Wolveskin

      Машина мягко скользит по ночной дороге, будто стараясь не тревожить тишину, совсем ненадолго повисшую внутри салона. За окнами — редкие фонари, размазанные в длинные светлые полосы от движения, пустые перекрёстки, где красный свет светофора кажется слишком ярким.       Минхо ведёт уверенно, одной рукой держась за руль, другой лениво постукивая пальцами по коже, в такт какой-то мелодии, звучащей только у него в голове. Он говорит. Что-то простое, почти будничное — о дороге, о том, как в городе опять перекрыли одну из улиц, о том, что кто-то из отдела кадров облажался с отчётом и теперь ему надо его переделывать.       Хёнджин даже не замечает его. Слова доходят сквозь сильную пелену, уходя мимо, словно проникая в уши через ветер, оставляя там шум без какой-либо чёткой информации. Карие глаза следят за дорогой… Стоп, за дорогой?       Хван промаргивается. Внезапно мир стал слишком громким, слишком шумным, а в ушах трезвонит от рычания мотора и наконец доходящего до него голоса водителя. Минутой ранее… Он же был у себя в голове. Точно.       Стоило глубже вдохнуть, как тело словно щёлкает, будто бы дожидался возвращения своего настоящего владельца. Плечо тянет, даже сильнее предыдущего. В нём что, застряла тупая игла? Мышцы ноют, но не резкой болью, а вязкой, тяжёлой, как после долгой драки или… нет. Не драки. Чего-то хуже. Чего-то, что Хван пока не может нормально назвать. Он сильно устал. Голова кругом. Сначала он был в абсолютной тишине, внутри себя, во сне, в подсознании. А теперь он едет в машине рядом с другом его второй личности, слыша чуть ли не каждый спектр звука на полной громкости. К этому смешивается его состояние тела как в физическом, где всё тело чуть ли не ноет от критической мышечной боли, так и в голове пелена, словно от долгого, долгого сна. В моральном смысле детектив пока тоже не разобрался, туда ещё фокус не доходит из-за различных событий, произошедших с ним. — Ты вообще слушаешь? — Голос Минхо вдруг становится ближе.       Детектив моргает, словно выныривая. — А?.. — Хрипло, почти на автомате произносит Хван. Голос на этот раз был в порядке.       Минхо косится на него, прищурившись. — Я тут уже минут пять сам с собой разговариваю.       Хван проводит языком по пересохшим губам, пытаясь собрать мысли в хоть какую-то форму. В итоге в голове целая каша, так что Хёнджин лишь поворачивается к окну, выдавая что-то базовое: — Извини… задумался.       Минхо хмыкает, но не язвит. Не сейчас, когда они отомстили тем нарюгам, сбежавшим в день их первой встречи. — По серийному делу, — как бы между прочим бросает Минхо. — Что ты думаешь за него?       Хёнджин откидывает голову назад к сиденью. Серийное дело, да точно. Что он там за него думал этим утром? В голове так туго, что приходится напрягаться сильнее. — Я думаю… мы смотрим как-то не туда. — То есть? — Ну самоубийства. Они же происходят, когда кто-то… на пределе, в жизни не складывается. А что у этих детей богачей могло не сложиться?       Даже Хван Хёнджин, сын министра, не хочет заканчивать жизнь самоубийством после всего дерьма, что на него навалилось. Так с хрена ли этим детям заканчивать так со своей жизнью? У которых явно не было намёков на травмы, если учитывать их социальную жизнь. Хотя и детектив знает прекрасно, на собственной шкуре — люди прекрасно умеют притворяться и играть во «всё хорошо». — Мне это тоже кажется подозрительным… Я хочу проверить за эти энергетики по своим каналам. — По своим каналам?       Минхо бросил на этот вопрос странный взгляд. Походу, Крис в курсе о каких каналах идёт речь, придётся подыграть. — Не хотелось бы, чтобы информация за серийное дело была известна преступникам, — оправдывается Хван, да и в чём-то ведь он был прав. — Если кто-то в этом напрямую замешан, то у него наверняка есть свои связи. Джинён строго просил держать всё в секрете. Для любых источников. — Понял, тогда не буду напрямую запрашивать за энергетики, — кивнул Минхо, понимая к чему руководитель клонит и поворачивает руль в сторону парковки у апартамента, где и жил Хёнджин. Минхо хмыкнул, натягивая улыбку. — Посмотрим, кто из нас на работу заявится самым первым и бодрым.       Хван фыркнул. Вот ведь, эти двое к друг другу и правда как лучшие друзья относятся. — За опоздание будете писать мне рапорт, старший инспектор И, — Хёнджин уже одной ногой вышел на улицу. — Каюсь, что-то я подзабыл о вашем статусе, господин руководитель, — включает актёрское мастерство второй, поднимая руки вверх, а у Хвана сдерживать улыбку не выходит. — Спокойной ночи, Крис. То есть Хёнджин. Прости, привычка.       Секунда тишины и уголки губ Хёнджина дергаются. Он задерживается, смотря куда-то на свои ноги. — Да, спокойной ночи.       Машина звучно отдаляется и шум мотора угасает где-то за поворотом. Хёнджин ещё стоит минуту под ночным небом и застыв взглядом там, где в последний раз он застал исчезающую машину, дрожащими лёгкими вздыхает, хватаясь за плечо. От чего же оно так сильно ноет?       Дом встречает его владельца полной темнотой, прежде чем Хван дёрнет выключателем и параллельно попытается менее болезненно снять обувь. Сегодняшний день был очень загруженным, а к этому присоединилась ещё и необычная практика в мире сновидений. Просто в голову не укладывается, как же можно человеку иметь в голове… Такое?       Вопросы и нахождение ответов на них остаются на завтра. Хёнджин стаскивает с себя бежевую водолазку, опять-таки — через болевые ощущения, — и штаны, оставаясь в одном нижнем белье, детектив застывает в прострации, пытаясь понять, что ему делать дальше. Идти в душ сил просто нет, однако с изнывающим телом он вряд ли сможет хорошо поспать. Обезболивающее, прописанное Сынмином, тут же оказывается самым необходимым из всех возможных вариантов. Принимая две штучки, Хёнджин тянется к оставленному в штанах телефону. Стоит поставить пару будильников на завтра. Да и раз уж в голову всплыл его психотерапевт, то стоило бы написать ему и назначить сеанс. Всё это в себе Хёнджин не удержит, иначе ведь в самом деле, сойдёт с ума.       Удивительно уже то, что Хван Хёнджин начал к кому-то ощущать… Хоть какое-то доверие? Хёнджин и сам не понимает. Он просто привык выкладывать что-то Сынмину, слушая в ответ довольно разумные мысли на счёт сказанного. Да и к тому же…       Тело впадает в чистые простыни, укутываясь в одеяло, что проносит по телу чувство безопасности. О чём он там думал? Ах, да, Ким Сынмин и его слова. В голове так туго, что сознание не задерживается на чём-то конкретном. Так вот, за внутренние состояния Я…       Голова тут же под ощущением подушки просто отключается, позволяя детективу ненадолго отойти и отдохнуть от своих же мыслей.       Темнота не приходит постепенно — она уже здесь, плотная и вязкая, наваливающаяся на сознание с той самой секунды, как исчезает ощущение подушки под головой и простыней под пальцами. Пространство вокруг не имеет границ, но при этом давит так, что грудная клетка едва справляется с дыханием. Воздух слегка тяжелый, наполненный запахом старого дерева, пролитого алкоголя и чего-то горького, въевшегося в стены на годы.       Тишина не существует. Вместо неё растянутый, едва уловимый гул, напоминающий низкий звук, который обычно не слышат, а чувствуют внутренностями, когда он проходит сквозь тело и оседает где-то под рёбрами. Это довольно знакомое чувство вбивается в голову Хёнджина, однако он не задаётся вопросами, ведь это всего лишь темнота и в ней он просто расстворяется.       Где-то впереди раздаётся резкий звук — треск, с которым что-то разбивается о твёрдую поверхность. Осколки разлетаются, скользя по полу с неприятным скрежетом, и в тот же миг этот звук будто проникает под кожу, заставляя мышцы дёрнуться раньше, чем сознание успевает понять, что происходит. За ним следует другой, очередной тяжелый и глухой стук, как если бы что-то массивное с силой ударили о стол. — Хёнджин.       Холодный, металлический голос, режущий пространство на части. Имя звучит не как обращение, а как приговор, уже вынесенный и собирающийся исполняться. Перед глазами собирается картина, не полностью, пусть и рваными кусками, но она срастается слишком медленно и при этом слишком неизбежно. А этот пронизывающий и до очередной боли в груди голос был прекрасно знаком. По крайней мере, Хёнджин никогда не любил слышать своё имя от этого человека — ранее оно использовалось только в случае очередного выговора.       Стол. Его стол. Тёмное дерево, покрытое царапинами, которые он сам же нанёс. Белые листы, испачканные чернилами, лежащие неровной стопкой. И рука — чужая, большая, с выступающими венами, сжимающая край бумаги так, что та мнётся под пальцами. — Что это?       Лист летит вперёд, разрезая воздух, и ударяется о поверхность прямо перед ним, разворачиваясь. Чернила расплылись, а буквы кривые. Строки тем более оборваны. Ошибки, исправления, небрежные пометки… Работа, которую он не закончил и не захотел заканчивать. Хёнджин бросил на середине, решив, что оно вообще не имеет значения.       Голова опущена, бегая удивлёнными глазами по листу и массивной руке. Шея словно зафиксирована в одном положении, мышцы отказываются подчиняться, не позволяя поднять взгляд. Перед глазами только стол и край бумаги, расплывающийся из-за влаги, собравшейся в глазах. Дыхание сбивается, становясь коротким и поверхностным, а каждый вдох даётся с усилием, будто грудную клетку стянули ремнями и заковали горло цепями.       Чёткие, размеренные шаги, с тем самым звуком каблуков, который невозможно спутать ни с чем. Уж Хван Хёнджину — ни с чем иным. Они никогда не ускоряются, никогда не сбиваются. Каждый удар о пол звучит слишком уверенно, слишком контролируемо, создавая ощущение, что от них невозможно скрыться и тем более — невозможно уйти. Это были те самые шаги отца, которые Хёнджин ещё с детства старался уловить сквозь закрытую дверь и понять, дома ли его отец и старался не пересечься с ним ни в коем случае. — Я для этого трачу на тебя деньги?       Голос становится ближе, нависает сверху и давит, как если бы намеренно, заставляя плечи ребёнка невольно втянуться, словно пытаясь уменьшиться, исчезнуть, став чем-то менее заметным. — Репетиторы, учителя, всё это — ради чего по-твоему?       Слова падают тяжело, каждое — как отдельный удар, не дающий возможности собраться, выстроить хоть какую-то защиту. В голове не возникает ни одной мысли, ни одного оправдания, только вязкая пустота, перемешанная с нарастающим шумом. Плечо ноет, боль тянется от него вниз, разливаясь по руке, но на неё не хватает внимания — страх забирает всё, перекрывая любые другие ощущения. Пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в кожу, но даже это не даёт опоры. По телу пробегает безостановочная дрожь. Хёнджин знает это место «от» и «до», а такие моменты от «а» до «я». Но это знание абсолютно точно не спасало его от страха и чужого контроля. — Посмотри на меня.       Невозможно. Шея не двигается, мышцы отказываются выполнять приказ, страх ещё сильнее застревает где-то между позвоночником и затылком, превращаясь в тяжёлый узел, не позволяющий поднять голову. Внутри всё сжимается, сердце бьётся так быстро, что удары начинают сливаться в один сплошной гул, отдаваясь в висках. — Я сказал, посмотри, Хван Хёнджин.       Рука резко хватает за подбородок, сжимая так, что боль простреливает вверх, заставляя глаза распахнуться. Взгляд встречается с чужим — холодным, тяжёлым, затянутым чем-то мутным, что делает его ещё более страшным. В голове ребёнка проносится оглушающий крик, который он не посмел выразить наружу от сильного страха.       И в этот момент что-то внутри обрывается, а тело реагирует раньше мысли. Стул скрипит, отъезжая назад, ноги цепляются за пол, едва не подкашиваясь, но удерживая равновесие. Дыхание срывается, становится громким, рваным, в ушах шумит кровь, заглушая всё остальное. Ребёнок не понимает откуда у него силы встать и бежать, когда каждая мышца в теле противно тянет, однако он не думает об этом. Страх проник в каждую клетку, не оставив ничего, кроме отчаянных полукриков через зажатое горло. Голос опять пропал.       Коридор вытягивается, превращаясь в длинный, бесконечный проход, а стены по бокам сжимаются и искажаются, как если бы пространство начало терять стабильность. Лампы под потолком мигают, свет дергается, отбрасывая резкие, рваные тени, которые двигаются быстрее, чем должен позволять себе источник света в такой несправедливой ситуации.       Шаги за спиной не исчезают. Они не ускоряются, как в принципе никогда и не делали, но и не отстают, оставаясь на одном расстоянии, создавая ощущение, что от них невозможно оторваться, сколько бы Хёнджин ни бежал.       Рука хватается за ручку знакомой белой двери, пальцы скользят, не сразу находя опору, но всё же поворачивая её. Она захлопывается с глухим ударом, и в тот же момент спина прижимается к ней, будто это единственное, что может удержать происходящее снаружи.       Темно. Не просто отсутствие света — плотная, густая темнота, заполняющая всё пространство, не оставляя ни одного ориентира. Дыхание эхом отзывается в ней, звучит громче, чем должно, отражаясь от невидимых стен. Его старая комната, где он чувствовал себя двояко. Либо в безопасности…       Щёлчок.       Замок.       … либо в клетке.       Пальцы дрожат, проверяя ручку и дёргая его из стороны в сторону, будто этого недостаточно, будто нужно ещё раз убедиться, что он закрыт от всего мира.       Тишина длится секунду. Две. Хёнджин лишь слышит свои собственные оборванные вдохи и привкус слёз, которые давно скатились с щёк и проникли в рот. Это закончилось? От него отстали?       Раздаётся удар.       Сначала один — сильный, сотрясающий дверь так, что она дрожит вместе со стеной и в тот же миг Хёнджин со вскриком отскакивает от двери, закрывая рот рукой, чтобы не вызвать сильный вопль. Однако эта привычка его не спасёт. Она спасала, когда никто не должен был видеть его состояние.       За тем ударом проносится второй, третий, и каждый последующий сильнее предыдущего, с нарастающей яростью, с глухим звуком, как если бы по ту сторону уже не человек, а что-то большее, тяжёлое, не сдерживающее силу. — Открой, — голос искажается и теряет чёткость, распадаясь на несколько слоёв, накладывающихся друг на друга.       Дом начинает двигаться. Вибрация, проходящая по полу, поднимается вверх по ногам. Потом сильнее. Стены скрипят, потолок трескается, по нему бегут тонкие линии, расширяясь с каждой долей секунды. Где-то внизу что-то обрушивается, звук проходит сквозь пол, отдаваясь в позвоночнике этой же тупой вибрацией, скручивая живот.       Хёнджин не может сдвинуться. Свободная рука нащупывает спинку стула, пальцы вцепляются в неё, как в единственное, что удерживает от падения. Колени подкашиваются, дыхание сбивается окончательно, превращаясь в прерывистые всхлипы, которые он не может контролировать, но всё ещё прикрывает рот рукой, чтобы не издавать сильные звуки.       Слёзы текут, не останавливаясь, размывая зрение, но даже через них видно, как пространство вокруг начинает ломаться, а стены уходят вниз. Медленно, неотвратимо проваливаются, как если бы дом терял опору и погружался куда-то вглубь. Пол под ногами наклоняется, заставляя сильнее вцепиться в стул, пальцы белеют от напряжения.       Удары в дверь становятся непрерывными. Дерево трещит. — Я сказал, открой дверь, сынок!       Голос отца уже не за дверью. Он везде.       В стенах, в полу, в воздухе, который становится ещё тяжелее, ещё плотнее, словно превращается в воду, через которую приходится продираться каждым вдохом.       Голова кружится. Шум усиливается, превращаясь в оглушительный гул, в котором теряются любые отдельные звуки, но страх от этого не становится меньше — наоборот, он растёт, расползаясь по телу, проникая в каждую мышцу, заставляя её дрожать.       Он не может двигаться.       Не может думать.       Не может сделать ничего, кроме как стоять, вцепившись в этот чёртов стул, чувствуя, как мир вокруг разрушается. — Пом… Пом-могите…       Колени складываются и он падает на пол, всё ещё цепляясь пальцами за стул. Голос прохрипывает сквозь тернии шипов в горле, оно саднит словно обливается кровью изнутри, пока сложившийся по полам мальчик пытается совладать со своим страхом, сжимая опустившуюся руку у груди. Слёзы хлынут ручьём, в глазах одна влага и сильная краснота, от которой лицо зудит, в висках без того противно тянет.       Всего оказалось слишком много. Ни один человек не справится с таким количеством различной боли, как будто ненасытная судьба решила отобрать всё счастье из жизни этого ребёнка.       Чужие руки появляются резко, внезапно, ложась на уши, перекрывая поток звуков, и всё, что остаётся — глухой, отдалённый шум, словно его резко отрезали от происходящего. Тепло. Но это тепло ничто, по сравнению с тем, что пришлось испытать. Как сегодня, так и в целом.       Дыхание сбивается ещё сильнее, но в этом хаосе появляется что-то другое — ощущение присутствия. Близко. Кто-то обрастает сзади и наклоняется к его спине, словно приобнимая. Чужой нос зарывается в волосы, словно понимающе пытается успокоить. Хван сквозь боль наконец-то делает глубокий вдох. Так любила зарываться в его волосы только мама…       Мама любила зарываться в его волосы? А откуда он это помнит? — Проснись.       Голос тихий, не мамин, но каким-то чудом пробивающийся сквозь всё. Сквозь нескончаемые удары об дверь, сквозь потрескивание стен, сквозь всё это разрушение и чужих рук, закрывшие его уши. Чужая голова спускается до шеи и Хёнджин отчётливо чувствует, как кто-то водит своим носом у шеи, отрицательно покачивая ею. — Это всё давно закончилось. Ты не один.       Просто слова, сказанные рядом, почти на уровне дыхания, но в них есть то, чего не было во всём остальном — за что можно зацепиться. Руки остаются на месте, удерживая, не давая звукам вернуться, не давая панике снова захватить полностью.       Пространство трескается окончательно. Мальчик едва приходит в себя и делает резкий поворот. Его карие, проникшие страхом и слезами глаза пытаются выцепить этого человека, но лишь напоследок видит глаза-капли, смотрящие на него такими добрыми, но грустными и сострадающими глазами, которыми никто в этом доме на него не смотрел.       Его руки вновь накрывают чужие уши, пока мальчик пытается осознать, кто этот взрослый рядом с ним и почему он так сильно даёт ему чувство безопасности. Свет, которого не было, вспыхивает резкими, рваными всполохами, разрывая темноту на куски. Руки исчезают, как и сам их обладатель. Шум возвращается на секунду — оглушающий, разрывающий. И всё обрывается в том же месте, когда дверь выбивают с петелек.       Громкий крик оглушающе заполняет комнату, когда Хёнджин вскакивает с постели. Обрывистое дыхание теребило душу, но грудь свободно вздымалась без этих ощущений ремней. Пальцы хватаются за горло. Крик выдался достаточно громким, пробив его на хрипоту, но в целом его голос был всё ещё с ним. Детективу понадобилось потратить пару мгновений, чтобы осознать только что произошедшее.       Это был кошмар.       Кошмар. Очередной кошмар. Но в этот раз он его запомнил.       Детектив вздыхает, обратно плюхаясь в свою постель и умывая своё лицо руками. Под пальцами он ощущает сильную влагу и стягивание покрасневшей кожи. Он не просто заплакал, он разревелся во сне, как маленький мальчик, случайно посмотревший страшный фильм с родителями. Это сильно кольнуло в сердце. Этот кошмар он просто…       Глаза распахиваются, когда в голову ударяет знакомое лицо. — Крис?       Что в его сне делал Крис? Он сам туда попал? А он может? Или это уже больная голова Хёнджина? Почему он вообще…       …помог?       Глаза бегают по потолку, а различные мысли в голове так и крутятся без остановки. Ответы на вопросы не приходят. Да и сил нет. Хёнджин превозмогает себя и тянется к телефону на тумбочке. Ему дико сонливо, скорее всего через пару секунд он опять провалится в сон, если же не в очередной кошмар. Пальцы резко находят нужный ему контакт и большие пальцы быстро тапают по экрану, набирая нужные символы в клавиатуре.       «Я приеду завтра вечером. Нужно срочно кое-что обсудить»

***

      Ватная голова, попытки осознать происходящее и откуда вообще доносится звук не привели ни к чему хорошему. Выключая третий будильник подряд, Хёнджин с тяжестью поднимается с кровати и, не разлепляя глаз, на ощупь направляется в ванную комнату.       Душ. Ему срочно нужен душ. Он остановился напротив зеркала, заставил себя поднять заспанные глаза и скривился, наблюдая за отражением. Волосы спутаны и слегка грязные у корней, а синяки, слава всем богам, начинают потихоньку сходить, становясь противного желто-оранжевого оттенка, даже ссадина на губе заживает. Но это не отменяет того факта, что выглядит Хёнджин всё ещё отвратительно для самого себя. Когда же его жизнь пошла по пизде? Ах да, когда появилось второе «я». Именно с этого момента всё пошло не по плану, который идеально себе выстроил Хван на оставшуюся жизнь.       После кошмара на кануне ему, благо, снилось абсолютное ничего. Сейчас, когда он старательно пытался чистить свои зубы в привычном темпе, не смотря на эту тупую и раздражающую в его теле боль, вчерашние события начали проникать в голову. Собрание за серийное дело, перепалка с Ёнбоком, потом сеанс с Сынмином, внезапные выходки Криса, поездка с Минхо… К самым необычным, за исключением Криса, который уже становился чем-то обыденным (чего конечно же Хван на самом деле хотел бы отрицать, пока ещё не поздно), был тот сон, куда Хёнджин провалился. Правда сном это и не назвать. Как там говорил Ким Сынмин? Осознанный сон? Чёрт его знает, однако стоило бы выпросить у психотерапевта ту его книжку…       Пальцы с усилием крутят кран, заставляя холодные капли из лейки моментально опрокинуться на тело. Ощущение — словно тысячи иголок разом воткнулись в кожу, заставляя резко вздрогнуть и выдохнуть сквозь зубы. — Ай, блять! — Шикает он от неожиданности и отпрыгивает в сторону, крутя краник в другую сторону, дожидаясь горячей воды.       Наконец вода становится комфортной и терпимой. Он заходит под струю, позволяя телу сразу намокнуть. Мокрые пряди тёмных волос противно прилипают к лицу, и ему приходится поднять руку, чтобы зачесать их назад, прямо под струю, открывая лоб и глаза. Хван стоит под водой, медленно расслабляясь, прикрывает веки и выдыхает, упираясь ладонью в мокрый от конденсата кафель. Всё тело ноет от тупейшей боли, пусть теперь его плечо изнывало меньше от принятых вчера обезболивающих. Хван разминает шею, но при этом крутит тысячу и одну мысли в своей забитой голове. Он так устал. Просто устал и всё. А ему приходится всегда быть в «игре». И под игрой имеется ввиду не работать без возможности пойти на обед, а постоянно играть в этого идеального руководителя. Сейчас, когда он немного раскрылся, пусть и аферисту, но одному человеку, Хёнджин начал ощущать себя иначе. Даже спокойно стало, что Сынмин теперь знает хоть что-то и возможно им вместе удастся придумать наилучшее решение. Можно и расслабиться…       В голову тут же ударило: А как давно он вообще расслаблялся? Нормально расслаблялся…       От осознания по телу проходит приятная волна. Тёплая вода стекает по плечам, по груди, по животу, смывая усталость и вместе с ней — остатки сна. Хёнджин нехотя проводит ладонью по своей шее, чувствуя, как мышцы, ноющие от изобилия увечий, постепенно отпускают напряжение. Всё-таки в такие моменты желание творило магию. Пальцы скользят ниже, по ключицам, очерчивают контуры грудных мышц, задерживаются на соске, случайно касаясь его пальцем, но тот откликается, наливаясь, твердея под влажной кожей. Он замирает на секунду, словно удивлённый собственной реакцией, но не убирает руку.       Наоборот — ведёт дальше, медленно, даже почти лениво, будто изучая собственное тело, которое в последнее время он воспринимал только как источник боли и раздражения. Ладонь скользит по напряжённому прессу, по рёбрам. Дыхание становится чуть глубже, но Хёнджин всё ещё не открывает глаза — только слушает шум воды и собственное сердце, которое начинает биться чаще.       Пальцы опускаются ниже и ниже, проходя тёмные кудряшки, затем — член, ещё мягкий, но уже начинающий наливаться от тепла и прикосновений. Хёнджин обхватывает его не спеша, просто держит в ладони, чувствуя, как тот отзывается на тепло, на давление, на кожу собственных пальцев. И когда член становится совсем твёрдым, почти болезненно натянутым, Хёнджин наконец открывает глаза. Смотрит на свои пальцы, сжимающие кожу, на капли воды, стекающие по головке, и выдыхает с лёгким присвистом. — Чёрт, — шепчет он одними губами и начинает двигать рукой.       Медленно, только чтобы почувствовать. Головка скользит в сжатом кулаке, и Хёнджин прикусывает губу, чтобы не издать ни звука. Ритм постепенно ускоряется, вода всё льётся, омывая спину, грудь, ягодицы. Он упирается свободной рукой в кафель, вжимается лбом в холодную плитку, чувствуя контраст между горячим телом и ледяной стеной.       В голове пусто. Никаких мыслей. Только шум воды, тяжёлое дыхание и нарастающее, тугое удовольствие внизу живота. Он сжимает член сильнее, ведёт быстрее, почти грубо, чувствуя, как кончик упирается в сомкнутые пальцы, как предэякулят смешивается с водой и скользит по члену.       Тело приятно реагирует, заставляя низ живота скрутиться в приятном спазме, от чего ноги слегка дрожат. Так хорошо. Только ощущение, только он, вода и приятные действия.       Ещё несколько движений и Хёнджин кончает, содрогаясь всем телом. Семя выплёскивается на кафель, тут же смываемое струями душа, а сам он долго стоит, тяжело дыша, прижавшись лбом к стене. Рука всё ещё сжимает расслабляющийся член, пальцы мелко дрожат.       Хёнджин медленно выпрямляется, поворачивается лицом к воде и позволяет ей смыть с себя остатки этого короткого удовольствия. На душе не становится легче — только пустота. Какого чёрта он не получил удовольствия? Почему это выглядело всё так, как будто он это делает почти каждый день, просто потому что?       Тяжёлый выдох и в сознание доходит, что это было просто пустотой тратой времени. Ни удовольствия, ни расслабления, нихуя… Как будто чего-то не хватало.       В итоге, «успокаивающие» ванные процедуры приходится прерывать на такой неудовлетворённой ноте. Казалось бы, от такого исхода тело ещё больше напряглось. Даже косметика, теперь старательно скрывающая все остальные недочёты, не придала уверенности, как то разочарование. Шумно выдыхая через нос, Хван направляется к своему шкафу, слегка развязывая пояс халата. Глаза бегают в поисках подходящей и не смятой одежды. Из-за придурковатости Криса пришлось вообще забить на свою подготовку к работе. Такие ситуации уже бывали у детектива, так что он просто надевал беспроигрышные варианты комплектов, которые не сильно показывали его несобранность. Язык проходится по внутренней щеке, пока карие и явно уставшие глаза проходятся по шкафу.       «Бери чёрный слева, он толще и синяки сквозить не будет. Что там думать?» — Блять, — фыркает Хёнджин на свои же мысли и качает головой. — Даже так во всё лезет.       Тем не менее, рука всё же тянется именно туда, куда подсказал «внутренний голос». К тёмной, плотной ткани, висящей чуть левее остальных. Пальцы цепляют чёрную водолазку, вытягивая её из ряда и проводя по ней ладонью, будто проверяя на ощутимость. Ткань оказывается чуть грубее обычного, плотнее облегает пальцы, внушая странное, почти необходимое чувство защищённости. Сейчас приходит осознание того, что Крис достаточно хорошо знает о вещах в его доме. А за гардероб так тем более, даже Джисон иногда не может отличить две разные ткани друг от друга, а его иллюзия тут же указала на достаточно хороший верх для образа. Хёнджин не знает, с чего он так обратил на такую деталь внимание. Казалось бы, это бессмыслица, если кто-то запомнил его вещи в гардеробе?       «…Господин Крис изучает вашу жизнь, старается стать частью этого. Вы ему просто интересны. А своим поведением он кричит о том, что ему нужно вашего внимания…»       …       Только вот принимая это во внимание… Когда дело касается Криса, то это приобретает иной смысл. Слова Сынмина, спустя столько навалившихся приключений, теперь имеют вес. Хван прекрасно это уже понимает. Однако чем он, пустой внутри человек, может заинтересовать свою вторую личность? Рациональные причины, по типу захвата тела и контроля над его жизнью тут уже не получается применить. Здесь, в поведении Криса, явно скрывалось что-то ещё…       Он недолго зацикливается на этом, стоит вспомнить о времени и просто стягивает халат, позволяя ему соскользнуть с плеч, упасть где-то у ног, и, слегка поморщившись от того, как тянет плечо при каждом движении, натягивает водолазку через голову. Твёрдая ткань проходит по коже, цепляясь за влажные после душа участки, неприятно прилипая на секунду, прежде чем лечь на тело как надо. Ворот закрывает шею почти полностью, и Хёнджин уже привычно тянет его чуть выше, словно это может спрятать не только синяки, но и всё остальное.       Когда очередь доходит до брюк он не заморачивается: берёт первые тёмные, которые не выглядят мятыми, вытаскивает их, и придерживает равновесие, пока продевает ногу, затем вторую, скрывая нижнее бельё за чёрной тканью. Брюки скользят по коже уже легче, привычнее. Застёжка щёлкает сухо и чётко, возвращая хоть какое-то ощущение контроля. Пальцы на секунду замирают на ремне, но он решает обойтись без него — просто проводит ладонью по талии, поправляя посадку, и выпрямляется, бросая короткий взгляд в зеркало на полный рост. Отражение встречает его теми же уставшими глазами, чуть растрёпанными волосами, следами напряжения, которые не скрывает даже тёмная одежда.       Хёнджин задерживает взгляд на себе чуть дольше, чем нужно, затем хмыкает тихо, почти беззвучно, и, отвернувшись, тянется за пиджаком, висящим на краю шкафа. Он накидывает его на плечи уже на ходу, не застёгивая, позволяя ткани свободно лечь по фигуре, скрывая лишнее и создавая ту самую иллюзию собранности, к которой он привык прибегать.       Снаружи он выглядит нормально. Вполне достаточно, чтобы никто не задал лишних вопросов. — Скоро всё вернётся на круги своя… — Хёнджин тихо шепчет себе под нос, поправляя рукава пальто.       Хёнджин мог обмануть кого-угодно. Кроме самого себя. И дело не в том, что это невозможно. Раз раздвоение личности возможно, то в мире нет ничего невозможного. Однако, та отстроенная годами стена дала трещину и открыла внушительную щель. А за стеной Хван прячет… пустоту, через которую дует лишь один ветер, напоминая ему о собственной неполноценности.       Хёнджин слегка выругался на Криса изнутри, его машина осталась на парковке, но благо хоть за руль этот безбашенный не сел. Времени становится ещё меньше, когда детектив наконец-то оказывается в такси. Сегодня всё кажется замедлилось и от этого чувства времени вяжет в груди, словно хочется поставить жизнь на более быструю скорость, однако такая опция у него отсутствовала. Хван просто проговаривает адрес водителю и тут же утыкается в окно.       Рядом никого. Крис ещё не объявился, как обычно он любил заставать его врасплох в его машине. Детектив вздыхает и даже слегка радуется тому, что этот безумец не появляется так скоро. Уж перед водителем хотелось бы остаться порядочным человеком. Пусть хоть у Хвана и имелись кое-какие вопросы к своей второй личности, пожалуй, они могли дождаться другого раза. Вспоминая его вчерашнюю выходку, Хёнджин поставил себе пунктик: не давать Крису сидеть на задних сиденьях. Ни за что.       Зайдя через главный проход департамента и кивая на проходящих мимо сотрудников, которые тут же останавливались и кланялись, уходя по делам, либо пялились на фигуру руководителя, Хёнджин не замедливает шаги и идёт дальше в коридор, откуда дальше сворачивает в сторону лифта. В последнее время уверенности за его внешний вид он не имел, к этому даже присоединилась вселенская усталость и боль, которую Хван всеми силами пытается превозмогать и притворяться, что всё у него замечательно и замечательнее быть не может.       Хван идёт быстро, не давая себе времени зацепиться за чужие глаза, за их возможные оценки, и также за то, как именно сегодня он выглядит со стороны. Плечи расправлены, шаг ровный, специально отточенный годами — тот самый, что внушает уверенность даже тогда, когда внутри от этой уверенности нет и следа. Пиджак ложится по фигуре идеально, скрывая напряжение в теле, а задёрнутый по выше ворот водолазки закрывает шею, пряча лишнее и нежеланное, создавая ощущение цельности образа. Со стороны — казалось безупречно. По крайней мере на это Хёнджин уж очень сильно надеялся.       В голове то и дело всплывает его собственное отражение в зеркале. Еле скрываемый косметикой опухший вид, синяки под глазами, слишком заметная бледность кожи, даже укладка волос, которая давалась Хвану за несколько минут, хромала сегодня. Этого было достаточно, чтобы внутри неприятно сжалось, словно Хван Хёнджин держится в своём уме лишь на честном слове и своей привычкой играть во «всё идеально».       Двери лифта ещё закрыты, а вокруг уже начинает чувствоваться его присутствие — не слишком демонстративно, но достаточно, чтобы разговоры коллег на секунду сбились, а взгляды невольно зацепились за красивого руководителя и тут же были отведены, как если бы стеснялись делать это заметнее. Для них Хван оставался прежним, ну кому вообще придёт в голову, что их руководитель убойного отдела, который каждый день радует их глаза одним своим появлением, может выглядеть непрезентабельно? Хёнджин активнее нажимает на кнопку лифта три-четыре раза, будто это поможет ему спуститься быстрее. Лифт наконец открывается с тихим звуком, и Хёнджин сразу делает шаг внутрь, сбегая от чужих взглядов и не давая дверям шанса начать закрываться без него.       Пространство кабины встречает его зеркальными стенами — мир так не справедлив. В особенности сегодня, когда Хван Хёнджин просто сквозь землю хочет провалиться от своего внешнего вида, а поездка в лифте теперь ему покажется не обычным процессом, а комнатой страха. Его отражение множится, повторяется под разными углами, и он ловит себя на том, что собственный взгляд скользит по этим копиям быстро, избегая задержки хоть на одной и в конце концов упирается глазами в сторону кнопок. Как будто если не смотреть — его безобразный вид перестанет существовать.       Палец резко тычет на кнопку нужного этажа и двери начинают сходиться, как в этот же момент между ними появляется чужая рука, уверенно останавливая почти закрытый механизм. Металл едва слышно отзывается, двери разъезжаются обратно, неторопливо открывая обзор на входящего.       Сначала глаза, опущенные вниз, выхватывают обувь. Чёрная, идеально начищенная, стоящая слишком уверенно для случайного совпадения. Затем — линия брюк, строгая, без единой складки. И только потом взгляд поднимается выше, хотя внутри уже всё холодеет, будто тело узнало раньше, чем сознание успело оформить мысль.       И Хёнджин осознавал правильно, пусть хотя бы он раз в жизни хотел поверить, что мог бы ошибиться.       Отец.       Джихун заходит в лифт также не торопясь, как и в прочем всегда. Его шаги никогда не ускорялись, а отцовская походка, подходящая на походку всех остальных высших чинов — словно всё пространство итак принадлежит ему по полному праву, только усиливало его влияние. Хёнджин не хотел видеться с ним сегодня. В целом, он вообще не хотел, но сегодня в особенности. Теперь его кошмар оказался вещим сном, а неприятное напряжение обволакивало тупые мышцы, страдающие от изнывания и болевых ощущений уж который день. Воздух становится тяжелее, а грудная клетка давится от такой перемены, но детектив старается оставаться непоколебимым.       Последний их разговор по телефону прошёл совсем ужасно. Хёнджин обвинил его в смерти матери. Не просто условно, как если бы отец не доглядел и не защитил свою жену, а полностью, как преступника, который собственными руками это устроил. А Хван вылил это из себя из-за того, что не выдержал. Не будь Крис, то возможно это оставалось бы за стеной, где Хван обычно хранил только пустоту, а оказалось, там ещё и боль припрятана. И как же теперь вести себя с отцом? Он назвал его убийцей, он сказал что найдет доказательства. По факту сказал самому убийце подбирать свои улики и свалить куда глаза глядят. Хван тихо сглатывает через силу, чтобы это было не так заметно. В ушах кипит кровь, а голова припущена как в том сне, без возможности, а то и без единого желания поднять свой взгляд на человека, даровавшего ему полную боли жизнь. — Выглядишь… уставшим.       Знакомый голос тут же разрезает кокон из тишины в голове детектива и в следующую секунду его взгляд следит за чужой морщинистой рукой, нажимающего на пятый этаж. Видать, и в этот раз старший господин Хван решил заглянуть к Пак Джинёну. Уж Хёнджину это не по нраву. Такое ощущение, будто родитель приходит к классному руководителю поговорить об успеваемости ребёнка. — Я работаю.       Вылетел ответ конечно сухо. Хёнджин смотрел куда угодно, слегка приподняв голову. Уж тело не должно показывать этому гаду, что он нервничает. Чёртов кошмар, вот надо было ему сниться именно сегодня. Нет, вот надо было этому министру заявиться в департамент сегодня… — Насколько я знаю, руководитель лишь бумажки должен подписывать, а не шататься, где попало. Внешний вид не соответствует твоему статусу, сынок.       Детектив стискивает челюсти. Так и хочется сказать пару аргументов в ответ, но в этой игре Хван не сдастся. Честно говоря, сейчас хотелось бы, чтобы Крис появился и хотя бы показывал в сторону отца средние пальцы, отчего стало бы чуточку легче переносить этого старого лжеца. Решил притвориться, что ничего не произошло? Это он то смеет упрекать его за внешний вид, когда он посмел натравить на него своих людей? Да чёртов с два он даст ему об этом забыть! — Если так печетесь о моём внешнем виде, то вам стоило приказать вашим людям быть нежнее с вашим драгоценным сынком. — На что ты намекаешь?       Хёнджин почувствовал, как мужчина повернул свою голову, смотря прямо на сына. Детектив краем глаза уловил это в отражении, очередной раз уловив своё безобразие, обёрнутую в конфетную обёртку, и глаза отца, чьи брови нахмурились и пытались понять в чём суть.       То есть решил притворяться хорошим отцом до самого конца?..       Сердце жалобно сжимается. Почему в этом грёбанном моторе вообще осталась частичка надежды на то, что у этого человека могла быть совесть? Ему вообще не стыдно за поступок? А перед матерью вообще не имеет сожалений за принесённые её сыну проблемы? Из-за его отношения жизнь пошла по какой-то пизде, а в добавок к этому ему теперь страдать от психических расстройств. Хёнджин уже не может просто избегать чужое присутствие. Он поворачивает голову в сторону отца, уставившись прямо в его глаза. Эти глаза сегодня его до чёртиков напугали. Однако в реальной жизни они выглядели иначе. Да, Хвану всё ещё не по себе от влияния отца на него. Эти оковы прошлого так просто его не отпускают. Но несправедливость, которую он только что ощутил, — оно перевешивает всё остальное. Страшно до дрожжи в теле. Но не теперь, когда у Хвана появилась подстраховка в виде Криса. — Намекаю на то, что вам, возможно, стоило бы выбирать методы общения с людьми чуть менее… опосредованные. — Не припомню, чтобы я нуждался в намёках, — произносит он ровно, без привычного давления, но с той холодной отчуждённостью, которая всегда была между ними вместо любых отношений. — Если есть, что сказать — говори прямо.       «Он что, издевается?!» — Прямо? — Хёнджин переспрашивает, вновь поднимая глаза, и в этот раз в них уже нет ни привычной отстранённости, ни попытки сохранить дистанцию. — Хорошо.       Отчего-то страх перед отцом превратился в ту самую упрямость в свою правоту, которую хотелось втолкать тому в уши. Хёнджин за эти два месяца пережил такой ужас, что его психика просто не выдерживала такую нагрузку, хотелось рвать и метать, но останавливала лишь его роль, его маска идеального которую он носит каждый день. У Хван Хёнджина должно выглядеть «всё хорошо», тогда и эта игра будет продолжаться. По-другому он не вынесет, по-другому он не знает. — Какого это быть отцом, который отправляет своих людей избить и приволочь родного сына к твоим ногам?       Вопрос звучит как совершённый приговор, твёрдо, со сталью в голосе. Хвану стало менее страшно от знания того, что Крис его прикроет в любом случае. Однако детектив ещё сам не признал того, насколько сильно необходима его помощь.       Отец не отвечает сразу, не перебивает, не отсекает — и уже одно это выбивается из привычного порядка. Его взгляд, до этого спокойный и отстранённый, медленно меняется, становясь внимательнее, жёстче, но при этом в нём проскальзывает то самое замешательство, которое он, кажется, не успевает скрыть. — О чём ты сейчас говоришь? — Вопрос звучит не резко, а скорее сдержанно, будто он действительно пытается сопоставить услышанное с реальностью, но не находит нужной точки.       Хёнджин хмурится, наблюдая за реакцией чуть дольше, чем следовало бы, и в его выражении на мгновение мелькает сомнение, едва ли заметное, но заданный обратно вопрос и поставленный тон не были частью той отточенной игры на публику. Хван ведь знает насколько хорошо его отец умеет притворяться, из него актёр вышел бы куда лучше, чем министр… или же отец. Тем не менее, Хёнджин просто не может позволить себе сомневаться. — Не важно, — он качает головой, отводя взгляд, словно решая, что продолжать этот разговор бессмысленно. — Вы и так... — Я задал вопрос, — перебивает отец, не повышая голоса, но фиксируя внимание, и теперь в его спокойствии появляется уже иная жёсткость, не привычно направленная не на него, а будто бы в сторону самого факта происходящего. — Я подобного приказа не отдавал. — Вы думаете я в это поверю? — Хёнджин слегка повышает свой голос. — Уж мне то ясно сказали, от кого пришли и что они собирались со мной сделать. Однако вам следует знать кое-что…       Небольшая пауза, повисшая между ними, ощущается плотной, почти физической, и в ней Хёнджин, сам того не осознавая, делает шаг вперёд. Он не сокращает расстояние, как обычно делал для наглых сотрудников, чтобы поставить на место. С отцом так не сработает. Вместо этого он лишь показывает, что перестаёт от него прятаться. — Для того чтобы остановить меня, троих мужиков из клуба мало. Перед вами стоит не тот тринадцатилетний мальчик, отец.       Хван искренне удивился тому, что спустя столько времени слово, которое он пытался отбросить в обращении, само же внезапно слетело с языка. Это совсем не обрадовало, ведь начиная с определенного обращения получаются определенные разговоры. А в ступать в разговор «отца и сына», после стольких скандалов, — желания у Хвана было ноль.       Отец замирает на долю секунды, не отводя взгляда, но в его лице впервые за всё время проскальзывает настоящее, не сыгранное удивление. Брови чуть сильнее сходятся к переносице, взгляд становится глубже, будто он в буквальном смысле пытается прокрутить сказанное назад, проверяя, не ослышался ли. И только потом, очень медленно, выражение лица изменилось — не в сторону гнева, а в сторону настороженности, как у человека, который понял, что разговор зашёл не туда, куда должен был. — Хёнджин. Это был не я. — Не ври, — автоматически произносит Хёнджин, явно сильно задетый той ситуацией, но уже без прежней уверенности. — Я не вру, — перебивает его отец. — Мне не зачем так по…       Фраза обрывается на полуслове. В тот же момент его взгляд, до этого направленный на Хёнджина с ровной, изучающей сосредоточенностью, едва смещается в сторону — не на сына, а куда-то сквозь пространство, в точку, которую Хёнджин не видит. Внутри этого движения появляется пусть и короткая, но ощутимая пауза, как буто произошёл сбой в идеально выстроенной системе.       Он моргает один раз. Затем ещё медленнее, словно смысл полученной информации доходит не через слова, а через неприятное физическое ощущение. Пальцы у него напрягаются, и только сейчас становится видно, что где-то в кармане коротко вибрирует телефон на очередное уведомление, не давая игнорировать. Взгляд отца меняется окончательно: замешательство исчезает, уступая место резкой, собранной настороженности, в которой уже нет ни тени разговора «отца и сына», только холодная реакция человека, внезапно увидевшего последствия того, что он не контролирует.       Губы детектива слегка раскрываются, показывая наружу зубы. Что это за реакция? Что оно значит? — Что вы…       Двери лифта с тихим механическим звуком начинают разъезжаться. Прошло всего пару минут, а казалось бы вечность. В прочем, сегодня Хёнджину всё вокруг кажется абсолютно медленным. — Потом поговорим, — бросает он быстро, уже не глядя на Хёнджина так, как секунду назад, и в этом «потом» нет ни конкретного обещания, ни продолжения. Только отсрочка.       Джихун резко разворачивается и быстрыми, но при том тяжёлыми шагами выходит наружу, доставая параллельно из кармана свой телефон. Хёнджин не успевает даже в ответ что-то договорить, как двери закрываются, кто-то вызвал лифт на четвёртый этаж, куда он в принципе и направлялся.       Детектив хватается за поручни, прикреплённые к зеркалу справа от себя. Ему только что показалось, или?.. Шаги его отца впервые ускорили свой темп до подобного, а его выражение лица, казалось, искренне было удивлённым. Всё нутро дрожит от настигшего страха — словно плата за излишнюю храбрость на то, что он решался сделать вот уж сколько лет.       «Нет, Хёнджин.»       Стоит дверям лифта отвориться, как Хёнджин отходит от поручней, встаёт в свою привычную и невозмутимую позу руководителя, и коротко кивнув на поклон сотрудника, резко отходит подальше. Ноги сами ведут в свой кабинет, пока одна рука уходит в карман в поиске связки ключей. Над дверным замком детектив слегка мучается, дрожь в руке раздражает сильно, однако когда ключ пролезает в скважину и легко поворачивается по часовой стрелке, Хёнджин немедленно залетает в свой офис и закрывает за собой дверь.              «Не смей верить ему!»       Спина словно прилипла к дверям, глаза, дрожа от едва поступивших слёз, бегают по офису. Хёнджин ненавидит свои слёзы, которые настигают его просто от простой встречи с отцом. А тут он даже сам подошёл к нему ближе и рассматривал его лицо. Откуда такая смелость взялась? Разве не боялся он того, во что такая «наглость» к отцу может вылиться?       Кажется за это время у Хёнджина появилась слепая вера в силы Криса защитить его. Не осознанно, однако сейчас он не чувствует той вселенской угрозы, которая явно была обещана ему с детства, если Хван упадёт лицом в грязь.       Потирая переносицу, детектив подходит к своему креслу и снимает своё пальто. Машинально рука хватается за маркер в органайзере и Хёнджин делает пару шагов к выдвижной доске, которую перенёс сюда при наличии свободного времени.       Он начинает сомневаться в том, что те трое были присланы от отца, однако кто же, кроме как он, решился бы на такое? Ведь судя по разговорам тех тварей, «его просили передать живым», «не стоило лезть не в свое дело» и про поход в тюрьму узнал лишь отец, а за похождения в клуб и подавно никто кроме него и наверняка его людей не знал. Так почему же сейчас закрадывается сомнение при виде того выражения лица?       Пальцы слегка касаются поверхности и Хван начинает выводить слова. Он чисто гипотетически решил рассмотреть вариант, где это был бы не отец, а кто-то ещё. Что он помнит за тот день? Он решил идти по хронологии: дошел до тюрьмы, охранники его проверяли, информация, что он получил оттуда, была достаточно бесполезной, но всё равно — один из нариков был в психушке, к другому никак не выйти, так как он умер. Потом он вышел оттуда, залез в машину, пересрался с Крисом… И сообщение от отца; два охранника, смотрящих на него с улицы; звонок отцу…       Все для него сводилось к отцу. Он ведь единственный кто знает за его танцы, да и единственный, кто бы просил передать его ему живым, если уж судить по словам тех троих. Но когда в голове всплывает лицо этого противного человека, как его лицо вздрогнуло от удивления…       Хван отбрасывает маркер. Он просто сильно накручивает. Ведь он всегда наблюдал за реакциями отца, чтобы чуть что не оказаться наказанным за неправильное действие. Возможно Сынмин прав тем, что Хёнджин сильно травмирован со своим состоянием Я-ребёнка и теперь это сказывается в его взрослой жизни. — Так, всё, надо успокоиться, — отрицательно качает головой Хван, когда ещё раз пробегает глазами по своим записям. — Чего это ты тут пишешь?       Голова поворачивается на внезапный голос. Крис, который материализовался справа от него, стоял в той же позе Хвана, но глаза были направлены на доску. — Явился, блять. Сколько раз просить, не подкрадываться ко мне так? — А мне что, в дверь стучаться? Для этого твоё тело нужно.       Хёнджин на это фыркает. Аргумент железный, спору нет. — Ух ты какие слова, «три долбаёба», «клуб», «звонок того самого», — Крис, черт его знает, когда он успел взять в руки маркер, подчёркивает понравившиеся слова. — Господин руководитель, что за жаргон, да вас за такое осудят. — Просто заткнись, сам как-будто святоша, — закатывает глаза Хван, прежде чем складывать свои руки. — Что вчера было? Почему у меня… Блять, идиот!       Звучный хлопок по спине заставляет сложиться Криса, а тот гогочет, дорисовывая половые органы на доске. — Тебе жалко что ли? Смотри, этот прям специально нарисовал над твоим «тот самый». — Ты… — Хёнджин даже не знает, как злиться на такое и просто стирает всё, что написано и нарисовано на доске. — Ну, что это за бред ты…       «Да вслушайтесь же вы в его бред…»       Точно. Хёнджин и забыл, что теперь должен выяснить намного больше про Криса. — Рисуй, но что-нибудь нормальное. И заодно рассказывай, что со мной вчера произошло и почему плечо так сильно тянет.              Крис хлопает глазами, когда ему всё-таки разрешают играться у доски. — Вчера, — он начинает что-то выводить, пока не имеющее никакого смысла линии, — Мы отомстили кое-каким нарюгам, а во время схватки меня повалили на руку. Минхо долго их искал, а его так называемые коллеги оказались продажными копами.        Вот отчего по всему телу тупая боль. И теперь раскрывается некая предыстория того, что могло происходить с Хваном, пока он бывал в отключке. — Его ножом пырнули, когда я его нашёл. Так что одного из них я вырубил дорожным знаком, а во второго бросил пистолет в спину. Так и познакомились, кстати. — Блять…       Хёнджин с лёгким шлепком прижимает руку к лицу. Другого он от этого придурка не ожидал, честно говоря. — Ебанутый, ты как дорожный знак поднял то? Нет, какого чёрта ты пистолетом бросаешься, ты вообще в курсе что им по-другому пользуются? А если бы стащили? На нём же серийный номер на моё имя! — Да что ты прикопался, я человека спасал. А пистолет потом Минхо вернул. — Пиздец…       Хёнджин качает головой и глаза наконец-то улавливают рисунок, что Крис разрисовал. — Что это? — Спокойно спрашивает Хёнджин, будто пытается выяснить какую-то деталь. Выглядит что-то на подобии цветочка, но и вроде бы и что-то другое. — Не знаю, я просто херачу линии.       Идиот. Полный придурок. — У меня вопрос был… Хотя, забей, блять. — Раз начал дрочить, кончай уже. — Ты!.. Всё, исчезни, видеть тебя не хочу! — Хёнджин со злостью впадает в своё кресло и хватается за первую попавшуюся папку, мол, ему работать надо.       Крис фыркает, но подходит к столу, отбросив маркер в органайзер. Он слегка приседает на стол, возле Хвана, но тот на кресле откатывается подальше. — Ну так? — Иди к чёрту. — К Сынмину не пойду, давай говори. — Хватить мешать мне работать, Крис. — Вот же упрямый, я ему по человечески не мешаю в ванной дрочить, а он меня ещё и посылает, — цокает Крис, когда его не воспринимают в серьёз, но тут же приходится уклоняться от летящего в него карандаша. — Мазила. — Не лезь в мою личную жизнь. Особенно в душ. — Чего я там не видел?.. — Бормочет Крис и в следующую секунду на него летит ручка. — Ай, блять, да меня то зачем стесняться? — Кто это тут стесняется? — Хван фыркает, глазами проходя по какому-то документу, как будто реально работает. — Ты. — Нет. Мне стесняться нечего. — Даже шрама на спине?       Хёнджин слегка вздрагивает, поднимая глаза наверх, к полусидящей на столе иллюзии. В другой момент Хван бы огрызнулся, разорался бы. Если честно, то спустя два месяца знакомства с Крисом, кажется тот специально выводит его из себя. Только какова причина? Что это ему даст?       «Вы ему просто интересны. А своим поведением он кричит о том, что ему нужно вашего внимания.»       Настолько интересен, что даже в душ к нему готов влезть? Хван не понимает. Однако стоит немного попытаться играть в эту игру иначе. Раз как «взрослый» у него не получается с ним договориться, а «ребёнок» только усугубит ситуацию… — Нельзя.       … то стоит стать в позицию родителя и посмотреть, что же из этого выйдет?       Они долго смотрят друг на друга, Хёнджин слегка нахмурил брови, якобы говоря о том, чтобы не пересекал черту дозволенного. Крис смотрит в ответ и слегка не понимает, что сегодня с реакциями Хвана и почему он такой спокойный даже к тому, что его упрекнули в самой болезненной точке.       Рука укладывается на плечо, слегка сминая костюм. Крис встаёт и отходит от него, уходя за его кожаное кресло. — Прости. — А?       Хван пытался проследить за ним, но тот за секунду успел исчезнуть. Ему послышалось или он правда пробормотал извинения? То есть, позиция «родителя» была правильным решением? — Крис?       Кабинет ответил лишь тишиной. Отчего-то казалось, что не стоило с ним так. Тем не менее, Хёнджин теперь мог заниматься своими делами.       Карие глаза слегка осматриваются, чтобы убедиться в своём одиночестве. Но вдруг взгляд цепляется за доску, где Крис нарисовал маркером что-то, чего он сам толком не знал. Хёнджин пытается вычленить из этого рисунка хоть что-то. Кажется, оно было ему знакомым. Это цветок? Оно похоже. Но вроде и… выглядит как украшение. У этого Криса таланты в рисовании такие же, как и его в существовании — абсолютно неуместные.       Детектив решается сделать фотографию. Может Сынмин что-то да подскажет сегодня? Говорят, в психологии часто используют такой приём, ну, как показывают всякие фильмы. Пусть будет, хрен с ним.       Хёнджин потирает глаза. Он и сегодня довольно сильно уставший. А его кошмар просто напрочь снёс его время на отдых. Кстати, вспоминая о нём, кажется он начинает его забывать. А он не может забыть о сне, Хвану нужно это излить Сынмину, прежде чем чёткость картины исчезнет из сознания.       

***

      Джисон, как обычно, укутанный в свою тёплую, почти безразмерную куртку и огромный чёрный шарф, который закрывал половину лица, размеренно вышагивал по асфальту. Пар изо рта вырывался небольшими облачками и тут же таял в холодном воздухе. С одной стороны от него спокойно шёл Чанбин в сером пуховике, засунув руки в карманы и, кажется, полностью погружённый в свои мысли. С другой стороны — разодетый не по погоде Минхо, верный своей неизменной чёрной кожанке, из-под которой виднелся облегающий серый свитер. В пальцах старшего инспектора дымилась сигарета, и он, в отличие от замёрзшего коллеги, даже не думал ёжиться. — Ну вот опять он отказывается платить за мясо. Что за несправедливость, — буркнул Джисон в шарф, отчего голос прозвучал приглушённо, почти жалобно. Он покосился на Минхо, который шёл с невозмутимым видом и, заметив этот взгляд, лишь бегло глянул в ответ, выпуская струйку дыма в серое небо. — У тебя денег нет? — Спросил Минхо, лениво перекладывая сигарету в другую руку. — Давай я тебя покормлю. Можем даже сегодня, если дел нет.       Джисон резко развернул голову, стрельнув в него глазами из-под нахмуренных бровей. Это что, приглашение на свидание или Джисону показалось? Потому что ему очень хотелось, чтобы ему показалось, но тон Минхо скорее говорил об обратном. — Ну, я же уже говорил — так не интересно! — Фыркнул он и для убедительности мотнул головой, отчего кончик шарфа дёрнулся. — Я хочу, чтобы именно руководитель оплатил. У нас с ним договор на его жильё и жопу. Фу, — тут же скривился инспектор, отмахиваясь рукой от сигаретного дыма, который ветер неожиданно погнал прямо в его сторону. — Кури в километре от меня, пожалуйста.       Минхо показательно закатил глаза, но всё же сделал полшага в сторону — из чисто формального уважения к лёгким коллеги. Сигарету он, впрочем, тушить не стал и, сделав новую затяжку, спросил с лёгкой усмешкой: — То есть, жопу — это как? — Он смотрел под ноги, обходя потрескавшуюся плитку, но в голосе отчётливо слышалось любопытство. — Он утрировал, — вмешался Чанбин, мягко обходя старушку с авоськой, которая неожиданно вынырнула у них перед носом. — У них там какой-то договор, подписанный с двух сторон. Серьёзный документ. Настоящий. — Интересно, — протянул Минхо, и в этом коротком слове прозвучало столько недосказанного, что Джисон снова нахмурился, но ничего не ответил.       Они втроём остановились у входа в небольшую кафешку. Стеклянная дверь была запотевшей изнутри, и сквозь неё угадывались очертания движущихся фигур. Минхо задержался на пару секунд, прикуривая почти докуренную сигарету в последний раз, но Джисон ждать явно не собирался. — Я внутрь, — бросил он через плечо. — Тут холодно.       С этими словами он толкнул дверь, и колокольчик над входом звякнул достаточно громко. — Я с ним пойду, — кивнул Чанбин, пряча руки глубже в карманы. — Найдёшь нас.       И он скользнул внутрь следом, оставив Минхо докуривать в одиночестве под серым, низким небом, которое с каждой минутой становилось всё тяжелее.              Минхо зашёл буквально через пару секунд, когда колокольчик над дверью ещё не успел успокоиться после первого звонка. Он быстро окинул взглядом небольшое помещение — уютное, с деревянными столами и мягким жёлтым светом, падающим с потолочных ламп, — и сразу нашёл парней. Они сидели у окна, на диванчике с потёртой обивкой, и уже начали стягивать с себя куртки, освобождая плечи.       Не успели они разложить верхнюю одежду на соседнем стуле, как к ним подошла официантка — девушка с аккуратно собранными волосами и быстрой, почти незаметной улыбкой. Она положила на стол два меню в кожаных обложках и пошла дальше.       Минхо, не снимая своей кожаной куртки, подошёл к столику и без лишних слов плюхнулся на диван рядом с Джисоном. Тот уже успел вытянуть шею, разглядывая картинки в меню, и даже не поднял головы, когда соседнее сиденье прогнулось под тяжестью нового тела. — Так, что же я сегодня хочу кушать, — пробубнил себе под нос Хан, водя пальцем по строчкам. Он нахмурился, сравнивая цены и названия.       Меню было всего два — одно у Джисона, второе взял Чанбин и теперь листал его с видом знатока, задерживаясь на каждой странице, чтобы успеть прочитать состав. Минхо придвинулся ближе к Джисону, заглядывая в его экземпляр. Широкое плечо почти коснулось плеча Хана, и тот инстинктивно качнулся в сторону, но диван не позволял отодвинуться далеко. — Вы тут каждый день едите? — Спросил старший инспектор, поднимая глаза на Джисона. Он смотрел внимательно, с лёгким любопытством, изучая не столько меню, сколько реакцию соседа.       Джисон поймал его взгляд — и тут же отдёрнул глаза обратно на картинки, делая вид, что картинки требуют от него полной концентрации. Он незаметно, буквально на палец, подвинулся дальше, хотя деваться уже было некуда, если только в подлокотник. — Почти, — ответил за него Чанбин, который, кажется, вообще не заметил этой игры. — Иногда рамен можем поесть в офисе, если лень выходить, ну, или в нашу кафетерию в департаменте выйти. Но здесь лучше. — Что посоветуешь? — Минхо повернулся к Джисону, игнорируя Чанбина, который явно был готов насоветовать с три короба. — Эм… — Джисон замялся, нервно пролистывая страницу туда-сюда. — Тут вкусный камджятан чонголь. Острый, наваристый. А ещё сальчисалькуи иногда беру, но это на любителя. Я не знаю, что ты… — он запнулся, понимая, что говорит слишком много. — Возьму чонголь, — перебил его Минхо и широко улыбнулся.       И только тогда Джисон заметил. У него зубы — два верхних резца чуть больше остальных, симпатично выступают вперёд, когда он улыбается. Как у кролика. Хан дёрнул уголком губ и быстро уставился в своё меню, делая вид, что изучает раздел с напитками. — Хочу юккеджянг, — сказал Чанбин, закрывая обложку и откладывая меню на край стола. — Так риса охота. — А я не знаю… — Джисон всё ещё водил пальцем по строчкам, будто это помогало принять решение. — Возьму пулькоги топпаб, наверное.       Он отодвинул меню ближе к Минхо, чтобы тот тоже мог что-то выбрать на закуску или салат, если захочет. — О, ещё американо. Двойной, — добавил после инспектор и кивнул сам себе.       Официантка, заметив, что они закончили изучать, подошла снова с лёгкой, чуть кокетливой улыбкой, которую женщины обычно приберегают для красивых мужчин. Глаза её скользнули по Чанбину, задержались на Минхо, потом на Джисоне. Никто из троих не подал виду, что заметил. Чанбин продиктовал заказ деловым тоном, Джисон тоже назвал что будет и уткнулся в телефон, а Минхо так же назвал еду и отвёл взгляд в окно.       Когда официантка, чуть разочарованная отсутствием реакции, удалилась, парни практически синхронно достали телефоны. Чанбин что-то быстро печатал, Джисон бездумно скроллил ленту, а Минхо крутил аппарат в пальцах, но на экран не смотрел, его взгляд был устремлён куда-то в сторону. — Слушайте… — начал он негромко, опуская телефон на стол. — Так как я недавно в департаменте, и мне предстоит работать с вами, может… — он сделал паузу, чуть понизив голос, — может, вам есть что рассказать про Хёнджина?       Чанбин поднял глаза от экрана. Джисон замер, не убирая палец с телефона. Над их столиком повисла тишина. Она была совсем короткая, но очень даже насыщенная. — В каком смысле? — Осторожно спросил Чанбин, откладывая телефон на стол.       Небольшая пауза и парень с кошачьим взглядом быстро продумал, как бы перефразировать. Наверное, такой прямой интерес к Хёнджину вызвал у них противоречивое ощущение. Минхо пожал плечами, и кожаная куртка тихо скрипнула. — В прямом. Я хочу понять, с кем имею дело, какое у вас начальство. А вы руководителя знаете лучше меня. Коллеги же. Друзья… Да и за Пак Джинёна тоже. Смотрю, он у вас не часто к вам захаживает, всё в кабинете сидит.       Джисон переглянулся с Чанбином. В их взглядах проскочило что-то — то ли сомнение, то ли размышление, стоит ли вообще открывать рот. С одной стороны Минхо просто в целом поинтересовался за начальство, как обычно и делают те, кто приходит в новый коллектив, поэтому излишняя аккуратность тут же улетучивается, готовясь переходить в крысиные разговоры. — Да, наш папик Джинён просто обожает Хёнджина, — фыркает Джисон, складывая руки на груди, Минхо тем временем наблюдает. — Родной внук что ли?.. — Он имеет ввиду, что Хёнджина в нашем департаменте достаточно уважают, — перефразировал от себя Чанбин, смотря на Джисона, чтобы тот уже успокоился и не дулся. — Он умный, раскрываемость преступлений довольно высока, если всерьёз берётся за дела. Потому то и комиссар на все его опоздания глаза смыкает, да Джисон? — Ага, щас, я его хорячью жопу иду отмазывать уже по расписанию! — Джисон вскинул руки в сторону, после хмыкнув, опять сложил руки. — А он мне мясо до сих пор тащит. Да я с ним в общаге один рамён варил на двоих! В итоге ведёт себя как… — Джисон, — Чанбин тут же перебивает его, мягко бросая взгляд на Минхо, мол, они тут не одни. — Ты же сам знаешь. — Да знаю я, просто обидно… — Так вы с ним давно знакомы? — Минхо старается прокопаться глубже. — Ещё с университета, — продолжает Чанбин, откидываясь на спинку дивана. — Он с самого начала был таким, слегка отстранённым. Нет, иногда конечно тоже дурачился с нами, но в общем… По нему же видно, что сам Хёнджин необычный. Наверное, обычная дружба не то, что ему нужно, бывают же люди со своими тараканами. — Чанбин, ты определись уже кем будешь, копом или же психологом, — Джисон фыркает и как раз в этот момент на стол приходит их заказ. — А что плохого в том, чтобы разбираться в таком? — Чанбин хватается за палочки для еды, кивая официантке вместо слов благодарности. — Между прочим, человеческий мозг хранит такие секреты, что у тебя челюсть отвиснет, если услышишь хотя бы половину того, что я у друга узнал. — У меня челюсть отвиснет скорее от недостатка белка в организме, чем от психологии твоего друга, — Хан строит насмешливую рожицу, эти двое продолжали разговаривать так, как будто Минхо рядом с ними был просто кактусом в горшочке. — Да и ну тебя. Зато, вот, Хёнджин к нему ходит, надеюсь поможет с его бессонницей. Нам ведь не нужен ходячий сомнамбула на работе. — У него бессонница? — Вклинивается Минхо, когда их разговор доходит до нужного ему русла. — В последнее время он сам не свой, — кивает себе же Джисон, палки для еды застывают над горячей тарелкой. — Хорёк, правда, упрямый. Фиг знает, чем занимается, а страдай от этого потом я. Джинён уже когда моё лицо видит, тут же глаза закатывает. У меня отмазки заканчиваются. Я уже и понос упоминал, и врача, и аварию. — А, да, инспектор И, — Чанбин тут же приподнимает голову от еды, переходя на серьёзный тон. — Я не то чтобы хочу растормошить прошлое Хёнджина, но лучше тебе знать. При нём тема семьи не поднимается.       Минхо кивает, не подавая виду. Он уже и сам был в курсе за дело матери его секретного друга. Палочки перемешивают еду, прежде чем отправить кусок говядины в рот. — Можно просто по имени ко мне, я не против, – спокойно говорит Минхо, смотря на свою еду и только после осмотрел инспекторов. — Как скажешь. — А за нашего папика… — Хан задумался, дожёвывая еду. — Джинён особо не запаривается с нами, как ты сам заметил. Он зовёт сразу Хёнджина и от него всё идёт к нам. Ну, а с нашим «детективом и многоуважаемым руководителем убойного отдела Хван Хёнджином» просто надо работать в отношениях «король и раб». — Джисон, — Чанбин слегка ущипнул его. — Да что? Он что ни день, так в своей идеальной обёртке, а я устал уже этой Джиён отказывать отдавать его номер телефона! — Хан потирает плечо. — Я что ему, секретарша?       Что ж, довольно забавные ребята, как подумал Минхо. – Так, это всё, что я должен знать о нём? – бросает Минхо. – Ну, вдруг есть ещё какие-то темы, которые не стоит при нём упоминать? – Да в принципе всё, – пожимает плечами спокойно Джисон, засовывая в рот еду, его щёки забавно надулись, что не ускользает от внимания старшего инспектора. – А! Он любитель перекидывать всю макулатуру на подчинённых. Поэтому если тебе нужно будет письменная информация, то она вся у нас.       Минхо кивает, продолжая осматривать то, как Хан ест. И из всего диалога, сразу же начинает сопоставлять: Чанбин парень спокойный, он знает много информации, по нему видно, но не такой любитель поговорить за эту информацию. Джисон же наоборот – болтлив – поэтому узнать любую информацию у этого парня можно на раз два, главное начать правильно говорить. И желательно без Чанбина.       Инспектор только кивает своим домыслам, продолжая есть еду, пока глаза то и дело бегают от одного парня к другому, слушая о каком-то деле, которое упомянул Джисон, возмущаясь о том, что ему опять всунули кражу.

***

      Большой палец накрывает кнопку на ключах и зажимает, машина с небольшим звуком щелчка и промелькнувшим светом от фар быстро блокируется. Пришлось вновь взять такси, чтобы доехать до парковки, где детектив оставлял свою машину. Хёнджин уносит связку ключей в карман, пальцами теребя металлический брелок в виде хорька и продолжая идти до нужного места.       Обуглые стены и немытый кафельный пол уже встречают Хёнджина как-то по-родному. За пару десяток сеансов детектив начал ориентироваться здесь намного лучше, даже помнил какая вывеска раньше стояла на двери под номером сто пятьдесят три, чего его карие глаза теперь не улавливают — возможно владелец просто вырвал и решил прекратить деятельность.       Туфли ступают на ступеньки, медленно поднимаясь на нужный этаж. Чёртовы лестницы и тут бесят Хёнджина, но сегодня это было в особенности из-за вязкого ощущения времени, которое протекало как можно медленнее.       Сегодняшний день достаточно паршивый. Хёнджин, поднимаясь выше по несчастной лестнице, всё ещё прокручивал в голове обрывок разговора в лифте. Его реакция просто не могла рассеяться и исчезнуть, что-то насильно заставило детектива обратить на это сильное внимание. Возможно годы наблюдений за отцом выдали своё, раньше он прислушивался к каждому шагу, изучал каждый жест и залом на лбу, — а теперь он это делает неосознанно. Его недоумение и ускоренные шаги не укладывались в ту привычную картину, не вписывалось в тот чёткий и удобный образ виновного, за который Хван Хёнджин держался всё это время. И чем больше он об этом думал, тем сильнее внутри разрасталось раздражение — в основном на саму ситуацию, которая внезапно перестала быть однозначной и понятной. Но детектив уверен, что он просто пытается убедить себя в том, что это не он. В конце то концов, если его отец виноват во всём, то сам Хёнджин оказывается сыном виновного. Чего принимать, с его то нарциссическим эго, довольно трудно.       Поднявшись на нужный этаж, при том не забыть проклинать всех создателей лестниц на всём белом свете, и уже собираясь машинально пройти к знакомой двери, Хёнджин замедляет шаг, сразу замечая выбивающееся несоответствие. Дверь, за которой обычно находился кабинет Сынмина, была открыта — не просто неплотно закрыта, с видом на проткрытую щель, а распахнута вовсю так, будто её либо не сочли нужным закрыть, либо покинули помещение в спешке. Это выбивается из привычного порядка настолько сильно, что внутри тут же неприятно тянет, заставляя тело напрячься быстрее, чем разум успевает сформулировать мысль.       Не останавливаясь окончательно, Хван всё же меняет траекторию, подходя ближе и, уже стоя у самого порога, чуть наклоняет голову, заглядывая внутрь. То, что открывается взгляду, не оставляет места для сомнений. Чутьё у детектива было отменным.       Кабинет выглядел так, будто через него прошлись не один и не два человека, совершенно не заботясь о том, что они оставляют после себя. Стул был опрокинут, шкаф лежал на боку, одна из ножек скребла по полу, оставляя тонкую линию, царапину. Бумаги, обычно аккуратно разложенные на столе, теперь валялись по полу, часть из них была смята, часть — порвана, словно их вырывали из рук. Шкаф с документами приоткрыт, ящики выдвинуты, а их содержимое частично высыпано наружу. В особенности всё его барахло было теперь везде и краем глаза Хван замечает, что парочку вещей, выглядящее вполне себе ценно, отсутствовало на своих местах. Возможно они были среди барахла, а возможно…       Реакция приходит мгновенно, без лишних размышлений. Рука, уже привычно двигаясь по отработанному алгоритму, тянется под пиджак, вытаскивая пистолет, который он тут же перехватывает удобнее, удерживая вдоль бедра, но готовый в любую секунду поднять. Повезло, что Хван сегодня решил его взять с собой, а не оставлять в машине. Лишний раз психотерапевта пугать не хотелось, потому детектив не приносил с собой оружие. Перешагивая через порог и стараясь не создавать лишнего шума, Хёнджин медленно входит внутрь, взглядом цепляясь за каждую деталь, выискивая движение, тень, — любой намёк на присутствие или признак жизни. — Сынмин? — Зовёт он негромко, но достаточно чётко, чтобы голос разошёлся по помещению, ударившись о стены и затихнув где-то дальше.       Ответа не следует.       Двигаясь глубже, он обходит перевёрнутый стол, осторожно переступает через разбросанные бумаги, не опуская оружия. Внутри всё сжимается в тугой узел, в котором уже нет места раздражению от собственных мыслей за сегодняшний день — только холодная концентрация, отточенная годами работы и напряжение в висках от рациональных мыслей и протоколов действий в таких случаях.       «И где блять Криса носит в такое время?»       Хуёвый из него защитник. Теперь понятно, с чего он себя ниндзей называл — его ж не видно рядом, когда так надо!       Хёнджин стиснув челюсти на свои бесполезные мысли, идёт дальше. Вторая комната, а именно та самая комната «аферы», как называла её Хёнджинова иллюзия, встречает его тем же хаосом, что и в главном помещении. Однако уши улавливают шорох. После какой-то звук, но исходящий более чётче. Сначала едва различимый, приглушённый, а затем более уловимым, неровным и срывающимся. Плач. Это плач, ни с чем Хван Хёнджин это не спутает.       Хёнджин резко переводит взгляд в сторону источника и, ускоряя шаг, буквально в два движения оказывается у проёма, после чего замирает на долю секунды, оценивая картину. Сынмин сидит на полу, прислонившись спиной к стене, съехав по ней так, что колени подтянуты ближе к груди, а голова опущена вперёд. Возле его ног валяется бутылка того дорогого вина, которую обменял Хван на аромасвечи, теперь же она явно была полупустой и из неё льётся та сверкающая жидкость, словно ночное море с тонной звёзд. Внешний вид терапевта выбивает из его привычного образа в один взгляд: аккуратность, которой он всегда придерживался, исчезла без следа. Рубашка смята, частично выбилась из брюк, ворот растянут, на ткани видны тёмные пятна, не сразу различимые — то ли грязь, то ли вино. Лицо… Хёнджин невольно сжимает челюсти, замечая расплывающийся синяк на виске, багровеющую скулу и покрасневшую кожу, местами уже начавшую темнеть. Очки на нём были разбиты, придавая этой картине ещё более душераздирающий и жалкий вид.       От него тянет алкоголем настолько явно, что это ощущается даже на расстоянии, смешиваясь с запахом крови и чего-то ещё, более тяжёлого и давящего лёгкие. Руки Сынмина дрожат, пальцы сжимаются и разжимаются, словно он пытается за что-то ухватиться, но не находит опоры. Плечи подрагивают, дыхание сбито, и он, не поднимая головы, тихо, почти беззвучно всхлипывает, захлёбываясь собственными эмоциями, которые уже не получается контролировать.       Хёнджин медленно опускает пистолет, но не убирает его сразу, всё ещё оставаясь настороженным, после чего делает несколько шагов внутрь, закрывая за собой пространство и одновременно сокращая расстояние. Взгляд скользит по комнате, быстро оценивая, нет ли здесь кого-то ещё, и только убедившись, что они действительно одни, он возвращает внимание к Сынмину.       Собственное дыхание распирает от одного его вида. За что с ним так? Кто? Кто, мать его за ногу, посмел такое сотворить с человеком, который пытается лечить психические наклонности людей? Такие вопросы тут же улетучиваются, когда Хёнджин вспоминает чем в принципе Сынмин занимался на самом деле. Аферы. Аромасвечи. Возможно это только вершина айсберга, однако Хёнджин знает, что человек Сынмин не плохой. Уж если сравнивать, то между ними у Хвана погрешностей намного больше, чем у Сынмина, пытающегося заработать на любых способах. Отчего-то Хёнджину тяжело видеть его таким. Не то чтобы любому человеку было бы легче, просто это... Это же Ким Сынмин. Тот, кто помогает Хёнджину разбираться в самом себе.       Подойдя ближе, Хёнджин приседает, слегка наклоняясь вперёд, пытаясь поймать его взгляд, но тот упрямо смотрит вниз, словно не замечая или не желая замечать присутствие другого человека. — Кто это сделал? — Спрашивает он тихо, но в голосе проскальзывает сталь, сдержанная, но ощутимая.       Сынмин дёргается едва заметно, словно голос доходит до него с задержкой, и, сделав прерывистый вдох, всё же поднимает голову. Взгляд у него расфокусированный, влажный, покрасневший — в нём слишком много всего сразу: боль, страх, усталость и что-то ещё, более глубокое, почти сломанное. — Неваж... — Ким Сынмин. Мне это важно.       Он открывает рот, будто собираясь ответить, но вместо слов вырывается лишь ещё один сдавленный всхлип. Пальцы сжимаются сильнее, ногти впиваются в кожу, а плечи снова вздрагивают, выдавая, что он держался до последнего и просто не выдержал. Хёнджин, наблюдая за этим, ощущает, как внутри поднимается что-то тяжёлое и холодное. День, который и без того трещал по швам, окончательно разваливается, оставляя после себя не хаос даже, а чёткое понимание, что сегодняшний день намного хуже того приснившегося ему кошмара. — Колл-лекторы... – Голос дрожит, от чего слово выходит с заиканием и всхлипом.       Сынмин резко умывает лицо руками, пытаясь придти в себя. Он вдрызг пьяный, его лицо красное от алкоголя, которое он осушил на голодный желудок и это делало его вид ещё жалобнее. Хёнджин щурится, скорее от грусти, и слегка касается плеча терапевта. — Из-за дол... долгов бр-рата... Вломились резко. Дверь не почин-нили, не смог защ-щититься...       Сынмин едва ли оставался в сознании, шмыгая носом и обхватывая свои колени. Его глаза то и дело бегали по всей комнате, в которой устроили такой хаос и беспорядок, чужие руки искали всё, что было ценным, пока один из них держал на него дуло пистолета. Веки сжимаются до появления белых пятен перед глазами, от воспроизведения случившегося только сильнее всё тело трясёт, а наличие рядом детектива ущемляет его чувства. Уж перед таким важным человеком, не важно даже то, что он его психотерапевт, но казаться таким жалким перед Хван Хёнджином, он хотел сейчас меньше всего.       Что-то внутри Хёнджина рухнуло вниз. Глаза округляются, когда произнесённое им обрабатывается в голове. Карие глаза тут же смыкаются, губы сдавливаются в полоску. Хёнджин виноват. Пиздецки виноват, пусть даже дверной замок был сломан не им самим, а его иллюзией, всё равно ведь это произошло по его слабости. Если бы не сломанный дверной замок, то участь терапевта была бы менее плачевным. А так по сути у Ким Сынмина отобрали единственный способ самозащититься и в случае чего вызвать полицию или же Хёнджина наконец, он бы не стал медлить и вызвал бы целую группу.       Непривычно ощущать, как совесть начинает душить за горло. Возможно сегодняшний кошмар также добавил эффект. Если бы Хёнджин, вновь как в старые времена, сбежал в комнату, а дверной замок был напрочь отбит, то он даже представлять не хочет, что бы могло с ним случиться в том дрянном кошмаре. Он бы молил о помощи. Как наверняка этого действительно желал Сынмин, но видя его прямо сейчас, кажется его попытки вырваться стали увечьями телесных повреждений.       Детектив тяжело вздыхает, поднимая взгляд на терапевта. Это его вина. И ответственность за сегодняшний кошмар Хёнджин готов взвалить на себя. Полностью. — Встать можешь, Сынмин? — Хван первым встаёт и протягивает руку. — Пойдём, соберём необходимые тебе вещи. — Зачем? — Ким даже с места не сдвинулся, только шмыгнул носом. — Навряд ли твои долги погасили пару краденных вещей из твоего дома, я прав?       Сынмин молчит, уводя взгляд и едва заметно кивает головой. — Они явно вернутся, — уверенно произносит детектив, всё ещё держа руку возле Кима. — Нужно уходить. — Я не пойду. — Что значит не пойду? — Брови Хвана нахмурились. — Я может и аферист, но я не бес-совестный!       Крик сорвался из охрипшего горла, но оно явно не вызвало должного эффекта уверенности. Хёнджин слышал в этом голосе лишь отчаяние. — Сынмин. Отказ не принимается. — Вы не мой начальник, прекр-ратите указывать мне!       Алкоголь явно ударил его сильнее, вместе с разрушенным душевным состоянием. Честно говоря самому детективу тоже было заметно, что Ким Сынмин достаточно гордый и просто так не прогибается. Однако в данный момент это качество только усугубляло его положение. Хёнджин на секунду закрывает глаза, будто давая себе время не сорваться на пьяного человека, а затем медленно выдыхает, опуская протянутую руку, но не убирая её — просто меняя положение, словно подстраиваясь под чужое упрямство, а не отступая. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы решать, что тебе делать, — произносит он куда жёстче, и в этой сдержанности слышится не приказ ради контроля, а необходимость, выстроенная на рациональности. — И это не про начальство и приказы, Сынмин.       Сынмин вскидывает голову, на тот момент в его взгляде мелькает что-то болезненно острое, будто каждое слово цепляет за живое, задевая те остатки нелепой гордости, которую он изо всех сил пытается удержать в своих дрожащих пальцах. — Я сказал, что не пойду, — упрямо повторяет он, стискивая пальцы сильнее, впиваясь ими в ткань собственных брюк. — Это… это моя проблема.       Хёнджин делает шаг ближе, уже не оставляя между ними прежней дистанции, и, слегка наклоняясь, смотрит на него сверху вниз, не давя, но и не позволяя отвернуться. Взгляд у него становится тяжелее, видя отчётливые ранения и челюсть стискивается от злости, но при том взгляд становится внимательнее, будто Хван пытается не просто выслушать, а вытащить из этого состояния пьяного психотерапевта хоть что-то адекватное. — Твоя проблема закончилась в тот момент, когда к тебе вломились с оружием, — спокойно отвечает он, проводя взглядом по разбитому лицу, по дрожащим рукам, по бутылке у ног. — Сейчас это уже угроза, с которой разбираться обязан я, как полицейский. Хочешь того ты или нет.       Сынмин сжимает губы, отворачиваясь, будто пытаясь спрятаться хотя бы от этого прямого взгляда, и на секунду кажется, что он снова замолчит, уйдёт в себя, как делал это минуту назад. Но алкоголь и срыв берут своё — слова всё равно прорываются наружу. — Они вернутся... Потому что я им должен, — глухо выдыхает он, опуская голову ещё ниже. — Если я исчезну, они… они начнут идти к соседям. У них дети. Мне некуда…       Фраза обрывается, теряясь в собственном дыхании, и плечи снова дрожат, выдавая, что за этими словами скрывается не только страх, но и ощущение полной безысходности.       Хёнджин слушает, не перебивая, и чем дальше, тем сильнее внутри него сжимается то самое неприятное, тяжёлое чувство, от которого уже не получается отмахнуться. Как этот Ким Сынмин может переживать за шкуру чужих людей больше, чем за собственную? Детектив вздыхает и медленно проводит ладонью по лицу, на секунду отводя взгляд, собираясь с мыслями, а затем возвращает его обратно. — Ты серьёзно думаешь, что оставаясь здесь, что-то исправишь? — спрашивает он, чуть тише, но с явным нажимом, не повышая голоса. — Они уже сделали, что хотели. И вернутся, уж точно не разговаривать за чашечкой чая.       Он, опускаясь на одно колено, чтобы оказаться на уровне Сынмина, убирает из позиции любую формальную и подавляющую «высоту», оставляя только прямой воздействующий контакт. — Слушай меня внимательно, — добавляет детектив, и в голосе появляется твёрдость, но сейчас она звучит иначе. — Ты сейчас встанешь. Мы соберём всё необходимое и уйдём отсюда. Дальше я разберусь сам.       Сынмин резко поднимает на него взгляд, в котором перемешаны недоверие и остатки сопротивления. — И что, спрячете меня? — С горькой усмешкой бросает он, но она тут же ломается, не выдерживая собственного же веса, едва сдерживая слёзы. — Думаете, это так работает?       Хёнджин щурится, и на секунду в его выражении проскальзывает что-то холодное, но не направленное на Сынмина, а на саму ситуацию. Спрятать конечно он его не может, но предоставить защиту — запросто. — Я не думаю, — отвечает он, слегка кивая. — Я знаю.       Пауза между ними повисает плотной, даже почти ощутимой, и в ней Сынмин, кажется, впервые за всё время не находит, что сказать. Его взгляд дрожит, цепляясь за чужое лицо, будто он пытается понять, где здесь подвох, где та грань, за которой всё снова развалится. Люди эгоистичны. А такие как Хван Хёнджин так вообще алчны. Сынмин это прекрасно знает, однако в его взгляде было столько уверенности, что уж лучше с ним случится катастрофа где-то ещё, но не в этой старой квартире в разваливающийся пятиэтажке.       Хёнджин не ждёт больше. Он тянется вперёд и, уже без лишних предупреждений, аккуратно берёт его за запястье, давая понять, что он точно не отступит. Сынмин сопротивляется сначала скорее по инерции, чем по настоящему желанию, но, пошатнувшись и потеряв равновесие, всё же поддаётся, позволяя поднять себя с пола. Его тело ведёт, ноги подкашиваются, и он невольно цепляется за чужое плечо, чтобы не рухнуть обратно. Мышцы, и без того ощущающие тупую боль, стягиваются, однако Хёнджин, через свою же боль, перехватывает терапевта крепче, удерживая за талию, и, чуть сместив хват, подставляет плечо под его вес, позволяя опереться. — Вот так, — коротко произносит Хван, уже переключаясь на практику быстрого оценивания, в каком состоянии Ким вообще может двигаться.       Сынмин тяжело дышит, всё ещё дрожа, но уже стоя, пусть и неуверенно, и это, кажется, единственный правильный шаг за последние несколько часов. Хёнджин бросает быстрый взгляд по комнате, мысленно прикидывая, что нужно взять в первую очередь, а затем снова смотрит на него. — Где документы? — Спрашивает он, уже двигаясь, не давая времени снова провалиться в упрямство или отчаяние. — В том ящике...       Несправедливая судьба. Сначала паршивое начало дня, а теперь напряжённое завершение. Хёнджин уже начинает бояться наступлению завтрашнего дня.