилах. Но слёз не было. Только пустота. Она сидела там долго, перечитывая свои старые письма, пока глаза ее медленно наполнялись влагой. В этой пыльной, гнилой тишине, среди предательства, которое больше не нуждалось в словах. Писем она больше не писала. В ту ночь — последнюю перед встречей с Акирой — она рисовала. Словно это был крик души, вырванный угольком из мрака. Она рисовала его — того, кто когда-то снился ей в слепящей темноте. Светящееся существо с глазами, в которых не было страха. Когда рисунок был закончен, она выдохнула — будто что-то отпустила из груди. Оставила на бумаге то, что больше не могла держать. Мари уснула лишь тогда, когда звёзды начали один за другим таять в предрассветной блеклой синеве. Она долго лежала, глядя в окно — словно пыталась взглядом дотянуться до холодного, ускользающего неба, где ещё мерцал отблеск несбыточного. Тьма окутала детское тело, погружая ее в глубокий сон, а после, будто бы ведомая чем-то неземным, не присущим людскому воображению, в полном чернильной темноты мира, ее эфирное тело конденсировалось в пространстве, наполняя его уже знакомым светом, знакомым ощущением легкости, и спокойствия. Душа Мари снова оказалась в том самом сне, но теперь ей не было страшно. Она знала, кого она ищет. Она знала, что и оно ищет ее. Странно, но каждый раз, когда она оказывалась в этом сне, куда-то исчезали ее былые переживания и тревоги. Эфирное тело — ее душа — словно соткано из тончайшей нити, и теперь ее блеск едва ли освещал путь впереди. Она не знала, куда идти. Ее вело только полное осознание того, что все, что происходит с ней в действительности. Издали виднелся свет. Маленький, и тот, что немного ярче. Приближаясь с каждым шагом к неизвестному источнику, она наполнялась чувством радости. Немного наивным и искренним, будто бы ребенку подарили обещанную куклу на Рождество. Существо, что с нежностью удерживало белый цветок у зеркального озера Сознания, приподняло взгляд. Его глаза — два сияющих солнца, заключённых в тонкие, вытянутые радужки — вспыхнули мягким, почти детским изумлением. Лепестки, что Акира так бережно обнимал, дрогнули в его руках, когда он медленно встал, словно стараясь не спугнуть хрупкость момента. Его движения были текучими, как у воды, и в этом изяществе не было ни спешки, ни намерения. Длинные, тонкие ноги, как у вырезанной из света статуи, ступили на поверхность мягкой земли, не оставив за собой и следа. Свет, что исходил от него, струился сквозь воздух, будто звёздная пыль осыпалась с его плеч. Его волосы — лёгкие, почти невесомые, ниспадали густыми волнами, будто выбеленные нити перламутрового шелка. Передние пряди обрамляли его лицо мягкими дугами, а задние спадали чуть ниже лопаток, заворачиваясь внутрь, словно следуя неведомому течению ветра, которого здесь не было. Его облик был почти лишён черт пола — тонкий, воздушный, лишённый земной плоти, и всё же не лишённый грации. Он приблизился — осторожно, будто в первый раз подходил к огню. И заговорил. Его голос был прохладным, отрешённым, но в нём не было враждебности. Напротив — в нём ощущалась безмолвная попытка понять. В глазах, чистых и светлых, можно было прочесть интерес и искренность. — Ты… не отсюда, — медленно произнёс он, почти шепотом. — Кто же ты? Голос его был мягким, словно окутывающим. Как теплое молоко, он лился в самое сознание. Мари, всё ещё не веря глазам, сделала шаг ближе. Глаза её блестели — от слёз, от невыразимого чувства, будто её сердце вдруг вспомнило нечто важное. — Я… Я всегда знала, что мы встретимся. Ты… ты снился мне, когда было совсем плохо. Я рисовала тебя. Искала. Я… звала тебя, — её голос дрожал, но в нём слышалась твёрдость желания быть понятой. Акира на мгновение задержал взгляд на ней. Его золотые глаза сузились — не от подозрения, а от внутреннего движения, неведомого ему до этого момента. Он видел свет в ней — ту самую искру, что делает душу живой. Но её сияние… оно было другим. Тусклым. Тяжёлым. Словно покрытым пылью страданий. Это осознание пришло ему не сразу. Почему-то душа Акиры, пока еще невинная, хотя и не понимала многих вещей, но на подсознательном уровне, он ощущал, что так быть не должно. — Ты светишься, — сказал он, и в его голосе вдруг прозвучало нечто новое, непривычное даже ему самому. — Но… не как я. Твой свет… он другой… Он склонил голову набок, словно в попытке разглядеть её иначе. Его лицо оставалось спокойным, почти безжизненным, но в глубине глаз — что-то колыхнулось. Едва уловимое. Сострадание. — Как это? — спросил он тихо, не зная, как охарактеризовать то, что он ощутил. Эта неумолимая усталость, которой была пропитана душа Мари, теперь сказывалась на ее свечении. Мари не ответила сразу. Не знала, как описать то, что чувствует, медленно опускаясь на берег рядом с ним. — Больно. Пальцы её дрожали, когда она дотянулась до гладкой поверхности озера. Вода была прохладной, но не пугающей. Она казалась мягкой, как дыхание. Акира сел рядом. Его ноги, столь же нечеловечески стройные и светящиеся, как и всё его существо, бесшумно вошли в воду. Он наблюдал за тем, как лёгкие круги расходятся по глади, словно пытался прочесть в них смысл. —Я не знаю, что значит боль. Но я чувствую, что это что-то важное. Ты звала меня? — Произнёс он. — Почему? Мари слабо улыбнулась. — Потому что никто другой не приходит. Они сидели рядом, ноги в воде, две души — одна созданная из света, другая — из сломанных надежд. И в этой тишине, где звучали только капли, падающие с пальцев, возникла связь. Пока ещё хрупкая, словно лепесток белой лилии, но настоящая. — Значит, ты совсем одна? Как и я? — тихо спросил Акира, чуть наклонив голову, будто это помогло бы ему лучше уловить суть. Его голос был по-прежнему ровным и отрешённым, но в нём уже слышалась осторожная попытка приблизиться, пусть и неосознанная. — Да, — Мари слегка улыбнулась, грустно, но без злобы. — Хотя у меня и есть семья… Иногда я чувствую себя лишней. Знаешь, мой папа сжёг мой рисунок. Он был для меня очень важен. Очень. — Она произнесла это спокойно, почти равнодушно, как будто боль ушла, растворившись в этом тихом мире, где чувства отражались в воде, а воздух был пропитан ничем, кроме слабого света. Акира помолчал. Его золотые глаза дрогнули. В них отразилось что-то тонкое, зыбкое — как рябь на глади. Он слегка наклонился к ней, разглядывая. — Что такое… семья? И папа? И… рисунок? — Слова слетали с его губ неуверенно, как будто он пробовал вкус новых понятий, не зная, с чем их сравнить. Вопросов было слишком много. Он чувствовал это — вихрь непонимания, неуместности. Но в Мари не было раздражения. Лишь мягкое принятие. Она посмотрела на него с нежной, почти сестринской улыбкой. — Семья… — начала она, подбирая слова, как будто собирала тонкие лепестки. — Это те, кто вырастил тебя. Кто должен быть рядом, когда тебе больно. Кто помогает стать собой в этом мире. Для меня семья — это мои мама и папа… даже если они меня не слышат. — Значит, мой создатель — это моя семья… — А рисунок… — она замялась, на секунду опустив взгляд, — это способ сохранить то, что живёт у тебя внутри. Показать, что ты чувствуешь. То, что словами не объяснить. И вдруг, будто вспомнив что-то важное, Мари встала. В её движениях было что-то лёгкое, почти танцующее, как в полусне. Она сделала шаг, и Акира заметил: с каждым её касанием земля под ней начинала светиться мягким жемчужным сиянием, будто душа Мари оставляла за собой дорожку из лунного света. — Смотри, — сказала она, опускаясь на корточки рядом с ним. Её пальцы, тонкие и сияющие, прикоснулись к земле. Из света, что струился изнутри неё, начал возникать узор. Сначала — плавные линии, потом чёткие очертания. И вот перед ними, прямо на поверхности земли, появился портрет — Акира. Его лик, хрупкий и прекрасный, застывший в искрящихся отблесках, будто его выткали из лучей зари. Линии мягко пульсировали, переливались — и вскоре исчезли, как роса под первым солнцем. Акира застыл. Его глаза расширились, и в них впервые появилось настоящее, неподдельное изумление. Он осторожно дотронулся до места, где был рисунок, будто пытаясь поймать остаточное тепло. — Это… я? — выдохнул он. — Это… красиво. Это и есть рисунок? Он молчал ещё долго, глядя на место, где вспыхнул его образ. А потом, впервые в жизни, на его лице что-то изменилось. Не улыбка, не грусть — но что-то, что было близко к человеческой эмоции. — Ты сохранила меня… внутри себя? — прошептал он. Мари тихо кивнула. — Когда ты появился, сперва я испугалась. Мне казалось, что все это мираж, не в самом деле. Что я обманываю себя, чтобы мне просто стало легче. Но когда я ощутила твое присутствие, где-то в глубине души, твое имя, твой образ, стал частью меня. Так что… Я могу сказать, что ты всегда был частью меня. Просто я не знала об этом. Ты стал моим светом тогда, когда всё вокруг было темным. И тогда Акира впервые понял, что значит быть нужным. Акира всё ещё сидел молча, его руки были сложены на коленях, а взгляд устремлён в прозрачную гладь озера. В отблесках воды отражались их силуэты — хрупкие, сияющие, почти нереальные. Он пытался осмыслить: то, что она назвала “семьёй”, “папой”, и особенно — “болью”. Всё это звучало для него чуждо и тяжело, словно неподъёмные камни на дне той самой воды, у которой они сидели. — Мир, откуда ты пришла, — наконец произнёс он, не поворачивая головы, — он… делает больно? Мари посмотрела на него, её лицо тронуло лёгкое удивление. Она прикусила губу и, после паузы, покачала головой. — Нет, — мягко сказала она. — Не весь. Просто… та часть, в которой я жила — она была непростой. Но даже там были светлые моменты. Были. Акира, наконец, посмотрел на неё, и в его золотых глазах отразился интерес — почти детское любопытство, как у того, кто только начал учиться видеть. — Расскажи, — попросил он. — Как это… светлые моменты? Они светятся, как и я? Мари вздохнула, и на её губах заиграла чуть заметная улыбка. У нее появилось ощущение, что она общается с ребенком, но это было даже мило, в какой то мере. Она откинулась назад, опираясь руками о землю, и посмотрела на существо. — Ну… например, когда я была совсем маленькой, мы с мамой лепили пирожки. Она ставила тесто на подоконник, а я, вся в муке, стояла рядом и смеялась. От меня пахло ванилью, а мама говорила, что это запах счастья. Или когда Робби подкидывал меня на качелях так высоко, что казалось — я вот-вот коснусь неба. И ещё — лето… запах травы, щекочущей пятки, шум стрекоз… И кот, который жил по соседству. Он часто приходил есть к нам. Его звали Солнышком… Рыжий, такой, знаешь, словно… Похожий на мой свет. Или на твои глаза… Её голос стал тише, будто она шептала воспоминания прямо в озеро, чтобы они растворились и остались в этой прозрачной воде. — В моем мире не все плохо, правда. Просто… плохое громче. Акира молчал. Но его глаза стали мягче, взгляд — теплее. Он смотрел на Мари, будто изучал её свет не снаружи, а изнутри. И вдруг, сам того не осознавая, он поднял руку и коснулся её плеча. Он ощутил, как важно это могло бы быть для нее. Это было неуверенное движение, осторожное, как у того, кто впервые познаёт прикосновение. Его ладонь была лёгкой, почти невесомой, как дыхание ветра. Мари вздрогнула — не от страха, а от удивления. Она повернулась к нему, встретив его взгляд. — Можно? — спросил он тихо, едва уловимым голосом. Мари не ответила словами. Она лишь сделала шаг ближе, закрыла глаза и медленно обняла его. Акира остался неподвижен — сперва. Но через мгновение он тоже прижал руки к её спине, словно повторяя за ней. Как ребенок, который только учиться говорить и воспринимать этот мир. Это было не совсем умело, немного неловко, но искренне — как всё, что делал Акира. И в этот миг что-то изменилось. Свет Мари вспыхнул ярче — не резко, а будто бы изнутри. Тёплое, золотисто-желтое сияние окутало её фигуру, плавно перетекая на руки Акиры. Он опустил взгляд и впервые увидел, как её душа начинает «расти» — словно раскрывающийся цветок. — Ты… стала ярче, — произнёс он удивлённо. — Почему? Мари прижалась щекой к его плечу. — Я не знаю, Акира. Но теперь я чувствую себя услышанной. По-настоящему. Спасибо тебе. Акира молчал. Но в глубине его глаз, среди бескрайнего золота, вспыхнул первый настоящий отклик. Тонкий, хрупкий, как первый луч рассвета. Он не знал слов для этого чувства. Но вдруг понял, что хочет остаться рядом. На лице существа расцвела теплая улыбка. Но как это бывает, время имеет свойство подбегать к концу. Все когда-то начинается, и всему есть свой конец. Как бы Мари не хотелось покидать этого места, как бы ей не хотелось забыться, и уйти, ей остается ждать только следующего момента сна. — Я чувствую, что мне уже пора. Мое тело хочет проснуться. — Проснуться — это как? — Я попала в этот мир, когда уснула. Для людей сон – это способ уйти в иной мир и отдохнуть от реальности. Но я обещаю вернуться, если ты будешь меня ждать. — Мари сочувственно улыбнулась, нехотя отлипая от невесомых объятий. Теперь ее душа загорелась, как словно никогда она и не была той раненной, измученной девочкой, которая нуждалась в частичке любви. — Подожди, перед тем, как ты уйдешь… Как тебя зовут? — Вспомнил Акира, что так и не узнал имени своей земной гостьи. Мари остановилась на полушаге, её светлые волосы мягко колыхнулись, будто подхваченные невидимым ветерком. Она обернулась — лицо её озаряла тёплая, спокойная улыбка, и в глазах отражалась не печаль, а светлая нежность. — Мари. Зови меня Мари, Акира, — сказала она просто, и в этих словах звучала доверчивость, как в обещании. В её свете появилась лёгкая дрожь — не тревожная, а скорее трепетная, как у свечи, готовой раствориться в утреннем воздухе. Её силуэт начал мерцать, становясь всё прозрачнее, словно она была не из плоти и света, а из воспоминания. Последний взгляд — долгий, полный молчаливой благодарности, и она закрыла глаза, всё ещё улыбаясь. Мари исчезала, не словно угасала, а будто становилась частью всего вокруг — растворяясь в тонкой вибрации света, в дыхании озера, в шорохе тишины. Взметнулись вверх мягкие искры — тёплые, золотистые, и осели невесомо, как снежинки в безветрие. Где она стояла — осталась лишь лёгкая дымка, которая вскоре рассеялась. Акира не пошевелился. Он долго смотрел в ту сторону, где только что была она. Его руки медленно опустились, будто он пытался сохранить в себе её тепло. Душа долго сидела у воды, будто забыв, как двигаться. Его тело оставалось неподвижным, но внутри него что-то колыхалось — не свет, не тьма, а нечто иное, неведомое. Необъяснимое тепло поднималось откуда-то из центра — не от ядра его существа, а из того самого места, которое, как он всегда думал, в нём отсутствует. Сердце. Мари ушла, и с её исчезновением всё вокруг вновь стало прежним — тишина, тень, дыхание мира, разлитое в вечности. Но в нём — уже нет. В том самом месте, где раньше была душа Мари, расцвели бутоны фрезии. Красивые, и завораживающие, словно в первый раз. Цветы, что теперь напоминание чьего-то присутствия, для Акиры стали новым смыслом существования. Раньше он просто был — как свет без формы, как звук без смысла. А теперь… Он знал, что значит чей-то голос. Что значит смотреть на отражение другого — и видеть не себя, а её глаза. Словно его мир, всегда до этого глухо дышавший под толщей вод, вдруг наполнился ветром. Словно внутри него разросся сад, посаженный не им — но оставленный на попечение. Возможно, он пока не понимал всей боли Мари, не понимал, зачем люди держатся за такие вещи, как семья или рисунки. Но теперь знал: они оставляют след. Как её шаги из света. Как её голос в его памяти. Он коснулся ладонью груди — и вздрогнул. Впервые, он почувствовал тепло. Не на уровне физическом, а что-то глубже и сильнее. И вот тогда, в этой новой тишине, он снова поднял голову к небу — без звёзд, без времени. И заговорил: — Я... не понимаю. Почему, когда она коснулась меня — всё изменилось? Почему в её словах было что-то… такое? Мягкое. Живое. Я чувствую, как будто я стал частью чего-то большего. Но что это? Он прикрыл глаза, и внутри вновь всплыло её имя. Мари. Он опустился на колени перед гладью озера, глядя в своё отражение. — Я чувствую, как будто стал частью чего-то большего. Чего-то, что дышит не только во мне. Чего-то, что соединяет… Но что это? — Скажи мне, Создатель… Ты ведь слышишь? — Какова моя цель в этом мире? Для чего мне была дана эта встреча? Почему ты позволил ей прийти — и уйти, оставив меня…? Тишина. Но в этой тишине — присутствие. Как дыхание вечности, растекающееся сквозь ткань времени. — Мне неведомы эмоции, как их знают люди. Но что-то меняется во мне. Я чувствую, хоть и не знаю, как назвать это чувство. Скорее, как… трепет? Как нечто, чего не хватает — и потому оно ценно? “Дитя мое. Мой ребенок света. Ты поймешь все, когда придет время. Продолжай учиться, но помни, что все, что ты делаешь - всегда будет иметь последствия.” — Что такое последствия? — Вопрошает юноша, когда его наконец достиг желанный голос. “Это то, что присуще и людям, и Богам, и Демонам. Это то, что порождают ошибки. Акира, я знаю, что ты будешь много ошибаться в будущем. Это не хорошо, и не плохо. Однако все выборы, которые тебе предстоят в будущем… Взвешивай с умом.” — Последствия… Значит, всё, что я делаю, становится частью чего-то? Даже если я этого не понимаю? Он опустился на колени, дотронувшись до воды, как Мари. Касание вызвало лёгкие круги. Такие же были в ней. В её словах. В её улыбке. Вода… Он ощутил, что хотел бы погрузиться под воду однажды. — Я думал, что всё, что существует, просто есть. Но, выходит, даже дыхание оставляет след… И если я ошибусь — мир изменится? Молчание не ответило, но ему и не нужно было. Он чувствовал, что всё связано. Даже то, что не видно. Даже чувства, которых он не знает по имени. Акира долго сидел у самого края воды, погружённый в молчаливое созерцание. Его пальцы лениво скользили по гладкой поверхности озера, оставляя за собой тонкие, дрожащие круги, которые почему-то не исчезали сразу, словно сами хотели задержаться подольше, как и он. Озеро казалось безмолвным, но Акира чувствовал — оно зовёт. Не громко, не навязчиво, а как будто знает, что он всё равно услышит. Тонкий зов, тихий отклик глубины, с которой не поспоришь. Он почувствовал: пора. Неторопливо поднявшись, он сбросил с плеч лёгкую тунику, позволив воздуху коснуться кожи. Затем шагнул в воду. Она встретила его прохладой — не резкой, а почти ласковой. Словно древняя сущность, озеро обвило его ноги, а потом, медленно, дотронулось до живота, груди, плеч, шеи... дыхание замерло, когда он нырнул, позволив воде принять себя полностью. Все звуки ушли. Осталась только тишина — не пугающая, а первозданная, как внутри яйца перед рождением. Вода обнимала его со всех сторон, и в этом молчании было что-то поистине древнее, как будто сам мир затаил дыхание. И вдруг всё изменилось. В один-единственный миг окружающее пространство рассыпалось. Глубины озера разверзлись перед ним, как портал, и прежняя реальность, с её спокойствием и ясностью, растворилась в ревущем потоке голосов, образов, эмоций, что стремительно ринулись навстречу… Шорох. Шепот. Смех. Плач. Крик. Словно тысяча голосов вспыхнули разом. Они обрушились на него, как буря — яростная, хаотичная, безумная. Они не говорили с ним — они говорили сами по себе, друг с другом, с кем-то невидимым, с миром. Они не ждали ответа. Заполняли созание непорочного существа, пугали, заставляли чувствовать. Я его люблю! Я не могу без него! Он уехал. Я не попрощалась. Мама, не умирай, пожалуйста! Это моя победа! Я сделал это сам! Какая же ты жалкая. Ты все испортила! Я боюсь… я чувствую себя потерянно… Смотри, папа! Смотри, как я нарисовал! Голоса проносились рядом, пронизывали изнутри, словно врывались в каждую клетку. Их было слишком много. Каждая фраза — как вспышка света. Эмоции налетали волнами: радость, что почти обжигала; тоска, что впивалась крюками в сердце; страх, который шевелился в позвоночнике. Акира не знал этих голосов. И всё же они были… настоящими. Живыми. Это были не души, не образы. Это были… люди. Те самые люди, о которых он узнал у Мари. Хотя, он не мог представить человеческий образ в полной мере, каждое чувство, каждый голос, оставлял на нем отпечаток. Они роились путались, перебивали друг друга, врезаясь острыми шипами в самое ядро сознания чистого существа. — Что… это?.. — с трудом подумал он, задыхаясь внутри. — Я не… готов. Тень сомнения нахлынула молодое, неопытное существо, явно не готовое переживать столько новых чувств сразу. Он чувствовал, как сознание трещит. Словно весь этот поток не вмещается в его суть. Он не был создан для такого количества жизни. Но чем больше он находился внутри озера, тем больше эти чувства его звали к себе, манили и окутывали. Оставаться здесь долго… нельзя. С трудом, будто пробираясь сквозь вязкий туман, Акира вынырнул. Он вдохнул так, будто это был его первый вздох в жизни. Легкие горели. Голова звенела. Он дрожал. Долго сидел на берегу, мокрый, скапливая воду в ладонях, как будто хотел убедиться, что она — реальна. Молчал. Но внутри что-то уже изменилось. — Озеро… — прошептал он, глядя на него, — ты соединяешь два мира? Он вспомнил слова Создателя. «Продолжай учиться, но помни, что все, что ты делаешь - всегда будет иметь последствия.» И он понял: это тоже был урок. Сколько еще неизвестного его ожидает в глубинах абсолютно пустого мира? Сколько опасности? Эмоции, что он пережил там, были чужими — но теперь и немного его. Он прикоснулся к человечности не только через Мари. А через боль, радость, смех и слёзы тысяч лиц, которых никогда не видел. И, возможно, никогда не увидит. В этой кромешной пустоте, Акира провел остаток то ли ночи, то ли дня… Время в его мире текло неопределенно. Никогда не было ясно, сколько времени проходит здесь, где начинается день, когда заканчивается, и заканчивается ли вообще… Бесконечное пространство без конца и края. Вне времени, без размера, без начала и конца. Мысли существа теперь занимали воспоминания о новой гостье. Ему все еще было интересно: что же за мука, в которой она была в детстве, о каких вещах она рассказывала с улыбкой на лице, и что есть особенного в этом мире — мире людей, о котором столько интересного ему предстоит узнать. И почему… Почему Создатель, Отец, Безымянный Бог, или тот, кто даже не представился своему созданию, хочет, чтобы Акира учился? В чем предстоит конечная цель его учений? В чем смысл его ошибок, в чем смысл хороших и плохих поступков? А что есть хорошо, а что есть плохо? Для Акиры эта грань была настолько же размытой, как волны, покачивающиеся в озере...