Акира: Дитя света

То, что было ценно для Акиры - потеряло свой свет. Угасло, забылось, растворилось в небытие. В мире людей для понятия смерти есть столько метафор, способов изменить это понятие, сделать его мягче, менее болезненным, но как бы человечество не пыталось скрыть факт смертности и бесконечного круга жизни, даже в мире Богов и в мире Демонов существуют все те же законы жизни. Иначе как если не будет начала, и конец будет непостижим. Цветок, который расцвел с рождением Акиры сегодня угас. И хотя фрезии цвели в саду, даже не пошатнувшись, белая лилия, что символизировала начало начал, и невинность чистой души Акиры, теперь увяла. Увидев эту картину, Акира бросился к цветку, словно пытаясь спасти его собственной энергией, собственными объятиями, но все было тщетно. То, чему суждено умереть — умрет, и больше никогда не вернется. С золотых глаз полилась первая слезинка, упав на белоснежные колени существа. — Не исчезай, пожалуйста… Ты мне очень важен… Я обещаю, что буду заботиться о тебе… — Будто сам с собой разговаривал Акира, пока голос его, прекрасный, как ангельское пение, разносилось эхом по миру. Слёз стало больше. Что же это? Почему же ему так… жаль? Слёзы пошли нескончаемым потоком. Они не были похожи на человеческие — больше на жидкий свет, что стекал с его щёк и исчезал, касаясь земли. Он плакал без звука, как будто боялся спугнуть последнюю ноту присутствия, хранившуюся в воздухе. Но вскоре даже молчание не выдержало — в мир вырвался тихий, срывающийся всхлип, и вместе с ним — стон, полный нежности и потерь. Акира опустился на колени. Ладони сжаты, как в молитве, как в мольбе. — Скажи мне… Создатель… если Ты слышишь… Как вернуть мой цветочек? Как вернуть его? Я... — его голос сорвался, будто запнулся о собственное бессилие. “Знаешь ли ты, Акира, где кончается жизнь?” Акира впервые ощутил едва уловимое прикосновение к своим волосам — нежное, почти воздушное, как дыхание ветра сквозь сон. Вокруг него царила тьма, плотная и мягкая, но не пугающая. Он не видел ничего, лишь на мгновение перед его внутренним взором вспыхнул силуэт — неясный, размытый, будто вырезанный из света и тени одновременно. Голос прозвучал не громко, но внутри отозвался как зов сердца. Акира не мог разглядеть, кто обращался к нему, но всей своей сущностью знал — это был Тот, Кто сотворил его. Прикосновение ладони к его голове несло в себе нечто большее, чем просто жест. Это было благословение. Оно ощущалось как признание. Как долгое ожидание чего-то, как долгий поиск потерянной вещи и момент, когда ты наконец-то находишь то, чего искал все это время. И в тот миг Акира почувствовал себя ребёнком, впервые открывающим глаза и видящим лицо матери. Это было чувство родства, необъяснимое, древнее…Первородное и естественное. “Где же, Создатель?” — Прищурившись, он поднимает взгляд на высокую фигуру, залитую ярким небесно-голубым свечением. Под мантией не было видно ни лица, ни деталей рядом стоящего Божества, но он смог разглядеть мягкую улыбку. Длинные волосы, спадающие с плечей Божества волочились по полу. Акира был похож на того, кем он был создан. “Там, где душа исчерпала свой свет. Всё, что рождено — должно когда-нибудь угаснуть. Даже звёзды, даже Боги. Жизнь — это не вечность, а путь, что имеет форму круга: начало, расцвет, угасание… и тишина. Запомни, Акира, вечным бывает только сам Путь, но не те, кто по нему идут.” Светлый образ Божества, что озарил всё вокруг своим присутствием, исчез так же тихо, как и явился — без грома, без слов, оставив после себя только тонкое послевкусие света, как от последнего солнечного луча на горизонте перед долгой ночью. Акира все еще отдаленно ощущал его присутствие, но теперь где-то глубже. Теперь все понятно. Цикл жизни и смерти - нещадный, жестокий, непобедимый даже перед силами Бога. Если однажды прервать его, возвратить ничего больше невозможно. И пришло смирение. Убаюкивающее смирение, которое отдавалось горечью в горле после утраты, но такое, с приходом которого, Акира смог наконец-то унять поток золотистых слез. Нельзя сказать наверняка, стало ему легче пережить утрату, или нет. Но вот, что случилось точно: он получил свой первый урок. Урок о жизни и смерти. “Исчезну ли когда-нибудь… и я?” — Молчаливый вопрос раздался эхом в сознании души, которая снова осталась наедине с собой. В те редкие дни, когда Мари чувствовала себя по-настоящему хорошо, она всегда возвращалась в своё тайное место. Удивительно, но за несколько лет жизни в этой глуши родители так и не узнали о маленьком домике на дереве, который она собственноручно построила в глубине леса. Мари была изобретательной, свободолюбивой девочкой, и её жажда жизни всегда отличалась особенной силой: как бы сильно её ни ломала реальность, она упорно сжимала в ладони свой внутренний огонь — и не позволяла ему угаснуть, продолжая верить в лучшее. В то утро, сразу после пробуждения от сладкого сна, в котором Акира впервые поделился с ней светом, она проснулась по-настоящему отдохнувшей. Казалось, она выспалась за все бессонные ночи сразу, будто бы тело наконец отпустило накопившуюся усталость. Даже родители в тот день не могли испортить её настроение. С первой же минуты, стоило только открыть глаза, она поняла: сегодня ей нужно вернуться туда, где ей спокойно. В её собственный уголок тишины и света. Сомнений больше не было: то, что произошло с ней — правда, и существо которое звало ее действительно существует. По правде говоря, просыпаться ото сна ей вовсе не хотелось. Казалось, будто в реальности минула лишь пара мгновений, а внутри неё прошла целая вечность.И всё же, как бы душа ни цеплялась за тот свет, тело не позволило остаться там дольше. Скрывшись в лесном домике, в котором она находила утешение, и даже натаскала туда каких то своих любимых плюшевых игрушек, рисунков и любимых красок, она ощутила спокойствие. Даже осознание того, что когда она вернется, снова будут вопросы, где она пропадала, ее не волновало. Сквозь щели пробивался солнечный свет. Он падал на пол, касался её ног, и Мари позволила себе на миг почувствовать себя в безопасности. Здесь никто не кричал. Никто не ломал её хрупкий мир. Она села в угол, обняв колени, и посмотрела в окно. Листья качались от ветра, птицы перекликались в кронах, а в груди, будто бы сама собой, зазвучала мелодия. Не слова, а ощущение… Тихий мотив, родившийся из света, что она видела во сне. Может, Акира и не пел, но он оставил в ней что-то похожее на песню. Мари осторожно начала напевать. Голос был тихим, но живым. В этой тихой песне она оставила все свои чувства. И с каждым тоном, казалось, она снова приближалась к тому миру — к золотому свету, к озеру, к тому, кто впервые назвал её важной. Ей подумалось: “Если есть что-то в этом мире, чему я могла бы научить тебя, Акира. Ах, как бы мне хотелось отблагодарить тебя за то, что ты сделал для меня…Даже если ты всего лишь рождение моей фантазии, мой детский бред, если я увижу тебя снова… Я обязательно спою и для тебя. Расскажу о своих любимых стихах, книгах, расскажу о воспоминаниях, которые грели мою душу. Почему-то я ощущаю, что тебе это также важно, как и для меня… Правда, Акира?” Томный вздох сорвался с губ Мари и затерялся в тишине лесного домика. Она зажигает свечку, которую купила еще в городе. Для нее эта свеча была очень важной. Это был подарок Робби. До 12 лет, они с Робби часто виделись. Можно сказать, каждые выходные они проводили вместе. Прогулки по городу, кафе, когда еще была возможность тратить больше денег, и не приходилось сильно экономить. Эту свечу, которая пахла ароматом яблока и корицы, Робби выбрал неспроста. Помнится, что он ассоциировал Мари с яблочком, потому что от нее всегда приятно и свежо пахло. Несмотря на то, что их дружба походила на детскую первую влюбленность, ни Робби, ни Мари, не воспринимали это так. По крайней мере… Ей казалось так. Хотя Робби и проявлял много внимания к ней, у него также были и другие подруги, поэтому считать, что он мог в нее влюбиться, как казалось Мари, повода не было. Теперь, в этом лесном укрытии, сидя на деревянном полу, окружённая старыми рисунками, плюшевыми игрушками и запахом свечи, она почувствовала себя спокойно. Пламя слегка дрожало, будто от дыхания ветра, пробравшегося в щель между досок. Впервые за долгое время, ей не нужно было ничего объяснять, ни перед кем оправдываться. Здесь был её мир, тёплый и живой, и память о тех, кто был рядом когда-то. И смотря на маленький, танцующий огонек, Мари вспомнила. Наконец-то вспомнила… Их последнюю встречу. — Робби, прости, что не предупредила, что опоздаю. Ты же знаешь, автобус задержался, и… — Мари торопливо сняла осеннюю куртку, стараясь выдавить из себя улыбку. Её голос дрожал, хоть она и пыталась говорить буднично. Косичка аккуратно лежала на плече, перехваченная нежно-голубой резинкой — тем самым оттенком, что она так сильно любила.. Робби обернулся навстречу. Он улыбнулся тепло, немного застенчиво, и помог ей повесить куртку на стул. В его движениях было что-то старшее, чуть взрослее, чем прежде. Он словно сам не заметил, как вырос. Хотя, они и видятся раз в неделю, сегодня эта разница для Мари была более заметной. — Всё в порядке, не волнуйся. Ты хорошо добралась? — Его голос был чуть мягче обычного. — Сегодня дождь... Родители переживали, что ты промокнешь. Я взял зонт. Вдруг ты опять без него. — Спасибо, — тихо сказала Мари, опускаясь на стул. Это кафе они знали давно. Потёртые деревянные столы, лампы с тканевыми абажурами, винтажный музыкальный автомат в углу. Всё здесь дышало спокойствием. Сюда редко кто заходил — особенно в такую сырую, промозглую субботу. — Ты… поговорить хотела о чём-то, да? — Робби почесал затылок, будто нервно подбирая слова. Его взгляд чуть дрогнул. — Я немного… волнуюсь. Он опустил глаза, его правая рука оставалась в кармане. Мари заметила — сжимал что-то, что, возможно, хотел ей отдать. Что-то важное. Но не сейчас. — А… да… — она сглотнула. — Давай сначала закажем что-нибудь? Я замёрзла с дороги, если честно… Она старалась говорить непринуждённо, но голос выдал напряжение. Внутри у неё словно клубок. Мари всегда тяжело давались прощания. Робби быстро кивнул. — Конечно. Тебе как всегда? Латте с клубничным сиропом? — Да. Как обычно. Спасибо тебе, Робби. Он встал и пошёл к стойке. А она осталась — наедине с лёгким дрожанием в пальцах и фоновым джазом из старых колонок. Смотрела, как по окну катятся капли дождя, и пыталась не думать о том, что сейчас произойдёт. Вернувшись, Робби поставил перед ней чашку, и сел напротив. — Вот. Твоя любимая. С пенкой. — Он улыбнулся, но в его глазах было больше вопросов, чем шутки. — Ты не просто так пришла, Мари… Я это вижу. Она посмотрела на него. Долго. Молча. Будто собиралась с духом. — Я скоро уезжаю, — сказала наконец. Голос звучал спокойно, но в этом спокойствии была тишина штиля перед бурей. — Мы в долгах. Нам пришлось продать… эта квартиру. Все произошло так быстро, что я даже не успела… Среагировать. Робби застыл. Несколько секунд он просто смотрел на неё, не мигая. Будто не верил. Будто всё в нём замерло. — Куда? — спросил тихо. — Далеко. В дом за городом… Снова тишина. Она слышала, как он глубоко вдохнул. Как будто проглотил то, что хотел сказать. Вместо этого он отвёл взгляд и посмотрел в окно, на улицу, на чужой дождь. — Я… думал, ты… — он запнулся, вернулся глазами к ней. — Прости. Глупо. Неважно. Мари склонила голову набок. Её голос стал мягким. — Что? Он качнул головой, не отвечая. Подарок, что прятался в кармане, теперь совсем забылся для Робби. Все, чего он теперь хотел — это обнять Мари и никогда не отпускать. — Просто… — сказал он, еле слышно, — мне показалось, ты хотела сказать что-то другое. Она отвела взгляд. — Мне жаль. Правда. Но я не могла не прийти… Не сказать тебе лично… Ты знаешь, Робби. Я буду по тебе скучать. Я надеюсь Робби молчал. Только кивнул. Лицо оставалось спокойным, но в его тишине была та самая взрослая печаль, которую так редко увидишь в мальчике тринадцати лет. В этом кафе, среди запаха кофе и старых песен, они оба впервые поняли: детство заканчивается не тогда, когда ты вырастаешь. А тогда, когда что-то становится невозвратным. Мари обхватила ладонями чашку. Её дыхание смешивалось с паром от латте, и всё внутри будто просило не говорить больше ни слова. Но надо. — Спасибо, что пришёл, Робби. Спасибо, что всегда… был рядом. Я не знаю, как бы справлялась без тебя. Правда. Робби чуть улыбнулся. Глаза блестели, но в этот раз, это не было просто игрой света. — Ну что ты… — выдохнул он. — Ты же моя подруга. Самая настоящая. Он замолчал на миг, собираясь с духом. Затем, чуть сев ровнее, будто стараясь запомниться ей именно таким — немного взрослым, немного сильным, — тихо сказал: — Я буду приезжать. Когда смогу. И я буду ждать… нашей следующей встречи. Всегда. Ты же не забудешь меня, да? Мари покачала головой. — Никогда. Я… я буду писать тебе письма. Часто. Почти как в детстве, помнишь? — она усмехнулась, хотя голос предательски дрогнул. — Может, даже стану хорошим писателем. А ты будешь первым, кто будет читать мои истории. Напишу когда-нибудь историю… О мальчике, из моих снов. Возможно, им будешь ты. Роби оробел, а щеки его зарумянились. Неловко. Не вовремя все это как-то. — А я буду хранить каждое письмо. — Обещаешь? — Спросила девочка, устремив взгляд прямо в чернильные глаза своего друга. — Обещаю, — кивнул Робби. — Обещаю не забыть даже одной строчки. Мари прижала руку к груди и кивнула в ответ, будто печатала это обещание внутри себя, в самое сердце. Мягкое как плед ощущение, будто бы каждая твоя часть тела окоченела, снова вернулось.Они просто сидели, глядя друг на друга, понимая, что прощание уже случилось. Осталось только принять. За окном всё так же тихо шел дождь. Давящее чувство расползалось лозой, оплетая душу мальчика, который так и не смог проронить слов, которые собирался еще 10 минут назад. Не нужно. Не стоит. Это усугубит ситуацию. Сделает ее еще более неловкой, ужасно смущающей, неприятной. Он не хотел запомнится в глазах подруги, как жалкий человек. В тишине последнего воспоминания, в сердце Райхарт закрались сожаления. О том, что она ничего не объяснила нормально. Что слишком сильно надеялась, что создала иллюзию, будто бы ничего не изменится. Что оставила Робби. Одного. Со своими нераскрытыми чувствами и словами, которые он так и не проронил. В успокаивающей атмосфере леса, в старом, сыром от постоянных дождей домике, Мари нашла утешение. Пусть их последняя встреча пахла недосказанностью, нераскрытыми чувствами и веяла прощальной, тоскливой мелодией, в нем она запомнил образ Робби. Мальчика с черными волосами, которые немного завивались на дождливую погоду, почти чернильными глазами, которые всегда напоминали Райхарт две пуговки, и едва ли заметную родинку с левой стороны под губой. У Робби был изящный нос с маленькой горбинкой, тонкие от природы брови, а нижняя губа была немного пухлее верхней. Она помнит его с самого детства, но с годами, юноша все больше стал походить на красивого, молодого парня, внешность которого раскрывалась с каждым годом, как цветок кактуса, которому нужно время, чтобы показать себя во всей его красе. “Интересно, как ты выглядишь сейчас?” Робби было уже 16 лет. Он всегда мечтал стать журналистом, брать интервью у знаменитостей, или расследовать дела с детективами, оставляя в фотографиях отголоски событий прошлого. Создавать памятные моменты, запечатлеть их на камере, запечатывая их в истории, может быть не всего человечества, но по крайней мере, его части. От природы добрый, иногда заносчивый и хаотичный в своих идеях, Робби… Был уникальным для Мари. Хотя, она не исключает, что ее восприятие всегда отличалось, просто потому, что он был ее лучшим другом. Из воспоминаний ее вырвал внезапный шум. Испугавшись, девочка обернулась по сторонам, пытаясь понять источник этого скрежета. Больше всего она боялась, что это кто-то из ее семьи, но она успокоилась, когда поняла, что это всего-навсего дикая кошка. В этом лесу водились дикие кошки, и с ними нужно было вести себя осторожно. Никогда не знаешь, как животное будет настроено к тебе. Но девочка не боялась, напротив, животные тянулись к ней, любили ее, не вредили. Она вспомнила, что когда уходила из дома, захватила завтра с собой. Это был быстро сделанный бутерброд с ветчиной, которая завалялась в углу холодильника. “Что ж, котенок, видимо, мы оба голодны?” Она аккуратно спустилась вниз, стараясь не испугать животное, держа в руках кусочек ветчины. Для себя она оставила хлеб, совсем не волнуясь о том, будет ли этого достаточно для ее завтрака. Животное отнеслось к движениям девочки с опаской, держа довольно большую дистанцию. Но оно не выглядело враждебно. На вид, это был полосатый котенок около 6-ти месяцев, который явно искал место, где может поесть и вздремнуть. Поманив кусочком ветчины, Мари приблизилась к животному, которое понемногу пятилось назад. Она оставила лакомый кусочек мяса на коряге, и снова скрылась в тени домика, позволив котенку принюхаться к его “добыче”. В руках ее все еще был ломтик хлеба, поэтому присев на корни дерева рядом с лестницей, которая вела к укрытию, она принялась жевать не первой свежести хлеб. Животное понемногу стало приближаться, теперь уже уплетая лакомство, острыми зубами пронизывая ароматную ветчину. Судя по всему, котенок принял такое “подношение”, потому что как только он доел, он облизался, мягкой лапкой вытирая мордашку, и присел на место, где раньше была его еда, не сдвигаясь с места. От этой картины, на лице Райхарт расплылась улыбка. До чего же милый котенок…Этот день обещал быть хорошим. По крайней мере, солнце, которое приветливо пробиралось сквозь ветки деревьев, словно луч надежды, говорило о том, что все будет в порядке. Впервые за долгое время, Мари задумалась, что если бы она всегда жила так, она была бы счастливее. — Тебе понравилось? Хочешь, я буду приносить тебе поесть иногда? Человеческий язык животному был непонятен. Но словно догадываясь о том, что сказала девочка, он наклонил голову влево, рассматривая новую, странно доброжелательную подругу. Сколько времени прошло с тех пор, как Мари ушла в лес, — одному лишь Богу ведомо. Но свет медленно тускнел, день выдыхался, словно уставал жить, и небо уже начинало окрашиваться в оттенки приглушённого золота. Мари всё чаще бросала тревожные взгляды сквозь листву — солнце клонилось к горизонту, а ей всё ещё предстоял путь обратно. Она беспокоилась: успеет ли вернуться до того, как сумерки окончательно накроют эту часть леса. Возвращаться домой поздно было равно самоубийству. Мари оглянулась на свой тайный домик и на мгновение задержала взгляд на диком коте, что притаился в углу, лениво наблюдая за ней с полуопущенными веками. — До скорого, мой новый друг, — тихо сказала она, не ожидая ответа, и развернулась. Лестницу она ловко спрятала за веткой, проверила, не осталось ли чего-то из вещей, и направилась к тропинке, ведущей обратно — туда, где не ждала ничего хорошего. В животе неприятно сжалось от предчувствия, но она заставила себя идти вперёд. Дверь дома скрипнула, как старое, растрескавшееся дерево. Мари переступила порог, стараясь ступать тихо — будто это могло изменить хоть что-то. Воздух в доме был спертым, и каким-то липким, будто бы стены знали, что случится, и ждали этого момента. Ощущение тревоги нарастало с каждым проделанным с трудом шагом. — Ну наконец, — прозвучал голос матери. Холодный. Слишком спокойный, чтобы быть настоящим. Мари замерла в коридоре. Из гостиной доносилось шуршание бумаги. И следом — её голос. Зачитывающий. Мерзкий и отталкивающий. Наигранный, как будто бы она читала сюжет очень плохой театральной пьесы. — «Робби, я всё чаще думаю, как же было бы здорово просто исчезнуть. Иногда мне кажется, что если бы я умерла — никто бы даже не заметил...» Как мило. Как поэтично. Какая драма. — Драматически, громко и выразительно читала мать, которая, казалось, едва ли произносила эти слова четко, от количества алкоголя, в котором она ежедневно утопала. Мари похолодела. Она бросилась в гостинную, поняв, что сейчас происходит. Нет. Нет, нет, нет… НЕТ. На полу — её письма. Мятые, раскрытые, растоптанные. Мать сидела в кресле, держа в руках очередной листок, как будто это не её дочь написала эти слова, а какая-то глупая книжная героиня. Отец стоял у стены. Лицо его было каменным, но в глазах уже клокотал гнев. — Где ты это взяла?! — голос Мари сорвался, едва ли не хрипом. Она тут же принялась собирать разбросанные листы, словно хваталась за последние клочки того, что ей было важно. — Ах, ты забыла закрыть кладовку. Случайность? Или ты настолько наивна, что думаешь, мы никогда ничего не узнаем? Не узнаем, что наша маленькая дрянь, решит полезть туда, куда не нужно! — Это были мои письма! Это личное… То, что вы обещали отправить, но солгали мне!... — Личное? — женщина рассмеялась, мерзко, протяжно, в самое лицо. В нос ударил мерзкий запах перегара. — Ты, видимо, вообразила, что ты сильно взрослая, раз такие письма строчишь. Бежать она, видите ли, хочет. Умереть. Влюблённая дрянь. Ты хоть понимаешь, что с тобой бы было, если бы мы тебя не изолировали? Принесла бы нам свое отродье в 16, и думай, что с тобой делать потом! Мари шагнула назад. Всё внутри неё перевернулось. Эти люди — не её семья. Они смотрели на неё, но в их лицах не было ничего родного. Только злость, презрение, уродливое удовлетворение. Лица искажались, будто в бреду. Чудовища. — Замолчи… — прошептала она. — Что ты сказала?! — мисс Райхарт резко поднялась. — Тебе ещё повезло, что я не отправила тебя в интернат для проблемных! А ты тут выставляешь нас мучителями! Жалуется она, боже мой! Все, что ты создаешь — это проблемы. Ты понимаешь, как много денег я потратила на твое воспитание? Все, чтобы доченька училась в хорошей школе. Все, чтобы доченька ходила по кафе, позволяла себе красивую одежду. Где теперь это все?! Это все твоя вина. Отец сделал шаг вперёд. Молчал. Гневался. Губы сжаты в тонкую линию. Мари не выдержала. Громко всхлипнула. Слёзы прорвались наружу — не от слабости, от невозможности больше держать всё в себе. Больше не было сил держать накопленные чувства внутри. — Ты… ты читаешь это вслух, как будто это шутка! Мои чувства… Мои чувства — настоящие! Я действительно хотела исчезнуть! Я хотела, чтобы хоть кто-то понял… Хоть кто-то… — Всхлип за всхлипом вырывался после каждого трудно сказанного слова. — О, так мы теперь должны ещё и извиняться, да? — Прошипела мать и, не сдержавшись, ударила. Быстро. Сильно. Как будто давно хотела. Она никогда не била Мари. Только отец был тем, кто всегда срывается на нее. Удар отозвался гулом в голове. Мари пошатнулась, больно схватившись за место удара. Она попала по виску, оставив на месте удара не синяк, но жгучее осознание: Их больше нет. Те люди, которых она изо всех сил оправдывала, теперь просто жалкая подмена, фальшивая подделка. Иллюзия родителей. Образы мисс и мистера Райхарт исказились, а на месте их теперь стояли жуткие, перетекающие из одной формы, в другую, чудовища, с глазами, налитыми кровью. — Я ненавижу вас. Я ненавижу всех вас. — Прошипела Мари. Наконец-то. Она сказала это им в лицо. Теперь ей не были страшны ни последствия, ни то, выживет ли она вообще. От разъяренного отца теперь нужно было просто бежать. Все, что она ощутила, споткнувшись о ступеньку, когда выбегала из комнаты, это резкий удар после, размытый скрипучий голос, и холодные, бесчувственные руки на своей шее. Сознание понемногу покидало девочку. “Наконец-то. Я смогу отдохнуть…” Темнота не была страшной. Она была… мягкой. Как теплая, окутывающая все существо, вода. Всё тускнело, звуки растворялись, сердце замирало. И вдруг — нечто дрогнуло. Как искра в сгущающейся пустоте. Словно внутри неё было нечто, что не желало угасать. Душа. Мари ощущала себя странно: невесомо, будто её уносило ветром. Она не знала, умерла ли. Но тело больше не болело. Больше не было крика, боли, ни чьих рук. Только тишина. Густая, непробудная, уводящая куда-то далеко, в глубины ее сознания. Последняя мысль, не дававшая ей попрощаться с телом, крик, мольба, истинное желание, пронеслась в ее голове эхом: “Акира… Акира. Не покидай меня…” В том месте, где время текло по-другому, а границы мира были размыты, всё дышало мягким серебряным светом. В этой туманной дали, пропитанной безмятежностью, стоял он, устремив взгляд в сторону девочки, словно все это время ожидал ее прибытия. В руках его, озаренных светом, он держал какой-то предмет. Маленький, едва ли заметный колокольчик на подвеске. Зов Мари породил что-то абсолютно новое в этом темном мире снов. Поле альстрометрий, которое густо разрослось, заполнило большую часть места, которое Акира успел охарактеризовать Садом воспоминаний. Среди этих астрометрий, только одна расцвела золотым свечением. Сраженный любопытством, Акира подошел к бутону, рассматривая порождение божественой силы. Внутри лежал колокольчик, дотронувшись к которому, он разделился надвое, создавая точнейшую копию в его руке. Он ощутил, что этот колокольчик — символ. Символ… — Помощи. — С его губ сорвалось это слово совершенно неосознанно, неподконтрольно. Но он почему-то знал, что как только он обернется, та, кому принадлежит эта вещь — появится. Тусклый желтоватый свет души Мари едва-ли выделялся на фоне цветов. Ее душа, казалось, вот-вот погаснет, рассыпется, как фарфор. Даже не смотря на то, что Акира не способен увидеть человеческой оболочки Мари, он уже мог предположить, что она борется за свою жизнь изо всех сил. Он знал это ощущение. Лилия, которая однажды затихла у него в ладонях, мигнув на прощание, была точно такой же — колеблющейся, неуверенной, но отчаянно цепляющейся за жизнь. И это чувство возвращалось вновь, и теперь оно исходило от Мари. Колокольчик, подаренный бутоном, всё ещё лежал в его ладонях. Тёплый, с мягким звоном, словно зовущий. Он будто направлял его, тянул вперёд, вглубь, туда, где слабел её свет. Последовав собственным чувствам, честный сам с собой, Акира направился к девочке, и срываясь на бег, он оставлял все большее количество лунных следов за собой. Мари упала наземь. Холодно. Она впервые ощутила в этом месте не тепло, а холод. Даже ее собственный свет не мог ее согреть. Существо впервые ощутило настоящее беспокойство кинувшись на помощь. — Мари…! Мари, у тебя все в порядке? — Хотя, он и знал ответ на этот вопрос, Акира почувствовал, что этот вопрос будет сейчас кстати. В его голосе чувствовалась тревога. Когда ее не было, он снова ненадолго погружался в Озеро Сознания, чтобы научится большему. Ему хотелось понять Мари. Понять, что значит боль, что значит счастье, и как вести себя в обоих случаях. Подняв усталую голову, Мари улыбнулась. Акира отозвался… Он рядом. Она жива. И пока он жива, она будет ценить моменты маленького побега, где она наконец-то может побыть собой. — Знаешь, – отозвался мягкий голос девочки, — Когда я вернулась домой, я постоянно думала. Как много сожалений в моей жизни, и как много вещей я сделала неверно. Ты знаешь, Акира. Я прожила недолгую жизнь. Голос Мари дрожал, как осиновый лист. То ли от холода, то ли от ощущения тревоги, которое не уходило никуда. То ли даже ее душа больше не справляется. — Мне всего пятнадцать. В мире людей… это ещё ребёнок. Прямо как ты, Акира. Ты ведь тоже появился недавно, да? Существо внимательно слушало ее, присев рядом, и обняло свои колени. Он не перебивал, только слушал — всем существом внимая в слова девочки. — Значит, тебе больно с самого детства? — Совсем нет. Это происходит только три года. С тех самых пор, как мы переехали. Но ты знаешь, я поняла кое-что. Я поняла, зачем я встретила тебя. — Душа Мари содрогнулась. Акира замер на миг. — Почему же? — Наконец-то отозвался голос. — Потому что для меня… скоро наступит конец. — Не говори так, — прошептал он резко, и впервые в его голосе прозвучала не просто забота, но твёрдость, почти отчаяние. — Твоя душа хочет жить. Я чувствую это. Чувствуешь? — Он взял её за руку и положил себе на грудь, в ту точку, где у людей должно биться сердце. — Вот здесь. Твоя душа светится сильнее, если ты рядом со мной. Возможно, Божество дало мне тебя, чтобы я понял суть людских страданий и научился помогать им... А я нужен тебе… чтобы ты жила. Если когда-то ты усомнишься, зачем тебе жить, вспомни, как светилась твоя душа в самые приятные моменты твоей жизни. Мари расплакалась. Никто и никогда не говорил ей таких слов. — Почему ты хочешь… чтобы я жила, Акира? — Потому что сегодня я нашел это. — Он протянул ей колокольчик, дарованный бутоном альстрометрии. — Ты звала меня. И цветок дал мне это. — Значит… Если я позову тебя снова, мы встретимся, Акира? — Кто знает… — Существо посмотрело на колокольчик снова, заметив маленькую золотую веревку. Он надел колокольчик ей на шею, аккуратно, словно это было нечто священное, а второй оставил для себя. Маленький звон отозвался в пространстве, будто утвердительно. — А этот для меня, — добавил Акира, коснувшись второго, который оставил себе. Они теперь были связаны. Связаны настолько, насколько вообще возможно связать две души. Мари бы разрыдалась от счастья, если бы могла. Теперь, согретая чувствами, Райхарт была снова спасена. — Когда я была маленькой, — девочка взяла Акиру за руку и легла в мягкую траву, потянув его за собой, — Робби и я часто лежали на земле и смотрели на звезды. Ночное небо их мира было пустым, без звёзд, только слабое мерцание светящихся лепестков в воздухе напоминало о далёких созвездиях. Ветерок лениво колыхал высокую траву, и она шуршала, напоминая тихий шепот. — Тут их нет. Но они мерцали так же красиво, как твои цветы. Представь, что маленькие мерцающие точки разбросаны по небу. Небо… это как то, на чём мы стоим, только наоборот. Небо недосягаемое, его нельзя коснуться руками. Акира, лежа рядом, тихо кивнул, не отпуская её ладони. — Должно быть, это очень красиво… Хотел бы и я увидеть небо. Мари посмотрела на него с лёгкой улыбкой, её голос стал тише, почти шепчущий. — Иногда я сожалею, что ты не в реальности. Знаешь, я бы показала тебе многое. Звезды даже умеют падать! Представляешь? — А её можно поймать? — Поинтересовался Акира, поглядывая на гостью, затем поднял взгляд в пустоту над собой, будто пытаясь представить то самое небо. — Наверняка нет… Звезды очень большие. Просто они так далеко от нас, что до них дотянуться невозможно… Она сделала паузу, а потом, повернув голову к нему, добавила с лёгкой грустью и нежностью: — Ты похож на звезду, Акира. — Ты правда думаешь, что мы похожи? Почему? — Ты тоже светишься, у тебя светлая душа, и ты такой же нереальный. — Мари засмеялась, и её голос прозвучал особенно звонко и чисто в тишине вокруг, как колокольчик на ветру. Лепестки альстрометрии дрогнули, будто отозвались на её смех. — Звезды… звучат так знакомо для меня. Будто бы я что-то знаю об этом, но пока не могу тебе рассказать, — задумался Акира, глядя ввысь, где не было ни луны, ни облаков, только прозрачная тьма. — Может быть, я права, и ты тоже звезда, Акира? — Она снова хихикнула и провела рукой по своим волосам, ловко поправив непослушную прядь, что упала ей на лоб. — Не знаю… Я не знаю своего происхождения и своего создателя. Тот, кто меня создал, даже не говорит своего имени, — произнёс он с лёгкой ноткой растерянности. Мари на секунду задумалась, её взгляд стал серьёзным. — Вот как… В мире людей имя значит многое. То, как тебя назвали при рождении, определяет твоё будущее. Вот моё имя, например, значит “любимая”. Только вот… ха-ха, что-то явно пошло не так в моей жизни, правда? Она попыталась улыбнуться, но в её глазах блеснула тень боли. — Любить… — Акира замолчал, будто пытаясь нащупать смысл в этом слове. — Каково это? — Это… как будто бы ты боишься потерять кого-то. Это постоянное желание находиться рядом. Это забота, чувство безопасности, искренность и доверие. Я так вижу это чувство. — Но люди — очень странные существа, Акира. Многие из нас не умеют любить. Кто-то притворяется, что любит, а потом ранит. Кто-то любит до самого конца своей жизни. — Значит, люди проживают эмоции по-разному? Вот как… Как это тяжело, на самом деле, — Акира говорил тише, с оттенком растерянности и сострадания. — Да… Даже самим людям порой очень сложно понять друг друга. Поэтому они ссорятся, дерутся, ранят сердца, убивают… — Люди убивают? — Он искренне был удивлён, и голос существа дрогнул. — Да. Они бывают очень жестокими. Акира немного отвернулся, будто пытаясь осмыслить услышанное. — Но почему? Разве цикл жизни… можно нарушать самостоятельно? — Нельзя. Но, увы, мы очень упрямые и эгоистичные существа, — ответила Мари, глядя куда-то вдаль, где не было горизонта. — Но есть и кое-что, что я люблю в людях. Они бывают заботливыми без каких-либо причин. Они ошибаются, но исправляют свои ошибки. Они благодарят, приносят чай, когда ты болеешь. Они делятся прекрасным, поют песни тем, кого любят, пишут стихи, дарят цветы, проводят вместе время, когда очень грустно… Она опустила взгляд, а голос стал тише и теплее. — В этом… они напоминают тебя. С момента нашей последней встречи ты уже многому научился. — Спасибо… — Акира впервые проронил слова благодарности, слегка улыбнувшись. В его голосе была первородная искренность. — Тебе спасибо. Ты даже больше человек, Акира, чем тебе кажется. Мари лежала в траве, всё ещё держась за руку Акиры, будто боялась, что если отпустит — он исчезнет. Глаза её начали закрываться — не от усталости, а от какого-то сладкого, но тревожного чувства, словно сама ночь убаюкивала её, нашёптывая неведомые сны. — Мне бы хотелось остаться здесь подольше… — прошептала она сквозь зевок. — Но мне нужно уходить… Акира не ответил. Он лишь сжал её пальцы чуть крепче, как будто прощался. Сначала было ощущение сырости. Будто холодная вода обвивалась вокруг шеи, плеч, спины — липкой змёй. Затем — тяжесть в теле. Как будто она провалилась вглубь земли, и та не спешила отпускать. Мари резко вдохнула. Глаза её открылись, но свет не пришёл. Блики тусклой лампочки под потолком, которая соскрипом покачивалась и мигала, били по глазным яблокам, как иголки. Она лежала на кафельном полу в ванной, в мокрой одежде, с растрёпанными, спутанными волосами, прилипшими к лицу. Одежда ее пронзительно холодила, будто хранила в себе ночной мороз. Пол под ней был ледяным, влажным, будто всю ночь по нему текла вода. Каждое движение давалось с усилием: при попытке приподняться закололо в рёбрах, и Мари лишь тихо застонала, вновь опускаясь вниз. Что вчера произошло? Как она оказалась тут? Она не знает. Чувство злости все еще захлестывало ее. Эта первородная ненависть, которая затаилась в глубинах ее души, прибитая и придавленная ее родителями, казалось вот-вот выйдет наружу. В ванной стояла тишина. Настолько громкая тишина, что можно было услышать, как течет по венам кровь, как наполняются глаза, как лопаются капилляры, как громко носовая полость наполняется потоками воздуха. Ни голосов, ни шагов, ни шорохов — только тусклый, еле живой свет над головой, и капля, одиноко падающая в раковину с чётким эхом: кап… кап… кап… Она медленно села, обхватив себя руками. Её ладони дрожали. На коже — синяки, царапины. Сухие, искусанные губы, казалось вот-вот лопнут. Что-то было не так. Слишком… спокойно. Ни крика матери, ни топота отца. Ни телевизора, ни запаха сигарет. Только капля, холод, и её собственное, сбивчивое, испуганное дыхание. Совершенно точно, медленно создавалось ощущение, будто бы этот дом больше не населяет ни один человек. И даже сама Мари, какой ее знали до этого, прекратила свое существование. Что-то холодное касалось её шеи. Мари машинально провела пальцами по коже — и нащупала крохотный колокольчик. Он висел на тонкой черной ленточке, аккуратно завязанной сзади. Она точно помнила: раньше его здесь не было. Он… настоящий? Как это возможно?... Единственная теплая мысль, которая грела ее — После смерти… Она останется с Акирой навсегда. Даже если она пообещала ему… Даже если сказала ему те слова, в реальности, она больше не могла продолжать эти страдания. Колокольчик качнулся, едва уловимо зазвенев — тонко, будто звонок, пробегающий по нервам. Райхарт поднялась, цепляясь за край ванны. Её тело предательски дрожало. Одежда прилипала к коже, оставляя мокрые отпечатки на каждой поверхности, к которой она прикасалась. Она вышла в коридор. За окном всё ещё была ночь — плотная, вязкая, как кисель, не дающий утонуть, но и не позволяющий дышать. Часы в прихожей показывали пять утра. Родители еще спали… Дом казался бесконечно чужим. Тени вытягивались вдоль стен, превращаясь в живые, едва колышущиеся формы. Даже воздух здесь теперь пропитанный ее собственной ненавистью. Каждый шаг по скрипучим доскам отдавался в голове глухим эхом. Мари шаталась, как будто бы мир терял очертания. В висках стучало. Она шептала себе под нос: — Это сон… я просто всё ещё сплю… Но на кухне её рука сама собой потянулась к ящику. Щелчок. Холод металла. Нож. Она сжала его, прижав к груди. Колокольчик зазвенел снова — чуть громче, чуть яснее, будто отсчитывая время… секунды… шаги… Один. Она вспомнила, как Акира смотрел на неё, чуть склоняя голову, с той своей тихой, нечеловеческой заботой. Его свет. Его голос. Тот мир был тёплым. Там не было боли. Два. "Я бы осталась с тобой навсегда," — думала она, с трудом переставляя ноги по деревянному полу. Только звук колокольчика тревожно напоминал мелодию смерти. "Если бы только могла…" Три. Перед глазами возникли фрагменты: его рука в ее руке, обвитая светом, её смех, их разговоры, и те его глаза, которые напоминали два солнца. То, как Акира обнял ее впервые, как подарил колокольчик, который чудом оказался на ее шее. Она была уверена: он бы понял. Он бы не осудил. Четыре. "Я устала…" — промелькнуло в голове. — "Это ведь верный путь. Тогда мы увидимся снова. Тогда я больше не останусь одна. Тогда я перестану бояться." Пять. Она подошла к двери спальни родителей. Ручка была холодной. Под пальцами — ржавчина, или, может быть, это кровь от её собственных ран. Трудно было сказать. Колокольчик звенел всё громче, с какой-то безумной, пустой радостью. Она медленно открыла дверь. В еще темной комнате, которая едва ли освещалась подступающим утром, спали те, кто сломал ее. Только лёгкое посапывание, тихий храп, и дыхание двух тел, которые оставили рану где-то глубже, чем просто в области ребер. Мари стояла на пороге, сжимая нож обеими руками, отсчитывая секунды до того, что должно было произойти. Перешагнув порог комнаты, Райхарт сжала оружие в руке покрепче, вспоминая каждое мерзкое слово, которое она получила в свой адрес. Каждую обиду, каждый кусок стекла, вьевшийся в ее сердце, каждую ссадину, каждую гематому… Шаг за шагом она приближалась к двум телам, которые, если подумать, даже в душ ходят раз в неделю. От них несло воняло потом, грязью и перегаром. Рука не дрогнула. Первым ушел отец Мари, забрызгав собственной кровью лицо мисс Джанетт. Это зрелище вызвало бы шквал эмоций. Но Мари ничего не почувствовала. Не было сил чувствовать. Но убить мать… Одним ювелирным ударом по шее, как она сделала с отцом, рука не подднималась. Не смотря на всю боль, которую она принесла, Мари подумала, что где-то в глубине души, все еще очень ее любит. Вспомнилась колыбель. Как мама вышивала ее портрет, когда она была маленькой. Как готовила ее любимые блинчики. Плотину из ее эмоций наконец-то прорвало. К Райхарт тут же пришло осознание. Ее руки в крови. Отца больше не вернуть. “Что же я… Вообще творю?”... Руки ее задрожали, будто бы отказывались верить в то, что сейчас произошло. Но она все решила. С болью внутри, с глазами, полными слез, Мари замахнулась. Изо рта ее вырвался истошный крик отчаяния: “Прости меня, прости меня за все. За то что я была плохой дочерью, за то, что разочаровала вас. Прости…” От этого шума, мисс Джанетт распахнула глаза. Но было слишком поздно. Ударив в самое сердце, тело ее так и попрощалось с этим миром, оставив на лице прощальную гримасу. В ее глазах медленно темнели блики, и Мари с ужасом смотрела как два трупа, которые раньше были ее родителями, медленно заливали простыни собственной кровью. Колокольчик прощально тревожно зазвенел. Девочка не стала доставать орудие убийста из сердца матери, будто опасалась, что та проснется, неприменно отомстит, снова оставит страдать. Она не верила до конца, что наступил конец ее ада. “Робби… Увидимся ли мы еще когда-то?” Мари с трудом доползла до ванной. Было тошно. До ужаса тошно. Она с детства боится крови, а теперь, когда ее так много, что все ее прежде белое платье было залито красной жидкостью, она не выдержала, едва ли держась за ободок туалета, чтобы вырвать. Пошатываясь, она посмотрела в зеркало. Руки, на которых засохла кровь наравне с ее синяками после вчера выглядели мерзко. Прежде чистая, юная душа, теперь навсегда была омрачена. А что, если теперь, ей не суждено увидеться с Акирой? Что, если она совершила большую ошибку? Нет. Акира… Имя с треском отозвалось внутри, как последняя ниточка, на которой держалась её разумная часть. Он — её свет, её тихая гавань в этом мире боли и тьмы. Она не могла потерять его. Не могла оказаться недостойной. Мари судорожно втянула воздух, но не выдержала — надломилась. Глухо всхлипнула, сжав кулаки, уткнулась лбом в край раковины. Её мелкая дрожь быстро переросла в сотрясающую тело истерику. Слёзы хлынули — тяжёлые, солёные, будто ржавчина на открытой ране. Сломившись почти на двое, все ее тело болело. Изнутри и снаружи, она чувствовала, как последняя надежда угасла. — Прости… прости, Акира… — шептала она сквозь судорожное дыхание, — я… я просто хотела, чтобы всё прекратилось… Я не хотела… Я… Её голос захлёбывался. Каждый новый вдох ощущался как дыхание человека с туберкулезом. Она рыдала, как маленький ребёнок, у которого отняли всё. Не замечала, как царапала ногтями кожу на руках, пытаясь будто стереть то, что на них налипло — кровь, боль и воспоминания. Но рано или поздно, слёзы в какой-то момент иссякают. Сердце, всё ещё ноющее, затихает, обрастая стеклянной, пустой тишиной. Она долго стояла, опершись о холодный кафель. С трудом, но Мари поднялась. В коридоре светало — рассвет пробирался сквозь мутное стекло окон, окрашивая всё в молочно-розовый. С ощущением чего-то обречённого она открыла дверь и вышла. Мир встретил её свежестью раннего утра — сырой травой под босыми ступнями и лёгким дыханием ветра. Всё было безмолвным, будто природа застыла, затаив дыхание, наблюдая. Мари шла к озеру. К тому самому, где впервые увидела его. Где впервые за долгое время она ощутила себя нужной. С каждым шагом тяжесть в груди крепла, но и странный покой разворачивался внутри. Она смотрела вперёд — в просвет между деревьями, где уже мерцала гладь воды. Свет касался её кожи, золотясь на щеках, путался в растрёпанных волосах. Она так и не смогла смыть всей крови, но это уже было не так важно. Она сжала в ладони колокольчик. Тот самый. Он звякнул — тихо, как бы отвечая. В его звучании теперь было что-то тёплое, живое, будто он знал, зачем она пришла. Мари подошла к воде. Её отражение дрожало на поверхности — заплаканное, бледное, но с лёгкой улыбкой на губах. — Акира… — прошептала она. — Я здесь. Ты слышишь меня? Вода коснулась её ног. Холодная. Пробирающая до костей. Но она не остановилась. Шаг за шагом. Медленно. Спокойно. Одежда намокала, прилипала к телу, тяжела, но она шла дальше. — Я не боюсь, — сказала она. — Только… будь рядом. Пожалуйста… Озеро приняло её. Она шла, пока вода не коснулась плеч. Пока колокольчик не перестал звенеть. Пока не осталось только она — и тишина. И солнце. И имя, звучащее в её голове. Имя, которое стало ее светом. До самого конца. Тело юной девочки обретает желаемый покой. Легкие Райхарт наполняются озерной водой, и только последняя светлая мысль, которая пробегает в ее голове, ведет ее к спасению. Юный, мигающий свет души в последний раз появился в мире светлого создания. Колокольчик звенел на шее Акиры так тревожно и громко, что если бы он мог дышать, то стал бы задыхаться от громкости этого звука. Он торопливо обернулся. Никого нет. Тогда что же происходит? Только спусття какое-то время он замечает едва ли заметный свет, который явился ему из озера. Девочка прощально стояла на водной глади, улыбаясь, словно ничего не случилось. Но по всему ее состоянию можно было определить, что что-то пошло… Не так. Сильно не так. — Мари! Ты вернулась… — Отозвался Акира, озоряя девочку улыбкой, которую подарил ей в ответ. — Извини меня, Акира. — Единственное, что успела она сказать, перед тем, как колокольчик засветился ярким светом, подлетая в воздух. Существо в непонятках смотрело на эту картину, боясь, что увидит то, что ему не понравится. Тревожное напряжение росо с каждой секундой, окрашивая привычный белый свет Акиры в темный, начиная где-то из груди. — Нет… Мари? Мари?... Не говори мне, что… Я слышал твой зов, я слышал, но не знал, как тебе помочь. Мари, скажи мне, что случилось!... — Я… — Девушка медленно подошла к Акире, выбираясь на берег, а затем посмотрела ему в глаза, неловко поглаживая уставшие руки. Но сказать правду она не могла. По какой-то причине, ей стало страшно. — Можешь… Пообещать мне кое-что? — Что? — Даже если мой свет угаснет навсегда, пообещай мне, что ты не погаснешь. Ты очень важен мне, Акира. Я всегда буду благодарной тебе за тот опыт, который я пережила с тобой. Но… Я не справилась. Не получилось… — Тонкий, нежный голос Мари, словно под действием каких-то сил, звучал прерывисто. — Я знаю, как ты пытался мне помочь, и я ценю все, что ты сделал для меня. Живи, Акира. Сияй, как никогда прежде. Люби. Верь в лучшее. Цени каждый момент своей жизни. И тогда… Мы еще раз обязательно встретимся… Акира не мог поверить услышанному. Будто пазл сам по себе сложился воедино, оставляя в голове полную пустоту. Все указывало на то, что Мари… погибла. В панике, существо прижало тело юной души к себе, словно с глубокой надеждой, что его собственный свет сможет помочь ей. Хотя-бы… Немного. Но попытка оказалась провальной. Душа, которая уже потеряла связь со своим тело, восстановиться не сможет. — Не исчезай… Мари… Не оставляй меня одного. Мари, ты слышишь меня?... — На его глазах снова появились слезы. Силуэт девочки с улыбкой на лице в последний раз проронил его имя. — Прощай, Акира. Она исчезла. Растворилась прямо у него на глазах — её руки, ещё мгновение назад тёплые, исчезли сквозь пальцы, как вода. Ветер прошёлся по пространству, оставив за собой лёгкий звон — последний отголосок её колокольчика. И когда её уже не было, на том месте, где лежало её тело, выросло поле фиалок. Сотни. Тысячи. Нежные, как её голос, как её кожа, когда она спала, как тень её смеха, который теперь остался лишь в памяти. А что значит смерть? Значит ли это, что ее душа растворится навсегда, словно ее никогда больше не было до этого? Значит ли это, что ее душа имеет только один цикл, и она больше не сможет вернуться в мир людей? А что там, после смерти? Темнота, что поглощает, ведет в забытие, или может совершенно новый мир, в котором душа продолжит свое бытие, теперь безмолвно блуждая по невесомому пространству без чувств, без времени, без цели. Или может быть, продолжения не существует? Перед тем как навсегда исчезнуть, оставив за собой так много вопросов, перед ее глазами появились образы, которые крутились один за одним, как выцветшая кинопленка. Она вспомнила. Вспомнила все. От рождения, до самой смерти. Я стою у окна. Снег. Белые хлопья падают с неба, медленно, будто кто-то рассыпал перья. — Мама, смотри! Снег! — Кричу я, счастливо и с горящими глазами смотря в окно, маленькими ладошками трогая холодное стекло. — Снег выпал! Папа уже надевает куртку. Он пахнет елью, табаком и каким-то родным теплом. Мы идем на улицу. Мне, наверное, пять. Снежинки медленно падают, кружа в воздухе, а я хихикаю, бегу к двери, даже не надевая варежек. Снег хрустит под ногами. Я поднимаю лицо вверх, ловлю снежинки языком — они тают, оставляя прохладу и легкую щекотку на губах. — Папа, покатай! Покатай пожалуйста! — Прошу, садясь в яркие красные санки. Он смеётся, сильный, тёплый, пахнущий табаком и сосновой смолой. Мой папа. — Держись, Мари! Я лечу по склону, волосы развеваются, щёки горят. Снег попадает за воротник, но мне весело. Так весело, что сердце хочется плакать. Один браз медленно сменяется другим, будто бы кто-то записал на уже существующую кассету другую программу. Школьный коридор, который пропах мелом, запахом хлорки после уборщицы, и сыростью. Где-то вдали в нос ударял запах краски от стены, которую недавно реставрировали. Моя новая школа. Школа, в которую я перевелась в 5-м классе. Мне только добавили новый предмет, и я совсем не знаю, куда мне идти. Я держу в руках дневник и пару тетрадей. От волнения захватывает дух. — Привет… Эм, ты не подскажешь, где кабинет географии? — Я обращаюсь к мальчику в дежурной повязке. Тёмные волосы, маленькая родинка под губой. Он кажется очень серьезным. Интересно, из какого он класса? Он улыбнулся мягко, дружелюбно и по-доброму, как моя мама, когда в хорошем настроении. — География? Второй этаж, направо. Ты новенькая? — Ага… я Мари. — Робби. Ну, если потеряешься — зови, я всегда где-то тут. Он помог найти кабинет. Наверное, он часто помогает другим. Он выглядит так захватывающе. Интересно, смогу ли я найти кого-то, кого буду считать другом в школе? Получится ли? Картинка снова сменяется, размывая предыдущие образы. Я стою у двери дома. Пахнет дождём. Куртка мокрая, кеды в грязи. Меня отругали. За тройку. Я не хочу… Я не хочу возвращаться домой. Я не хочу слышать этого. Почему они так поступают со мной? Чем я заслужила? Я так старалась… И снова оплошала. — Не позорь нас! Я не выдержала. Просто вышла. Пустынная остановка. Пахнет асфальтом и мокрыми листьями. Я дрожу. Я пробыла там пару часов, пока совсем не продрогла. После этого я точно заболею… Может быть, тогда они станут немного сочувственнее? На телефоне 10 пропущенных… Я не хочу говорить с ними. Мне больно. — Робби, я… можно я к тебе? — Голос мой звучит дрожаще. Пугливо и холодно. Мне всего 11 лет. — Конечно… Он не спрашивал. Просто открыл дверь, когда я пришла. Окутал заботой и накормил. Плед, чай, и его молчание — как защита. Я ощущаю себя спокойно рядом с ним. А потом мы долго играем в приставку… Папа робби отвозит меня домой. Мои родители снова кричат. Но я их уже не слушаю. Просто ложусь спать. Потом — кухня. Я в фартуке. Запах ванили и чего-то подгоревшего. Это были мои первые кексы. Вернее, первая попытка, которая закончилась не успешно. Я замешиваю новую порцию теста. Смешиваю муку, яйца, молоко. Все липнет к пальцам, мое лицо снова в муке. — Что это? — Мама заглянула в самый неподходящий момент. Помню, как мне стало стыдно. Я почувствовала, что меня могут осудить, если я сделаю что-то не так. — Кексы. Не суди строго. Она пробует, морщит нос, словно попробовала что-то точно ужасное на вкус. — Мука не просеяна. И сахара мало. И яйцо добавь… — Констатирует факты. Но с такой теплой улыбкой, что все мои тревоги рассеялись. Мы смеемся, шутя над тем, что явно не получилось. — Давай вместе? Тесто теперь мягче. Вкуснее. Кексы подрумянились. Я помню, как обнимаю её — на секунду она пахла так же, как в детстве. Как уют. …Образы гаснут. Я чувствую, как реальность ускользает. Будто я — пленка, что медленно тает под светом лампы проектора. Мари. Мари. Это мое имя? А всегда ли меня звали Мари? Ма… Имя забывается. А если ничего нет? Ни конца. Ни начала. Просто — пустота? Но я видела. Видела снег. Чувствовала его вкус. Я смеялась. Я плакала. Я дышала. Я любила. Способность мыслить исчезает следом за способностью чувствовать. . И если это был мой последний сон — пусть он останется таким. Акира упал наземь, обняв колени, в безмолвном прощании. Он не мог ни дышать, ни говорить. Цветы, такие живые, давили на грудь сильнее, чем могло бы это сделать каменное море. Он уткнулся лбом в землю. Он не понимал. Он не принимал. Образы, которые видела Мари, тут же пронеслись в его голове. Как последнее послание, которое она подарила ему. Как прощальная записка. — Мари… — еле слышно сорвалось с его губ. Имя его подруги, которая хотя и не была с ним очень долго, но уже стала очень важной для него, еще долго эхом повторялось в его голове, вьедаясь в глубины сознания. Что-то живое прежде, что заставляло существо продолжать его путь внезапно куда-то исчезло. — Создатель… Если ты еще слышишь меня… Пожалуйста. Я прошу тебя… Она же вернется? Мари будет в порядке? Создатель… не молчите… — Акира прижмурился, утыкаясь в фиалку, словно пытаясь спрятаться. — Я умоляю… Верни её. Верни её! Я нуждаюсь в ней! Ты же слышишь меня?! Тишина. Цветы шелестели, будто смеялись. — Она должна была жить! — голос сорвался в крик, полный боли. — Я не смог ее спасти… Сделайте что-нибудь, я умоляю вас! Разве тот, кто создал меня, не сможет спасти еще одну душу? — Акира резко встал с места, всматриваясь в чернеющую темноту. Ответ пришёл не сразу. Ветер вдруг стих. И где-то из самой сути этого мира раздался голос — не громкий, но вездесущий, как в тот самый раз, в момент их первой встречи. — Ты зовёшь меня. Но ты не понимаешь, чего просишь. — Верни её… пожалуйста. — Акира дрожал, не в силах принять происходящее. — Я сделаю что угодно… Ее юная душа еще не готова заканчивать свой цикл… — Душа, выбравшая смерть сама, теряет путь. Она больше не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых. Её участь — исчезновение. Акира не мог поверить услышанному. — Нет… Нет, прошу. Она ничего не понимала… Я должен был её научить… Я не успел… Это я виноват… Спустя пару мучительных минут молчания, среди которого особенно слышимыми стали тихие всхлипы дитя света, роняющего золотые слезы на землю, усеянную фиалками, он услышал ответ. — Возможно… есть путь. Я могу попробовать. Переместить её душу в тело девушки, чья судьба уже решена — она умрёт. Но если ты выберешь это… ты должен понять: Мари должна будет снова научиться жить. Познать вкус жизни, почувствовать её через боль и радость. Смерть — урок. Для неё. И для тебя. Акира замер. — Примешь ли ты это? Не быть спасательным кругом. Не вмешиваться. Надеяться. Учиться. Она не запомнит своей прошлой жизни, ты должен понимать это, Акира. Он не ответил сразу. Его руки задрожали от осознания, что от его решения зависит чья то жизнь. А хотела бы она переродиться? Хотела бы… Умереть снова? Все это было настолько сложным решением для юного существа, что он горестно вздохнул, и прислушался к внутреннему чутью. Ик колокольчику. Который все же остался с ним, даже когда Мари расстворилась на его глазах. В его голове зазвучала мелодия. Нежная, как цветение лилий. “Don`t close your eyes… I need your light… Then, everything will be fine… Tell me, you`re alive, I want to hear your voice As long, as my soul lives As long, as i can Breathe.” Решение пришло вместе с его успокоением. Мелодия, которая нежно заполнила его мысли зазвучала еще не забытым голосом Мари. Таким теплым и приятным, что Акира не заметил, как слезы перестали литься. На их место пришла твердая решительность. — Если есть хотя бы шанс… Я согласен. Пусть живёт. Даже если меня не будет рядом. Даже если не помнит меня. Пусть просто… живёт. Если есть шанс, что эта жизнь будет менее сложной для нее, я хочу чтобы она жила. — Ты принял. Значит, теперь ты знаешь, что такое смерть. И теперь — познаешь, что такое смирение. Это очень мудро, Акира. Ты уже хорошо выучил, что такое сострадание, смирение, цикл жизни. Но ты также поступаешь и эгоистически. Все люди… Такие. — Создатель… Что значит быть эгоистом? — С долей надежды, Акира опустил взгляд на свои осеянные лунным светом руки. — Эгоизм… Это вневременное переживание о своих чувствах. Теперь, когда ты понял, что значит боль утраты на своем примере, ты поступаешь исходя из своих собственных чувств, не интересуясь, и не думая, чего бы хотела Мари. Я выполню твою просьбу. Но мне будет тяжело найти подходящий сосуд для нее. Помни, Акира, если ты пожалеешь о собственном поступке — это тоже часть опыта. Пусть, порой и горького. — Я все понял… Я все понимаю… Спасибо, что дали ей еще один шанс. Он опустил голову, вглядываясь в колокольчик в своей ладони. Тот больше не звенел. Мари стала тем, кто научил Акиру многому. Как важны для людей слова. Как важно быть рядом. Заботиться. Слушать. Сочувствовать.Он провёл пальцами по фиалке, которая нежно покачивалась под его касаниями. Она была хрупкой, но упрямо тянулась вверх. Как и Мари. Даже в конце.