꧁Под Ликом: Тысячи Голосов꧂

***

Полуденное солнце висело над посёлком, заливая снежные тропинки бледным, холодным светом. Рома стоял у стены старого деревянного дома, прислонившись к потрескавшимся доскам. В руке он сжимал сигарету, дым от которой вился в морозном воздухе, растворяясь в сером небе. Его взгляд, прищуренный и усталый, был устремлён вверх, где облака, тяжёлые, как его мысли, ползли над лесом. Он сделал глубокую затяжку, чувствуя, как горький дым обжигает горло, и пробормотал себе под нос: — Чёрт, где этого Бяшу носит? Выдохнув облако дыма, он бросил взгляд по сторонам. Улица была пустынной, только снег скрипел под редкими порывами ветра. Рома нахмурился, сделал ещё одну быструю затяжку и, бросив окурок в сугроб, сплюнул в снег. — Блять, договаривались же днём у дома встретиться, — буркнул он, его голос был хриплым, пропитанным раздражением. — А, в пизду его. Пойду за Тохой, а этого дебила потом найдём. Он оттолкнулся от стены, сунул руки в карманы куртки и зашагал по узкой зимней тропе, ведущей через посёлок. Снег хрустел под его ботинками, а тишина вокруг, вместо того чтобы нервировать, успокаивала. Никого нет — и бояться некого. Хотя… Рома остановился, его пальцы нащупали в кармане нож-бабочку. Одним ловким движением он раскрыл лезвие, сверкнувшее в тусклом свете. «Чего мне бояться? — подумал он, ухмыльнувшись. — Пусть меня боятся». Он взглянул на нож, и воспоминания, как тёмная волна, нахлынули на него. Отец, с его тяжёлым взглядом и грубыми руками, подарил ему этот нож в девять лет. «Он защитит тебя, когда меня не будет рядом», — сказал он тогда, и это были последние слова перед тем, как он исчез, бросив Рому и мать. Рома напрягся, его челюсть сжалась, и он сплюнул в снег, с силой захлопнув нож и сунув его обратно в карман. Злость, горячая и знакомая, вспыхнула в груди. Он ненавидел отца — за его предательство, за пустые обещания, за всё. Но, шагая дальше, Рома почувствовал, как злость отступает, уступая место другим мыслям. Не всё так уж плохо. У него есть Бяша — верный друг, почти брат, пусть и глуповатый, но единственный, кому Рома доверяет без оглядки. А ещё Полина — его первая, настоящая любовь, от одной мысли о которой сердце билось быстрее. Улыбка, редкая и искренняя, мелькнула на его лице. — Сегодня точно признаюсь, — прошептал он, его голос смягчился, почти растворившись в холодном воздухе. Тропа повернула к лесу, и улыбка Ромы угасла. Этот проклятый лес всегда вызывал у него тревогу. Его тёмные деревья, голые и кривые, словно когти, тянулись к небу, а тени между ними казались живыми, следящими. Он чувствовал себя, как на странице открытой книги, где кто-то — или что-то — наблюдает из-за деревьев. Рука в кармане сжала нож сильнее, пальцы пробежались по холодной рукояти. В этом посёлке люди пропадают, и расслабляться нельзя. Впереди, среди деревьев, мелькнул тёмный силуэт, движущийся навстречу. Рома напрягся, его взгляд стал острым, как лезвие, а сердце забилось быстрее. Он замедлил шаг, всматриваясь. Это был мужчина — высокий, широкоплечий, с фигурой, как у медведя. На голове — капюшон, скрывающий лицо, руки спрятаны в карманах. Рома стиснул нож, готовясь к худшему, но решил не всматриваться и просто пройти мимо. Когда они сблизились, мужчина задел его плечом — сильно, почти намеренно. Рома оскалился, злость вспыхнула, как искра в сухой траве. — Эй, слышь, мужик, дороги мало?! — крикнул он, его голос был резким, но в нём мелькнула дрожь. Мужчина остановился. Рома замер, осознавая, что совершил ошибку. Они в лесу, один на один, и этот здоровяк в два, а то и в три раза больше него. Бежать? Если побежит, этот громила догонит и раздавит, а в лесу и вовсе не выбраться. Мужчина медленно повернулся, и Рома, сделав шаг назад, выхватил нож, раскрыл его одним движением, лезвие сверкнуло. Его руки дрожали, дыхание сбилось, но он не отступил, готовясь к худшему. Мужчина шагнул к нему, и Рома увидел его лицо под капюшоном. Сердце замерло. Шрамы — глубокие, уродливые, покрывали его лицо, как будто медведь пытался разорвать его череп. Глаза, усталые, но пронзительные, смотрели прямо в душу. Рома крикнул, его голос сорвался: — С-слышь, мужик... Е-ещё шаг — и я у-убью тебя! Но мужчина, словно не слыша, сделал ещё шаг. Рома, стиснув зубы, выждал момент и, когда тот шагнул снова, ринулся вперёд, целясь ножом в живот. Лезвие вошло легко, слишком легко. Рома уже собирался выдернуть нож и бежать, но рука мужчины, как железный капкан, схватила его запястье. Хватка была такой сильной, что кости хрустнули. — Отпусти, урод! — заорал Рома, пытаясь вырваться. Он отпустил нож и со всей силы пнул мужчину в живот. Хватка ослабла, Рома вырвался, но споткнулся и рухнул на спину, снег хрустнул под ним. Он сморщился от боли, но, открыв глаза, замер. Мужчина стоял над ним, его шрамы блестели в солнечном свете, а взгляд, усталый и тяжёлый, смотрел прямо на него. Рома зажмурился, ожидая удара, но вместо этого мужчина схватил его за кожаную куртку и рывком поставил на ноги. Рома, с широко раскрытыми глазами, смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Мужчина, его голос был низким, почти хриплым, как будто каждое слово давалось ему с трудом, сказал: — Извини, парень. Не хотел тебя задеть. Он наклонился, схватил рукоять ножа, всё ещё торчащего в его животе, и с лёгким хрустом вытащил его. Рома замер, его рука дрожала, когда он взял протянутый нож. На лезвии не было ни капли крови — чистое, как будто только что отполированное. Мужчина, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал в сторону посёлка, его фигура растворялась в тенях деревьев. Рома стоял, сжимая нож, его дыхание было тяжёлым, а сердце колотилось, как после драки. Он посмотрел на лезвие, затем на тропу, где исчез мужчина, и пробормотал, его голос дрожал от смеси страха и злости: — Что за хуйня… Он спрятал нож в карман, поправил куртку и, бросив взгляд на лес, пошёл дальше, к дому Тохи. Но тень того мужчины, его шрамы и пустой взгляд всё ещё стояли перед глазами, а лес вокруг, казалось, шептался, наблюдая за каждым его шагом. Рома наконец дошёл до дома Антона. Снег хрустел под его ботинками, а морозный воздух щипал щёки. Он остановился перед старой деревянной дверью, потёртыми досками, покрытыми инеем, и сделал глубокий вдох, выдохнув облако пара. Подняв кулак, он постучал — три резких удара эхом разнеслись в тишине. Ждать пришлось недолго. За дверью послышались лёгкие, торопливые шаги, и детский голосок, звонкий, но с ноткой настороженности, спросил: — Кто там? Рома, выпрямившись, ответил уверенно, но с лёгкой хрипотцой от холода: — Антон дома? — А кто спрашивает? — голос девочки стал чуть резче, будто она прикидывала, стоит ли открывать. Рома почесал затылок, его пальцы запутались в спутанных волосах, и он, слегка ухмыльнувшись, сказал: — Друг его из школы. Рома. Тишина повисла на мгновение, затем раздался щелчок замка. Дверь скрипнула, открываясь, и перед Ромой появилась девочка с белыми косичками, аккуратно заплетёнными, и большими любопытными глазами. Она прищурилась, изучая его, и спросила: — Так ты друг Тоши? Рома моргнул, в голове мелькнуло: «Сестра его, что ли?» Он кивнул, стараясь выглядеть дружелюбнее: — Ага. Можно Антона позвать, пожалуйста? Девочка, всё ещё прищурившись, будто проверяла его на прочность, повернулась и крикнула вглубь дома: — Мам, тут к Тоше пришли! Из кухни донёсся женский голос, резкий, но тёплый, с лёгкой усталостью: — Так пусть заходит, чего холод в дом гоните! Девочка кивнула, её косички качнулись, и она сказала, уже мягче: — Хорошо, я сейчас его позову! Рома выдавил кривую улыбку, шагнул в дом и закрыл за собой дверь, отсекая холод. Он снял куртку, повесил её на крючок и, чувствуя себя немного неловко, прошёл на кухню. Там, у плиты, стояла женщина с усталым лицом, её волосы были собраны в небрежный пучок. Рома кашлянул и сказал: — Здравствуйте. Меня Рома зовут. Мать Антона повернулась, её взгляд был цепким, оценивающим. — Здрасте, — ответила она, вытирая руки о фартук. — Чай будешь? Рома покачал головой, чувствуя, как её взгляд буравит его. — Не, спасибо, я не хочу. Она прищурилась, её голос стал строже, но с лёгкой насмешкой: — Вот тебе и гости — ни чая, ни времени. Иди к Антону, он у себя. Второй этаж, последняя дверь слева. Рома, чувствуя, как щёки горят, почесал затылок и кивнул, пробормотав: — Ага, спасибо. Он поднялся по скрипучей деревянной лестнице, повернул налево и дошёл до последней двери. С лёгкой ухмылкой он толкнул её, весело бросив: — Ну, здорова, Тох… Его голос оборвался. Антон сидел на кровати, его одежда была покрыта кровью, тёмной и липкой, а лицо, бледное, с пустой улыбкой, было устремлено в стену. Рома замер, сердце заколотилось, но в следующий миг он моргнул — и видение исчезло. Антон, живой, но с тёмными кругами под глазами, сидел на той же кровати, а рядом стояла его сестра, Оля, держа его за руку. Она повернулась к Роме, её голос звенел радостью: — Твой друг пришёл, Тоша! Антон поднял взгляд, его глаза, усталые и тусклые, встретились с глазами Ромы. Он кивнул и сказал, его голос был мягким, почти безжизненным: — Хорошо, Оля. Можно мы с ним поговорим наедине? Оля надула губы, её косички качнулись, и она возмущённо ответила: — Нет! Я хочу знать, что за друзья у тебя, Тоша! Антон слез с кровати, его движения были медленными, будто он нёс на плечах невидимый груз. Он положил руки ей на плечи и, глядя в её глаза, сказал, его голос был тёплым, но с лёгкой усталостью: — Оля, пожалуйста. А я в обмен нарисую тебе динозаврика, как договаривались. Оля прищурилась, её лицо стало серьёзным: — Правда нарисуешь? Антон кивнул, его улыбка была слабой, но искренней: — Правда. Обещаю. Оля скрестила руки, её голос стал хитрым: — А клянёшься маминым сердцем? Антон замер, его взгляд на мгновение потемнел, будто он вспомнил что-то тяжёлое. Он выдохнул и сказал, его голос был тише: — Клянусь, Оля. Её лицо тут же расцвело улыбкой, она подпрыгнула и воскликнула: — Ура! Ладно, я пойду мультики смотреть! Она оббежала Рому, её шаги застучали по полу, и дверь за ней хлопнула. Антон перестал улыбаться, его лицо стало серьёзным, почти чужим. Он посмотрел на Рому и сказал, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой: — Привет, Рома. Рома, всё ещё ошеломлённый видением, потряс головой, закрыл рот и пробормотал: — Это… дарова, Тох. Я тут по делу зашёл. Антон вздохнул, указал на кровать и сказал: — Присаживайся. Рома сглотнул, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается, и присел на край кровати. Антон выглядел не как обычно — его лицо было бледным, под глазами темнели синяки, будто он не спал неделями. Рома нахмурился и спросил, его голос был осторожным: — Чё-то ты серьёзный какой-то. Случилось что? Антон замер на секунду, затем медленно подошёл к окну, его взгляд устремился к лесу, тёмному и молчаливому за стеклом. — Да ничего, — сказал он, его голос был пустым, как зимний ветер. — Кошмары снятся в последнее время. Рома напрягся. — Что за кошмары? — спросил он, стараясь звучать небрежно, но в его голосе мелькнула тревога. Антон промолчал, его взгляд всё ещё был прикован к лесу, будто он видел там что-то, чего Рома не мог разглядеть. Наконец, он ответил, его голос был едва слышным: — Да так, не важно. Что за дело-то? Рома тут же оживился, его лицо осветила хитрая ухмылка, и он сказал, его голос стал лёгким, почти заговорщическим: — Да так, деликатное, Тох. Есть одна девица — Полина Морозова, знаешь? Ну, одноклассница моя, кличка Первая Скрипка. Короче, у меня план, как её сердце завоевать. Подсобишь? Антон повернулся, его брови приподнялись, но взгляд остался тусклым. — Полина? — переспросил он, покачав головой. — Не знаю. А что за план? Рома вскочил с кровати, его глаза загорелись, и он заговорил, размахивая руками, его голос был полон энтузиазма: — Слушай, брат, план такой: ты нападёшь на неё, типо, из засады, а я — бац! — вмешаюсь, отгоню тебя, и она такая: «Ох, Рома, спаситель!» И пошло-поехало, понял? Ну, как тебе? Антон нахмурился, его пальцы сжались в кулаки, и он сказал, его голос был тихим, но с лёгкой насмешкой: — А ты уверен, что она меня испугается? Я же… не особо страшный. Рома шагнул ближе, положил руку на плечо Антона и, ухмыляясь, указал на его лицо: — Да ты посмотри на себя, Тох! Глаза — как у маньяка, синяки под ними, будто неделю не спал! Плюс ты новенький, она тебя в лицо не знает. Сработает, поверь! Бяша уже подвёл меня, не пришёл, дебил... Ты хоть не подведи, брат. Антон замер, его взгляд снова скользнул к лесу за окном. Лес молчал, но его тени, казалось, шептались, наблюдая за ними. Он медленно кивнул, его голос был едва слышным: — Хорошо. Я помогу. Рома, ухмыляясь, толкнул Антона в грудь, его голос был полон энтузиазма: — Спасибо, братка! Ну, лады, погнали тогда! Антон кивнул, его лицо оставалось бледным, а глаза, затенённые синяками, выдавали бессонницу. Они спустились по скрипучей лестнице, их шаги эхом отдавались в доме. Из кухни донёсся резкий голос матери Антона, пропитанный усталостью: — Так, куда это вы собрались?! Антон остановился, выдохнул, его плечи опустились, будто он нёс невидимый груз. — Мам, я с Ромой прогуляюсь, — сказал он, его голос был тихим, почти безжизненным. Мать Антона стукнула ложкой по кастрюле, отбивая прилипшее тесто, и повернулась, её взгляд был строгим, но с лёгкой насмешкой: — Смотри, не долго, понял? И без неприятностей мне тут! Рома, уже натягивая куртку, весело бросил, его глаза блестели озорством: — Да всё пучком, тётя! Мы быстро, как молния! Мать Антона бросила ложку на стол с громким стуком, её брови взлетели вверх: — Какая я тебе тётя?! — рявкнула она, но Рома и Антон уже выскользнули за дверь, и только хлопок деревянной створки эхом разнёсся по дому. Она вздохнула, покачав головой, и пробормотала, её голос смягчился: — Ну что за молодёжь пошла… На улице Рома и Антон шагали по заснеженной тропе, ведущей через лес к посёлку. Морозный воздух щипал щёки, а тени деревьев, голых и кривых, тянулись к ним, как когти. Рома, всё ещё под впечатлением от встречи с незнакомцем, держал руку в кармане, сжимая нож-бабочку. Его взгляд метался по сторонам, выискивая угрозу в каждом шорохе. Антон, заметив его напряжение, спросил, его голос был осторожным: — Ром, что-то не так? Рома повернулся, его глаза сузились, но он постарался скрыть тревогу за ухмылкой: — Да бля… место тут паршивое. Пока шёл, с каким-то дядькой столкнулся. Антон напрягся, его пальцы невольно сжались в кулаки. — И что было? — спросил он, его голос был тихим, но в нём мелькнула тревога. Рома отвёл взгляд, цикнул зубом и выдавил, его смех был натянутым: — Да что… Сбежал он от меня, ха-ха-ха! Испугался, видать! Его смех звучал фальшиво, и Антон почувствовал, как холод пробежал по спине. Он хотел спросить больше, но решил не давить — Рома явно что-то скрывал. Они продолжали идти, снег хрустел под ногами, а лес вокруг, казалось, шептался, наблюдая за ними. Антон положил руку на лицо, его пальцы дрожали. Мысли вихрем кружились в голове: «Я убийца. Я не помню, как вернулся домой. Кто они — эти… чудовища? И я… я теперь один из них?» Его взгляд застыл, и перед глазами вспыхнуло лицо Артёма Вячеславовича — его холодная улыбка, пустые глаза. «Почему я не доверился ему? Зачем послушал Алису? Зачем пошёл в этот лес?» Внезапно в памяти возник последний взгляд Бяши — его испуганные глаза, смотревшие прямо в душу, кровь, льющаяся из раны. Антон отшатнулся, его рука соскользнула с лица, и он увидел кровь — тёмную, липкую, покрывающую его ладони. Дыхание участилось, горло сжалось, и рвотный рефлекс подступил, как удавка. Рома заметил, как Антон согнулся, его лицо побелело. — Тох, всё нормально? — спросил он, шагнув ближе. Антон рухнул на колени, его вырвало. Красная, почти чёрная масса выплеснулась на снег, и Рома, отшатнувшись, выкрикнул: — Ух, ёб твою мать! Тох, ты чё жрал?! Антон, тяжело дыша, вытер рот тыльной стороной ладони и пробормотал: — Да… борщ… мама вчера сделала… Рома прищурился, его взгляд стал острым, как лезвие. Он присел рядом, положив руку на спину друга: — Тох, присядь. На, снег пожуй, отпустит. Антон, всё ещё дрожа, сел на ближайший пень, зачерпнул горсть снега и засунул в рот. Холод обжёг горло, смывая вкус рвоты, и он почувствовал, как спазмы отступают. Рома, хмурясь, ходил из стороны в сторону, затем остановился и сказал, его голос был полон беспокойства: — Не, Тох, это не дело. Тебе в больницу надо, серьёзно. Антон выдохнул, приподнял очки и протёр глаза, его голос был слабым: — Нормально… я в порядке. Рома скрестил руки, его брови сдвинулись: — Точно? Потому что на твоём лице прям написано, что тебе пиздец. Антон устало кивнул, его взгляд был пустым: — Да. Рома шагнул ближе, его голос стал тише, но твёрже: — Тох, я же не дебил. Вижу, что что-то не так. Расскажи, брат, мы же кенты. Антон поднял взгляд, встретившись с глазами Ромы. Его мысли метались: «Стоит ли говорить? Если я расскажу про Бяшу… про кровь… Рома…» Он сглотнул, взвесив всё, и решил, что правда слишком тяжела. — Ну… на самом деле случилось, — начал он, его голос был хриплым. — Вчера лейтенант Тихонов… мог что-то заподозрить. Про нас. Вот, думаю об этом, и всё. Рома напрягся, его глаза сузились: — Заподозрить? А ты что ему сказал? Антон пожал плечами, его взгляд скользнул к лесу: — Ничего серьёзного. Что домой через лес хожу, а с Семёном ничего не было. Рома задумался, затем выпрямился, его лицо осветила ухмылка: — Ну, так всё в ажуре, Тох! Забей на этого мусора. Он нам с Бяшей таких пиздюлей раньше отвешивал, а сам — человек он ебанутый. Он усмехнулся, отводя взгляд, и продолжил, его голос стал живее: — Прикинь, один раз два часа меня допрашивал, а я всего-то шоколадку в ларьке спиздил! Ну а чё? Нехер такие цены ставить! Тётя Елена тогда швабру кинула — окно разбила, ха-ха! Антон, слушая, вдруг улыбнулся, и смех, лёгкий и неожиданный, вырвался из его груди: — Ха-ха-ха! Рома перевёл на него взгляд и c улыбкой сказал: — Да чё ты ржёшь? Отвечаю так и было! Антон смеясь ответил: — А зачем тебе вообще эта шоколадка нужна была? Рома, хохотнув, приобнял Антона за плечи, его глаза блестели: — Да на Полинку хотел впечатление произвести, а ты думал, для себя? Как Робин Гуд, брат, для благого дела! В том ларьке вообще зажрались. Они рассмеялись, их смех эхом разнёсся по тропе, на миг заглушив шепот леса. Успокоившись, Рома хлопнул Антона по спине: — Ха, ну так что, не ссы, Тох, всё будет нормально. Погнали, пока не стемнело. Антон кивнул, поднялся с пня, и они продолжили путь. Рома, шагая рядом, заговорил, его голос был полон озорства: — А вот ещё вспомнил! С Бяшей решили над Маэстро как то раз приколоться. Антон удивлённо посмотрел на него: — И что вы сделали? Рома выставил руку, ухмыляясь: — Не перебивай, брат! Короче, у Маэстро пёс есть, злющий, пиздец, мне чуть палец не отгрыз. А он нам бабки задолжал. Ну, мы с Бяшей прикинули и решили псину его… освободить. Антон моргнул, его брови взлетели: — Освободить? И как она на вас не набросилась? Рома потёр нос, его ухмылка стала шире: — Не, мы кость взяли, сунули ей в пасть, пока грызла — я поводок ножом подрезал. А потом Маэстро вышел… ха-ха-ха! Он схватился за живот, смех вырвался из него, как выстрел. Антон, не удержавшись, спросил: — Ну и что было? Рома, задыхаясь от хохота, выдавил: — Пха-ха-ха, он к псине подходит, а та кость бросает и — хвать его за жопу! А он орёт: «Шарик, стой, стой, я свой!» Пха-ха-ха! Антон улыбнулся шире, его смех смешался с Ромой: — Ха-ха-ха! Серьёзно? Они шли дальше, их смех звенел в морозном воздухе. Рома, ухмыляясь, легонько толкнул Антона в плечо, его голос был полон озорного задора: — Обижаешь, Тох! Я тебе что, пиздабол, что ли? Антон прикрыл рот, сдерживая смех, его глаза на миг осветились редкой искрой веселья. — Нет, конечно, — ответил он, улыбаясь. — Но почему пёс набросился на своего хозяина? Рома пожал плечами, его ухмылка стала шире, а голос — лёгким, с ноткой насмешки: — Хер его знает, брат! Маэстро, видать, такой урод, что даже его псина его не признала, ха-ха-ха! Антон рассмеялся, его смех смешался с Ромой, и на мгновение тяжесть, сжимавшая его грудь, отступила. Они вышли из леса, и тёмные деревья, что казались живыми, остались позади. Рома выдохнул, его плечи расслабились, и он пробормотал: — Ну, наконец-то. Этот лес, блин, до дрожи напрягает. Антон, глядя на дома посёлка, чьи крыши блестели от инея, спросил, его голос был тихим, но с лёгкой тревогой: — Так… что мы делаем, Ром? Рома задумался, потирая подбородок, затем ответил, его тон стал деловитым: — По-хорошему, надо Бяшу найти… — при этих словах Антон почувствовал, как внутри всё сжалось, будто холодный кулак стиснул сердце. Рома, не заметив его реакции, продолжил: — А, хер с этим дебилом, сам найдётся, если захочет. Так что… — он указал пальцем на дальний дом с покосившимся забором, — погнали, товарищ, выполнять спецзадание! Антон моргнул, в его голове мелькнула мысль: «Рома умеет культурно говорить?» Он кашлянул и спросил: — Ты про Полину? Рома хлопнул его по спине, его глаза загорелись: — Ну а про кого ещё, Тох? Только ты иди туда, а я за цветами сгоняю. Без них некультурно, знаешь, как лох какой-то выглядеть буду. Антон снова удивился. Перед ним стоял не тот Рома, что домогается до других ради денег или забавы, а парень, который всем сердцем рвётся к своей цели. Рома развернулся, бросив через плечо: — Всё, жди там, я мигом! Антон кивнул, пробормотав: — Ага. Рома ушёл, его фигура быстро растворилась среди домов, а Антон, покачав головой, двинулся к указанному дому. Идя по тропе, он задумался. Как сыграть злодея? У него ничего нет — только мелочь в кармане, которой хватит разве что на бутылку воды. Одежда — самая обычная, как у любого парня его возраста, разве что белые волосы выделялись. Как напугать Полину так, чтобы это выглядело правдоподобно? От этой мысли в груди зашевелилось что-то мерзкое, липкое. Напугать? А что она подумает о нём потом? Стоит ли портить первое впечатление ради Ромы? Его мысли кружились, как снег в метели. «Нужно скрыть лицо, — подумал он. — Чтобы она меня не запомнила». Вспышкой мелькнула идея: маска зайчика. Но она осталась дома, в ящике стола, где он спрятал её после той ночи. Нужно что-то другое… — Эй, Тох! — резкий голос вырвал его из мыслей. Антон остановился и повернулся. У забора, прислонившись к покосившимся доскам, стоял Маэстро, лениво затягиваясь сигаретой. Его лысина немного виднелась из-под шапки, а глаза, прищуренные, изучали Антона с лёгкой насмешкой. Антон кашлянул: — Привет… Маэстро, верно? Маэстро бросил окурок в снег, его ботинок раздавил его с хрустом, и он ухмыльнулся: — Чё, в лицо не узнал? Конечно, я. Куда топаешь? Антон повернул голову в сторону дома Полины, и Маэстро присвистнул, его брови взлетели: — У-у-ух, на Скрипку нацелился? А Пятифана не боишься, ковбой? Антон покраснел, его руки неловко сжались в кулаки, и он заикаясь ответил: — Н-нет, ты не так понял! Я… Роме помогаю. Маэстро замер, его рот приоткрылся, а затем он разразился хохотом, его голос гремел, как снег с крыши: — Чё?!... Серьёзно? Ромыч, альфа Ромео, уже сам не может к ней яйца подкатить и просит тебя? Пха-ха-ха, ебать он лох! Антон нахмурился, но промолчал, его щёки горели. Маэстро, всё ещё посмеиваясь, продолжил, его тон стал чуть серьёзнее, но с той же насмешкой: — Пхах... То есть он хочет, чтобы всё по-культурному, сюси-пуси, с цветочками? Пха-ха-ха! Короче, Тох пха-ха-ха, так что придумали? Расскажи, не томи. Антон замялся, его взгляд метнулся в сторону: — Да ничего такого… Цветы подарить, а я… — он запнулся, не зная, как продолжить. Маэстро, уловив его неуверенность, шагнул ближе, его ухмылка стала шире: — А ты, значит, его куколд! Пха, друг, ну ты даёшь! Он отстранился от забора, подошёл к Антону и положил руку ему на плечо, его голос стал тише, но в нём появилась твёрдость: — Слушай, Тох, братский совет: не будь собачкой на побегушках, особенно с первых дней тут. Пошли Ромыча нахер, пусть сам решает свои любовные дела. А то, знаешь, люди болтать начнут, и репутация твоя — пиздец. Он убрал руку, отступил к забору и бросил через плечо, его голос стал ленивым: — Я предупредил, Тох. Думай сам. Маэстро ушёл, его фигура растворилась за углом, а Антон остался стоять, глядя на дом Полины. Антон зашагал по узкой тропе, ведущей к дому Полины, его ботинки хрустели по снегу, а мысли путались, как корни под землёй. «И правда, зачем позориться перед девчонкой, которую я даже не знаю?» — думал он, стиснув кулаки в карманах. Но решимость росла с каждым шагом. «Нужно обговорить план с Ромой. Сделать всё правильно». Вокруг было пустынно — ни души, только ветер гнал снежинки по тропе. Антон, погружённый в свои мысли, не замечал ни тишины, ни теней, что мелькали за домами. Дойдя до дома Полины, он остановился у деревянной калитки, за которой виднелся одноэтажный дом с потемневшими от времени брёвнами. Шторы на окнах были плотно задёрнуты, скрывая всё, что происходило внутри. Антон прислонился к забору, как это делал Маэстро, слегка наклонив его, и на миг почувствовал себя крутым, почти опасным, как герой из старых фильмов. Он поправил очки, выдохнул облако пара в морозный воздух и принялся ждать Рому, собираясь с мыслями. Прошло минут десять, но Ромы всё не было. Антон, топнув ногой от холода, пробормотал, его голос дрожал от нетерпения: — Ну и где его носит? Внезапно сзади раздался мягкий, мелодичный голос: — Эм… Привет. Антон вздрогнул, его сердце подпрыгнуло, и он, вскинув руки, слишком сильно опёрся на забор. Дерево хрустнуло, калитка поддалась, и он рухнул в снег, подняв облако белой пыли. — Ай... Сморгнув, он приоткрыл глаза и замер. Над ним склонилась девушка с тёмными локонами, выбившимися из-под вязаной шапки. Её лицо было красивым, с мягкими чертами, а глаза, тёмные и тёплые, смотрели на него с лёгкой насмешкой. В воздухе витал тонкий аромат ежевики, исходящий от неё. Она усмехнулась, её голос был лёгким, как зимний ветер: — Хах, ты в порядке? Антон почувствовал, как щёки запылали. Он торопливо поднялся, отряхивая снег с куртки, и пробормотал, его голос дрожал от смущения: — Д-да… в порядке. Девушка улыбнулась шире, её глаза блестели, как солнечные блики на снегу. — Кого ждал? — спросила она, поправляя шапку. Антон, всё ещё красный, повернулся к ней, стараясь не встречаться взглядом: — Д-друга… Меня Антон зовут. Она кивнула, её улыбка стала ещё теплее: — Приятно познакомиться, Антон. А я Полина. Так что за друг? И почему ты ждал у моего дома? Антон растерялся, его мысли закружились. Он сглотнул и ответил, стараясь звучать небрежно: — Да так… знакомый. Договорились тут встретиться, вот и всё. Полина вздохнула, её брови слегка приподнялись, и она сказала, её голос был мягким, но с лёгкой насмешкой: — Понятно… Слушай, Антон, я тебя раньше тут не видела. Ты недавно к нам приехал? Антон снял очки, протёр их и ответил, его голос стал чуть увереннее: — Да, недавно переехал из города. Пока не особо разобрался, что тут и как. Полина хитро улыбнулась, её глаза загорелись, и она шагнула ближе, её голос стал заговорщическим: — Если хочешь, могу устроить тебе экскурсию по посёлку. Мне всё равно в ларек за продуктами надо, а вдвоём веселее, правда? Антон замер, его сердце забилось быстрее. Она сама предложила прогуляться? С ним? Но тут же в голове вспыхнуло: «Подожди, её зовут Полина». Его взгляд метнулся к её лицу, и он понял — это та самая Полина, любовь Ромы. Он сглотнул и быстро ответил, его голос был полон неловкости: — Полин, прости… у меня дела сегодня. Может, в другой раз? Её улыбка потускнела, в глазах мелькнула тень разочарования, но она кивнула: — Ну ладно… Пока, Антон. — Пока, — пробормотал он, глядя, как она уходит, её шаги хрустели по снегу. Антон отряхнулся, его дыхание выровнялось, и он снова прислонился к забору, ожидая Рому. Его мысли кружились: «Рома хочет признаться ей в любви. Но почему она предложила мне прогуляться? И эта улыбка… такая милая». Щёки снова запылали, но он тряхнул головой, прогоняя мысли. «Нет, она нравится Роме. Я ей точно не нравлюсь. И что бы я сказал Роме, если бы согласился? Мы друзья, это важнее. Нельзя портить дружбу из-за какого-то пустяка». Внезапно он заметил движение. Из-за угла дома вышел Рома, его лицо сияло, а в руке он держал букет белых цветов, перевязанных лентой. Он махнул Антону, подбегая ближе, и весело сказал: — Тох, извиняй, короче, замотался! Потом расскажу, что было. Ну чё, готов начинать? Антон выпрямился, его лицо стало серьёзнее, и он ответил, его голос был твёрдым: — Ром, прости, но Полина меня видела. Рома замер, его глаза сузились, а голос стал холодным, почти угрожающим: — И чё было? Антон напрягся, чувствуя, как воздух между ними сгущается. — Поговорили, — сказал он, стараясь звучать спокойно. — Она спросила, кто я, и ушла в ларек за продуктами. Вот и всё. Рома сжал букет так, что стебли хрустнули, его брови опустились, а взгляд стал тяжёлым, почти звериным. — Поговорили, значит? — процедил он. — Надеюсь, ты ничего такого не задумал, Тох? Антон встретил его взгляд, его сердце заколотилось, но он быстро ответил, его голос дрожал: — К-конечно нет! Она просто спросила, как меня зовут, и ушла. Всё. Рома смотрел на него ещё пару секунд, его глаза буравили, будто искали ложь. Наконец, он расслабился, выдохнул и сказал, его голос стал мягче, но всё ещё с лёгкой настороженностью: — Ладно, верю. Эх, тогда надо что-то другое придумать… Антон, собравшись с духом, шагнул ближе и сказал, его голос был серьёзным, почти умоляющим: — Ром, а может, просто подойдёшь к ней и скажешь всё, как есть? Зачем её пугать? Рома посмотрел на него, его брови приподнялись, и он ответил, его голос был полон разочарования, но с ноткой упрямства: — Тох, я уже пробовал по-простому. Она на меня даже смотреть не хочет! Тут по старинке не выйдет. Нужно что-то такое, чтобы она точно в меня влюбилась! По-настоящему... Антон промолчал, его взгляд скользнул к лесу, что темнел за посёлком. Тени деревьев, казалось, шептались. Он сглотнул, чувствуя, как страх снова подступают к горлу, но заставил себя кивнуть. — Ладно, Ром, — сказал он тихо. — Давай придумаем что-то другое. Рома хлопнул его по плечу, его ухмылка вернулась: — Вот это по-нашему, брат! Рома, сжимая букет белых цветов, положил руку на плечо Антона и, ухмыляясь, сказал, его голос был полон решимости: — Ладно, погнали, брат. Бяшу найдём втроём, мы ж… Его слова оборвал звонкий девичий голос: — Антон! Оба парня замерли, их головы синхронно повернулись. К ним, вприпрыжку, словно птичка, приближалась Юля. Её чёрные сапоги хрустели по снегу, синий пуховик колыхался, а красный шарф, завязанный небрежно, развевался на ветру. Белая шапка с пушистым помпоном подпрыгивала в такт её шагам. Антон, увидев её, улыбнулся, его лицо на миг осветилось теплом: — Юля? Рома, бросив на неё косой взгляд, убрал руку с плеча Антона и буркнул, его голос был пропитан раздражением: — Чё надо, Соловьёва? Юля остановилась, её улыбка погасла, а глаза, яркие и живые мгновение назад, сузились, наполняясь холодом. Антон, заметив напряжение, шагнул вперёд, его голос был мягким, но с ноткой укоризны: — Ром, она моя одноклассница. Не надо так. Рома выставил руку, его взгляд стал острым, как лезвие ножа, и он процедил, не отводя глаз от Юли: — В паршивом классе ты, Тох. А с этой дурой тебе в посёлке пиздец будет. Антон почувствовал, как кровь прилила к лицу. Его кулаки сжались, пальцы впились в ладони. Юля, не дрогнув, посмотрела на Рому, её голос зазвенел от злости: — Опять ты, придурошный Пятифан? Решил Антона к своей банде притащить? Рома оскалился, его глаза вспыхнули, и он бросил, его голос был низким, угрожающим: — Иди своей дорогой, ведьма, а то пожалеешь. Антон больше не мог молчать. Его голос, обычно тихий, стал твёрдым, почти резким: — Ром, возьми свои слова обратно. Сейчас же. Рома замер, повернулся к Антону, его брови приподнялись от удивления. — Тох, ты серьёзно? — сказал он, его голос был полон недоверия. — Ты не знаешь, что ли? Вокруг неё всегда какая то хрень твориться. Юля перебила, её голос был острым, как лезвие: — Как грубо, Пятифан! А сам-то? Всё за своей Полиночкой бегаешь, как пёсик, а она тебя даже не замечает! Рома сжал кулаки, букет выпал из его рук, упав в снег. Он сплюнул в сторону и прорычал: — Хочешь, чтобы тебе зубы прямо тут выбили? Так и скажи! В этот момент сзади раздался мерзкий, звонкий смех: — Ха-ха-ха! Из-за угла дома появилась группа из трёх девчонок. Та, что шла впереди, сложила руки перед собой, её розовая куртка ярко выделялась на фоне снега. Она наклонила голову, её губы растянулись в насмешливой улыбке: — Вот он, Пятифанов, во всей красе! Всё, на что ты способен — бить тех, кто младше, и угрожать бедной девушке? Рома стиснул зубы, его голос стал тихим, но ядовитым: — Чёрт, Катя… Катя, её глаза блестели от злорадства, подошла ближе, её голос был сладким, но с явной издёвкой: — Хах, как всегда, слова вымолвить не можешь. А что это у нас тут? — Она перевела взгляд на Антона, её улыбка стала хищной. — Новенький, который недавно подрался с пропавшим Семёном ради своей дорогой Юлечки? Может ты как раз и убил его? Антон напрягся, его пальцы сжались в кулаки. — Я не убивал его, — сказал он, его голос был твёрдым, но в нём мелькнула тревога. Катя шагнула ближе, её глаза сузились, а голос стал вкрадчивым, почти змеиным: — Да? А мне птичка нашептала, что тебя в милицию вызывали. Да-да-да! Антон Петров, похоже, ты у нас главный подозреваемый. Её подружки зашушукались, их смешки, как иглы, впивались в Антона. Рома рявкнул, его голос прогремел: — Кать, вали лесом! И без тебя проблем хватает! Катя ахнула, театрально приложив руку к груди: — Ах, вы посмотрите, собачка подала голос! Пойдёмте, девочки, а то ещё кусаться начнёт. Хотя… — она снова посмотрела на Антона, её улыбка стала ещё шире, — думаю, её хозяин его успокоит. Рома оскалился, его кулаки дрожали: — Что сказала, тварь?! Он шагнул к Кате, замахнувшись, но Антон, уловив её провокацию, схватил его за плечи, его голос был резким: — Ром, она просто тебя провоцирует! Успокойся! Катя прикрыла рот ладошкой, её смех был звонким, как колокольчик: — Ой! Ха-ха-ха! Молодец, Тошенька, дрессировщик! Но не забудь намордник надеть, а то ещё укусит! Ладно, девочки, пошли, а то на репетицию опоздаем. Нечего нам на бедную дворняжку смотреть! Они развернулись, их смешки и шепотки затихали, пока они не скрылись за углом. Рома, тяжело дыша, пнул сугроб, снег разлетелся в стороны, и он рявкнул: — Змея поганая! Антон, подойдя ближе, положил руку ему на плечо, его голос был мягким, но твёрдым: — Ром, успокойся. Рома резко повернулся, его глаза горели злостью: — А хули ты меня остановил, Тох? Теперь слухи пойдут, что мы голубые, блять! Антон замялся, его взгляд опустился к снегу. — Если бы ты её ударил, было бы хуже, — сказал он тихо. — Ты так не думаешь? Рома замер, его лицо смягчилось, и он, вздохнув, нагнулся, поднимая букет из снега. — Ладно, похер на эту Смирнову, — буркнул он, отряхивая цветы. — Пошли за Бяшей. Юля, всё это время стоявшая в стороне, вдруг шагнула вперёд, её голос был твёрдым: — Антон, я хотела с тобой поговорить. Рома развернулся, его взгляд стал ледяным: — Ты тоже вали в жопу, Соловьёва! Тоха идёт мне помогать, верно, Тох? Антон замер, его глаза метались между Ромой и Юлей. Юля смотрела на него, её взгляд был умоляющим, почти отчаянным, а её голос смягчился: — Антон, пожалуйста, это ненадолго. Антон задумался, но затем сказа: — Ром... прости, но я... Рома скрестил руки, его голос стал резким: — Тох, ты серьёзно? Ещё раз говорю, если тебя с ней увидят... Антон повернулся к Роме, его лицо стало серьёзным, а глаза, обычно усталые, вспыхнули решимостью. Его голос, неожиданно твёрдый, заставил Рому замереть: — Мне без разницы. Юля — моя подруга. И если тебя бесит моё решение, Ром, иди к Полине с Бяшей без меня. Рома застыл, его глаза сузились, будто он пытался разглядеть в Антоне что-то новое. Наконец, он выдохнул, его голос стал тише, но в нём чувствовалась обида: — Я тебя понял, Тох. Он развернулся, сжимая букет, и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась среди домов. Антон смотрел ему вслед, его сердце колотилось, а в голове крутились мысли: «Бяша… я не могу рассказать. Не сейчас». Он повернулся к Юле, её глаза всё ещё были полны мольбы, но теперь в них мелькнула тень благодарности. Юля шагнула ближе, её голос стал мягче, но с ноткой тревоги: — Антон, это важно. Пойдём, поговорим где-нибудь, где нас не услышат. Антон шагал за Юлей по узкой тропе, его ботинки хрустели по свежему снегу, а мысли кружились, как вьюга. «Правильно ли я поступил, бросив Рому? — думал он, глядя в даль, где дома посёлка тонули в серой дымке. — И что он имел в виду, назвав её ведьмой?» Его взгляд скользнул к Юле, шедшей чуть впереди. Она была его роста, её тёмно-коричневые волосы, слегка растрёпанные ветром, струились из-под белой шапки с пушистым помпоном. Голубые глаза блестели, как лёд под солнцем, а розовые губы, мягко изогнутые, казались такими живыми. Её кожа, чуть тронутая морозным румянцем, была светлой, почти фарфоровой, а шея, выглядывающая из красного шарфа, казалась заманчиво нежной. Аромат клубники, исходящий от неё, кружил голову, но вдруг в его мыслях вспыхнуло что-то странное, почти звериное: «Вкусное мясо…» Антон замер, его сердце заколотилось. По губе потекла слюна, и он, в панике, вытер её тыльной стороной ладони, чувствуя, как холод пробежал по спине. «О чём я думаю? Что со мной?» — его мысли метались, как загнанный зверь. Юля, заметив его напряжение, повернулась, её глаза, полные беспокойства, встретились с его взглядом. — Антон, что-то не так? — спросила она, её голос был мягким, но с лёгкой тревогой. Антон быстро убрал руку от лица, его щёки вспыхнули, и он пробормотал, стараясь звучать спокойно: — Нет, всё хорошо… Юль, о чём ты хотела поговорить? Юля всмотрелась в его лицо, её брови слегка нахмурились, но она отвела взгляд, её голос стал тише, почти дрожащим: — Ты… теперь тоже считаешь, что я ведьма? Антон замер, его глаза расширились. — Что? Конечно нет! — выпалил он, его голос был твёрдым, но искренним. — Почему Рома так тебя назвал? Юля опустила голову, её пальцы нервно теребили край шарфа. — Это… тяжёлая для меня история, — сказала она, её голос был едва слышен. — Прости… Антон хотел спросить больше, но, увидев её поникший взгляд, решил не давить. Он кивнул, и Юля, сделав глубокий вдох, оживилась, её глаза снова загорелись, а на губах появилась улыбка. Она шагнула ближе, почти вплотную, её аромат клубники окутал его, и она заговорила, её голос звенел от энтузиазма: — Я хотела поговорить про Артёма Вячеславовича! Сегодня он заходил ко мне и попросил позвать тебя в кружок искусства! Там почти нет ребят из нашего класса, и он подумал, что ты идеально впишешься. Я сама в театральном кружке, и, знаешь, учитель ведёт ещё пять кружков! Он такой… удивительный! Я была бы так рада, если бы ты согласился! Антон напрягся, имя Артёма Вячеславовича эхом отдалось в его голове. Перед глазами вспыхнуло его лицо: «Прими свой грех». Он сглотнул, но Юля, не замечая его смятения, продолжала говорить, её слова лились потоком, а глаза сияли: — Он такой необычный, Антон! Ведёт занятия в школе, потом ещё бесплатные кружки, и никогда не выглядит уставшим. Ты должен сам увидеть! Антон выставил руку, его голос был твёрдым, но с лёгкой дрожью: — Я… понял. Можешь немного отойти? Юля удивилась, её брови приподнялись, но она сделала шаг назад, её улыбка стала чуть менее уверенной. — Так что, Антон, запишешься в кружок, да? — спросила она, её голос был полон надежды. Антон посмотрел в её глаза, голубые, как зимнее небо, и почувствовал, как тонет в них. Как он мог отказать, когда она смотрела на него с таким желанием? К тому же он и правда умел рисовать — его наброски всегда хвалили в старой школе. Он выдохнул и сказал, его голос был мягким: — Хорошо, я запишусь. Юля взвизгнула от радости, схватила его за руки, её пальцы были холодными, но крепкими. — Это отлично! — воскликнула она, её глаза сияли. — Я тебе точно говорю, наш учитель — просто чудо! Таких людей больше нигде не найдёшь! Пойдём прямо сейчас, он как раз в театральном кружке. Ты сам всё поймёшь! Антон замялся, его мысли путались, но он смог лишь кивнуть. Юля, не отпуская его руки, вприпрыжку повела его к школе, её шаги были лёгкими, почти танцующими. Антон шёл за ней, его взгляд скользил по её фигуре, но в голове крутились вопросы: «Столько кружков у одного человека? И почему Юля так им восхищается? Это нормально — вести уроки, потом бесплатные кружки и не уставать? Артём Вячеславович вообще человек?» Они быстро дошли до школы — старого здания с облупившейся краской и покосившимися ставнями. Отбив ботинки от снега, они вошли внутрь, и Юля, отпустив его руку, сказала, её голос был полон энтузиазма: — Антон, я пойду переоденусь, а ты проходи в зал, не переживай! Антон кивнул, его сердце билось быстрее, чем обычно. Он толкнул тяжёлую дверь концертного зала и шагнул внутрь. Зал был маленьким, обшарпанным, с потемневшими деревянными стенами и запахом старых досок. Десять лавок, выстроенных рядами, могли вместить от силы два-три класса. Сцена, покрытая облупившейся краской, выглядела так, будто не видела ремонта десятилетиями. Но взгляд Антона приковала фигура на ней. Катя, та самая, что дразнила его и Рому, сияла в центре сцены. Её красное платье струилось, как кровь на снегу, а белая маска с улыбкой, закрывающая лицо, блестела в тусклом свете ламп. Напротив неё, на одном колене, стоял парень в потрёпанном костюме, его белая маска выражала страх. Катя, её голос, звонкий и театральный, разносился по залу: — О Мерцио, как я могу поверить, коль страх дороже вам, чем счастье сердца моего? Парень, положив руку на маску, ответил, его голос дрожал от наигранного отчаяния: — Мария, я вам небо подарил и землю! Но почему же вам противна речь моя, коль страх забрался в сердце крепко? Он поднялся, его голос стал громче, почти умоляющим: — А я боюсь не смерти, но слова твоего! Того, что опустит нас во тьму, где не увижу я ни солнца, ни неба твоего, ни даже яростного взора… Катя шагнула к нему, её рука театрально сжала его горло, а затем она резко оттолкнула его, её голос стал громче, наполненный страстью: — Так покажи мне, чего стоишь ты на деле! Сними ту маску, что сердце твоё греет! Она сорвала свою маску, кинув её в сторону сцены, и её голос, теперь дрожащий, обратился к невидимой публике: — Все эти маски носим мы с покон веков, но стоит ли всё это на самом деле?! Стоим ли мы того, чтобы увидеть день метели, той, что сносит все порывы наших слов? Так правда в том, что слова моего ты не услышишь вовсе… Нам, Мерцио… уже уш не понять… что значит сила слов… Тишина рухнула на зал, тяжёлая, как снег с крыши. Антон замер, его взгляд был прикован к Кате. Её грудь вздымалась от глубоких вдохов, а глаза, теперь открытые, поймали его взгляд. Она хитро улыбнулась и поклонилась, её движение было грациозным, но в нём чувствовалась насмешка. Антон напрягся, его пальцы сжались в кулаки, а сердце заколотилось. Сбоку раздались громкие хлопки. На сцену вышел Артём Вячеславович, его улыбка, холодная и неизменная, сияла, как лунный свет. Его глаза, острые, как лезвия, скользнули по залу и остановились на Антоне. Он кивнул, его голос, глубокий и спокойный, разрезал тишину: — Браво, Катя. А теперь… поприветствуем нового гостя. Антон почувствовал, как холод пробежал по спине. Катя, поправляя алое платье и парень в потрёпанном костюме рядом с ней, одновременно воскликнули, их голоса звенели в пустом зале: — Здравствуй! Антон вздрогнул, его щёки вспыхнули. Он поднялся, поправил очки, сползшие на кончик носа, и пробормотал, его голос дрожал от неловкости: — З-здравствуйте… Катя, заметив его растерянность, усмехнулась, её глаза блестели ядовитой насмешкой. Она шагнула к краю сцены, её платье колыхнулось, и её голос, звонкий и острый, как лезвие, резанул воздух: — Ха-ха-ха! Растерялся, Тошенька? Пришёл на меня поглазеть или задумал что то? Антон промолчал, лишь покачал головой, его белые волосы качнулись, а взгляд опустился к потёртому полу. Её слова впивались в него, как иглы, но он не находил, что ответить. Артём Вячеславович, стоявший у сцены, вздохнул, его холодная улыбка, словно вырезанная изо льда, не дрогнула. Он повернулся к Кате, его голос, глубокий и мелодичный, как звук виолончели, разнёсся по залу, наполняя его странной, почти гипнотической силой: — Екатерина, не торопись осыпать зрителя колкостями. Твоя задача — не отпугнуть его, а зажечь в его душе искру. Завоевать его внимание, пленить его сердце, заставить его дышать в ритме твоих слов. Только тогда твоё выступление станет не просто игрой, а искусством, которое оставит след в их душах. Катя нахмурилась, её губы сжались в тонкую линию, и она повернулась к учителю, её голос стал резче, почти вызывающим: — Учитель, но он же из шайки Пятифанова! Вдруг он пришёл, чтобы сорвать нашу репетицию? Антон сглотнул, его пальцы нервно теребили край куртки, но он продолжал молчать, чувствуя, как взгляды Кати, парня и учителя давят на него, словно тяжёлый снег. Артём Вячеславович покачал головой, его глаза, острые, как лезвия, скользнули по Кате, затем остановились на Антоне, будто проникая в самую его суть. — Статус, происхождение, поступки, даже тени прошлого — всё это пыль под ногами истинного актёра, — сказал он, его голос был спокойным, но в нём звенела скрытая сила, как натянутая струна. — Вы, актёры, должны стать зеркалом их мечтаний, воплощением их надежд, отражением их страхов и желаний. Екатерина, ты сыграла великолепно, но пока ты не научишься быть этим зеркалом, твои слова будут лишь эхом в пустоте, а не песней, что заставляет сердца трепетать. Катя скрестила руки, её лицо исказилось гримасой раздражения. — Да зачем мне становиться тем, чего хотят эти лицемерные животные!? — бросила она, её голос дрожал от злости, но в нём чувствовалась тень неуверенности. Парень рядом с ней, всё ещё в потрёпанном костюме, нахмурился, его маска с выражением страха казалась нелепой на фоне его напряжённой позы. — Кать, не надо… — начал он, его голос был тихим, почти умоляющим. Артём Вячеславович перебил его, шагнув ближе и положив руку на плечо парня. Его прикосновение было лёгким, но властным, будто он удерживал не только Максима, но и весь зал. — Екатерина, я понимаю твоё сопротивление, — сказал он, его голос стал мягче, но в нём чувствовалась сталь, как в клинке, скрытом в бархатных ножнах. — Тебе противна мысль обнажать душу перед толпой, но подумай: сцена — это не подчинение их ожиданиям. Это власть! Ты не просто показываешь им то, чего они ждут, — ты создаёшь новый мир, где ты — единственный свет, ослепляющий их глаза! Твои слова должны врезаться в их сердца, как молнии, твои движения — завораживать, как танец теней. Покажи им, что на этой сцене нет никого ярче тебя, что ты — единственная, достойная их взглядов, их мыслей, их дыхания. Он перевёл взгляд на парня, его улыбка стала шире, но глаза остались холодными, как зимняя ночь. — И ты, Максим, не забывай: даже второстепенный герой — это нить в гобелене спектакля. Ты не просто фон, ты — часть их мира. Если вы с Катей овладеете их вниманием, их разум будет принадлежать вам. Они забудут о своих бедах, своих страхах, своих грехах, — при этих словах его взгляд мельком скользнул к Антону, и тот почувствовал, как кровь застыла в жилах, — и будут видеть только вас, думать только о вас, жить только вами. Катя и Максим смотрели на учителя, их глаза, широко раскрытые, горели восхищением. Они улыбнулись, их голоса слились в один, полный решимости: — Хорошо, учитель! Мы вас поняли! Артём Вячеславович убрал руку с плеча Максима, его кивок был едва заметным, но в нём чувствовалась уверенность. — Превосходно, — сказал он, его голос был спокойным, но в нём звучала сила, как в приливе, что накатывает на берег. — И раз вы уловили суть, я покажу вам, как по-настоящему овладеть вниманием зрителей, как заставить их сердца биться в ритме твоих слов. Катя и Максим замерли, их лица озарились любопытством. Катя, её голос дрожал от удивления, спросила: — У-учитель, то есть… вы сами выступите? Артём Вячеславович кивнул, его пальцы ловко расстегнули пуговицы чёрного плаща, который он сбросил на край сцены, оставшись в строгом костюме с тёмным галстуком. Он поправил галстук, его движения были точными, почти ритуальными, и его голос, глубокий и властный, разнёсся по залу: — Да, я выступлю. И я покажу вам, что значит искусство, которое не просто трогает, а захватывает, поглощает, заставляет забыть о мире за пределами сцены. Его взгляд скользнул к Антону, и тот почувствовал, как холод пробежал по спине. Он сглотнул, его пальцы впились в деревянную лавку, и он сел обратно, будто подчиняясь невидимой команде. Артём Вячеславович шагнул в центр сцены, его фигура, высокая и прямая, казалась больше, чем была, будто он заполнил собой всё пространство. Он потянул галстук, ослабляя узел, и его голос, глубокий и пронзительный, как раскат грома, разорвал тишину: — Небо! Почему ты так безнадёжно пусто? Почему твои звёзды молчат, когда я жажду их света? Он выбросил правую руку в сторону, его лицо стало суровым, почти трагическим, а глаза, горящие, как угли, казалось, смотрели прямо в душу. — Я искал сияние луны, её холодный свет, что мог бы осветить мои пути! Но ты… ты оставило меня в одиночестве, в тени, где нет ни звёзд, ни надежды… Его слова оборвал топот шагов. На сцену, запыхавшись, вбежала Юля, её щёки алели от бега. Увидев учителя, она замерла, её глаза расширились, и она пробормотала, её голос дрожал от растерянности: — У-учитель… Артём Вячеславович повернулся к ней, его холодная улыбка смягчилась, но в ней всё ещё чувствовалась властность, как у дирижёра, ведущего оркестр. — Юля, ты явилась в самый нужный момент, — сказал он, его голос был тёплым, но с ноткой, не терпящей возражений. — Одевай третий костюм и готовься к третьему акту. Я возьму на себя роль Камиля, а ты… ты станешь душой этого спектакля. Юля растерялась, её руки нервно сжали край шарфа, и она пробормотала, её голос был полон сомнений: — Х-хорошо, но… учитель, вы уверены, что я справлюсь? Артём Вячеславович хлопнул в ладоши, звук был резким, как выстрел, и его голос, полный уверенности, заглушил её сомнения: — Юля, ты моя ученица. В тебе горит искра, которую я видел с первого дня. Ты не просто справишься — ты заставишь их забыть, что они дышат. Доверься мне, и сцена станет твоим миром, где ты — единственная звезда. Юля замерла, её взгляд метнулся к его лицу, затем к сцене, где лежала маска Кати. Она глубоко вдохнула, и её лицо осветила улыбка, робкая, но искренняя. — Хорошо, учитель! — воскликнула она, её голос стал твёрже, будто она нашла в себе новую силу. Она развернулась и быстро ушла за кулисы, её шаги затихли, оставив Антона наедине с тишиной зала. Он смотрел на сцену, где Артём Вячеславович поправлял рукава рубашки, его движения были медленными, почти ритуальными. Взгляд учителя снова скользнул к Антону, и тот почувствовал, как его сердце сжалось. Внезапно сцена ожила: Юля, запыхавшись, выбежала из-за кулис. На ней была маска лисы — рыжая, с чёрными узорами вокруг глаз, её острые уши подрагивали, а голубые глаза Юли сверкали сквозь прорези, как лёд под солнцем. Антон присмотрелся, и его сердце ёкнуло. «Алиса?» — мелькнула мысль, но он тут же покачал головой, прогоняя её. «Нет, это Юля, просто маска похожая». Но странное чувство, липкое и холодное, зашевелилось в его груди. Артём Вячеславович, стоявший у края сцены, заметил Юлю. Его холодная улыбка смягчилась, но глаза, острые, как лезвия, сверкнули. Он кивнул, его голос, глубокий и мелодичный, как низкие ноты органа, разнёсся по залу: — Юля, ты готова? Юля поправила чёрные перчатки, плотно облегающие её руки, и кивнула, её движения были быстрыми, но в них чувствовалась лёгкая дрожь. Артём Вячеславович хлопнул в ладоши, звук был резким, как выстрел, и Антон вздрогнул, его взгляд приковался к сцене. Учитель отошёл от центра, медленно приблизился к Юле, и его лицо изменилось. Улыбка исчезла, глаза потускнели, а спина сгорбилась, будто на его плечи легла невидимая тяжесть. Его голос, теперь низкий и надломленный, дрожал от усталости и тоски: — Я явился к тебе, дух лесного народа... Я устал ожидать твоих слов... Так скажи, почему же я должен взять слово о том, что цели своей достичь я не смог? Юля выпрямилась, её маска лисы наклонилась чуть вбок, и в её движении мелькнула насмешливая грация. Она шагнула вперёд, её голос, звонкий и язвительный, разрезал тишину, как когти: — Ты прошёл весь тот путь! Ты узнал нашу правду! Но постичь тебе нас или нашу же суть не дозволено мерзкому гаду! Она сделала резкий шаг, схватила учителя за галстук и притянула к себе, её маска была так близко к его лицу, что казалось, будто лиса вот-вот вцепится в добычу. Антон замер, его дыхание остановилось. Перед глазами вспыхнуло видение: Алиса, её рыжие волосы, её смех, её голос, шепчущий в лесу. «Они так похожи?» — подумал он, чувствуя, как холод пробежал по спине. Юля наклонила голову, её голос стал тише, но каждое слово, произнесённое с ядовитой насмешкой, эхом отдавалось в зале: — Ты хотел получить всю ту силу, что поможет забрать наш цветок, но постичь всё в этом мире? Ха-ха-ха, ты прости, но против тебя стоит Бог! Артём Вячеславович, его лицо искажённое болью, резко схватил её за руку, его пальцы сжались, как стальные клещи. Одним движением он оттолкнул Юлю в сторону, и она вскрикнула, её голос был полон удивления и боли. Все в зале замерли, а учитель, выпрямившись, возвысился над ней, его глаза горели, как угли, а голос, теперь громкий и властный, разнёсся, как раскат грома: — Бог не выше меня или ниже, я всего лишь его жалкий раб, но ты говоришь, что я им унижен? Что я не достоин стать выше?! Что не достоин узнать всю ту правду, что скрыта в ваших лесах?! Он отпустил её руку, и Юля, схватившись за грудь, тяжело дышала, её маска лисы дрожала, будто она сама была частью леса, о котором говорила. Артём Вячеславович распахнул руки, его фигура, казалось, заполнила всю сцену, и его голос, полный ярости и отчаяния, хлестал, как ветер: — Так скажи мне, чего ты боишься! Почему ты дрожишь и почему ты злишься? Говори мне, что ты и сама боишься Богов! Говори, что боишься клыков его духа! Говори, когда с тобой говорят небеса! Говори, тварюга! Наступила тишина, тяжёлая, как зимний снег. Актёры тяжело дышали, их груди вздымались, а зал, казалось, перестал существовать. Антон смотрел, не моргая, его сердце билось так громко, что он не знал, дышит ли он вообще. Всё было настолько реальным — сцена исчезла, остались только Юля в маске лисы и учитель, чья фигура, казалось, излучала тьму и свет одновременно. Юля подняла голову, её голос, теперь тихий, но полный силы, разрезал тишину: — Уходи! Учитель махнул рукой, его голос был резким, как удар хлыста: — Не уйду! Я хочу вас понять… Юля шагнула вперёд, её кулак с силой ударил его в грудь, и учитель рухнул на спину, его тело с глухим стуком упало на сцену. Антон замер, его сердце остановилось, ожидая, что будет дальше. Юля, её голос дрожал от гнева и тоски, продолжила: — Не поймёшь, ведь ты ходишь вдоль проклятого круга. Она повернулась к нему спиной, её шаги были медленными, почти ритуальными, и её голос стал тише, но каждое слово было пропитано болью: — Не желаю тебе я добра, но и зла не желаю, и надеюсь, что ты всё поймёшь, раз меня ты как книгу читаешь… Она ушла за кулисы, её фигура растворилась в полумраке, оставив учителя лежать на сцене. Артём Вячеславович смотрел в потолок, его грудь вздымалась, а голос, теперь тихий и полный грусти, дрожал, как осенний лист: — Я не знаю… за что мне всё это? А я просто хотел лишь понять… зачем миру нужны все печали тёмного света… По его щекам потекли слёзы, блестящие в тусклом свете ламп, и Антон почувствовал, как его собственное сердце сжалось от боли. Он не знал, почему, но слеза скатилась по его щеке, отражая тоску персонажа учителя. На миг ему показалось, что Артём Вячеславович говорил о нём самом — об Антоне, одиноком, брошенном, борющемся с демонами, которых он не мог понять. Артём Вячеславович медленно поднялся с деревянного пола сцены, его фигура, высокая и прямая, казалась тенью в полумраке. Он повернулся к Антону и низко поклонился, его движения были плавными, почти ритуальными. Только в этот момент Антон вырвался из оцепенения, вытер тыльной стороной ладони слезу, скатившуюся по щеке, и начал хлопать, его ладони звучали одиноко в пустом зале. На сцену выбежали Юля, Катя и Максим, их лица сияли восхищением. Юля, всё ещё в чёрных перчатках, сжимала маску лисы в руке. Катя, в своём алом платье, хлопала громче всех, её голос, звонкий и восторженный, разрезал тишину: — Учитель, это… это было великолепно! Такое изящество, такой порыв эмоций! Максим, поправляя потрёпанный костюм, кивнул, его глаза блестели: — Да-да, я никогда такого не видел! Юля, бросив маску лисы на сцену, где она с мягким стуком упала рядом с белой маской Кати, шагнула ближе к учителю. Её лицо, раскрасневшееся от выступления, было полно благоговения, и она спросила, её голос дрожал от любопытства: — Учитель, это и есть настоящее искусство? Артём Вячеславович повернулся к ней, его холодная улыбка смягчилась. Его голос, мелодичный, был полон уверенности: — Да, Юля. Когда ты становишься не просто актёром, а самим персонажем, когда ты растворяешься в его душе, лишь тогда все эмоции — боль, гнев, надежда — передаются зрителям, как искры, что зажигают их сердца. Он повернул голову к Антону, его взгляд, тяжёлый, как зимний снег, пригвоздил парня к месту. — Хорошо, на сегодня закончим, — сказал он, его голос стал тише, но в нём чувствовалась властность. — Собирайтесь домой, а я хочу поговорить с Антоном наедине. Юля, Катя и Максим, будто подчиняясь невидимой команде, хором ответили, их голоса слились в один: — Мы вас поняли, учитель! Они быстро скрылись за кулисами, их шаги затихли, оставив зал в тишине, нарушаемой лишь скрипом старых досок. Артём Вячеславович, не отводя взгляда от Антона, сказал, его голос был мягким, но с ноткой, не терпящей возражений: — Антон, подойди, пожалуйста. Антон сглотнул, его горло пересохло. Он кивнул, медленно поднялся с лавки и направился к сцене. Когда его ботинки коснулись деревянных ступеней, ведущих на возвышенность, он почувствовал, как напряжение сдавило грудь, будто воздух стал густым. Взглянув на учителя, он увидел ту же холодную улыбку, но в глазах Артёма Вячеславовича мелькнуло что-то тёмное, почти пугающее. Антон поднялся на сцену, его шаги эхом отдавались в пустом зале, и остановился перед учителем, чувствуя, как его сердце колотится. Артём Вячеславович, не отводя взгляда, спросил, его голос был низким, почти вкрадчивым: — Антон, я хотел спросить: как ты себя чувствуешь? Антон растерялся, его брови приподнялись. — В смысле? — пробормотал он, его голос дрожал от неловкости. Учитель медленно протянул руку, снял с Антона очки, его пальцы были холодными, как лёд. Он провёл большим пальцем под глазом парня, там, где тёмные круги выдавали бессонницу, и продолжил, его голос стал тише, но в нём чувствовалась тревога: — По тебе видно, что ты не спал, Антон. Твои скулы слишком резко очерчены, будто ты не ел уже неделю. Вчера ты выглядел… в нормальном состоянии. Что произошло после того, как я ушёл? Антон напрягся, его пальцы сжались в кулаки, а в горле встал ком. Воспоминания о той ночи — о маске, о крови, о смехе Алисы — хлынули в его разум, как ледяная вода. Он сглотнул и пробормотал, его голос дрожал: — У-учитель, простите меня… Я сотворил ужасную ошибку, и я… Артём Вячеславович усмехнулся, звук был тихим, но резким, как треск ломающегося льда. Антон замолчал, его глаза расширились. Учитель аккуратно надел очки обратно на его лицо, поправил их, его пальцы задержались на дужках чуть дольше, чем нужно, и сказал, его голос был спокойным, но с ноткой, от которой по спине пробежал холод: — Прошлое не изменить, Антон. Ты и сам это понимаешь. Но теперь ты видишь, кто на самом деле представляет опасность? Антон поднял голову, его взгляд встретился с глазами учителя, глубокими, как бездна. Артём Вячеславович продолжил, его голос стал твёрже, каждое слово падало, как камень: — Мы уже говорили о них. И видишь, к чему привело твоё необдуманное решение? Но не бойся, я помогу тебе. Никто не узнает, что было в лесу, и ты сможешь жить спокойно, мирно, рядом со своей семьёй. Но ты должен понять: если ты повторишь свою ошибку, последствия будут неизбежны. Антон напрягся, его дыхание стало прерывистым. — Так что мне нужно сделать, Артём Вячеславович? — спросил он, его голос был едва слышен. Учитель улыбнулся шире, и в этот момент его глаза, обычно холодные, стали странными — глубокими, пугающими, будто в них отражалась сама тьма леса. Он наклонился ближе, его голос превратился в шёпот, пропитанный ядом: — Тебе нужно убить Алису. Антон замер, его сердце пропустило удар. Он шагнул назад, его ботинки скрипнули по сцене, и он выдавил, его голос дрожал: — У-убить? Учитель кивнул, его улыбка не дрогнула. — Она познакомилась с тобой первой, Антон. Она доверяет тебе больше других. Они — угроза, опасность, но пока они считают тебя своим другом, ты можешь действовать. Он сделал шаг к Антону, его фигура, казалось, стала выше, темнее, будто тень леса нависла над парнем. — Они уже рассказали тебе, что я — плохая личность, верно? Но не сказали главного. Артём Вячеславович присел на корточки, его лицо оказалось на уровне лица Антона, и он прошептал, его голос был едва слышен, но каждое слово врезалось в разум: — Когда парень в маске зайчика пошёл за мной, он протянул мне нож и сказал: «Убей своего друга». Я отказался, и он напал на меня… Учитель ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и оттянул ткань, обнажив шрам в области ключицы — длинный, неровный, оставленный колющим оружием. — Я убил его не ради выгоды, Антон, а потому что защищался. У тебя была похожая ситуация, но ты совершил свой грех. И теперь я предлагаю тебе избавиться от тех, кто жаждет чужой крови. Он поднялся, застегнул пуговицу, поправил галстук и развернулся, его шаги были медленными, но уверенными. На последок он бросил через плечо, его голос был тихим, но полным угрозы: — Подумай над моими словами, Антон. Кто знает, вдруг следующей жертвой они выберут твою сестру. Артём Вячеславович ушёл за кулисы, его фигура растворилась в полумраке, оставив Антона одного на сцене. Парень опустил взгляд на деревянный пол, его пальцы дрожали, а мысли кружились, как вьюга. «Убить мою сестру? Алиса и её друзья настолько плохие?» Он вспомнил ту ночь — момент, когда нож вошёл в тело Бяши, и лица четверых, стоявших рядом, их улыбки, холодные и жадные. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и прошептал, его голос дрожал от гнева: — Твари. Не задерживаясь на сцене, Антон развернулся и быстрым шагом направился к выходу, его шаги эхом отдавались в пустом зале. Юля торопливо выскочила на сцену. В полумраке она заметила Антона. Парень мелькнул у выхода, его шаги были быстрыми, почти паническими. Не раздумывая, она бросилась к двери, её сердце сжалось от тревоги, будто предчувствуя беду. — Антон! — крикнула Юля, её голос, звонкий и резкий, разрезал тишину зала, но тут же утонул в пустоте. Парень не обернулся. Его движения были резкими, почти яростными: он рывком захлопнул тяжёлую деревянную дверь, и глухой стук отозвался в груди Юли, как удар. Она замерла на мгновение, её брови нахмурились. «Что с ним?» — мелькнула мысль, острая и тревожная. Не давая сомнениям овладеть собой, она бросилась к двери, рывком распахнула её и выскочила в коридор. Холодный воздух школьного холла ударил в лицо, а запах сырости и старого лака защекотал ноздри. Антон был уже далеко. Его низкая, чуть сгорбленная фигура мелькала в тусклом свете коридора, ведущего к лестнице. Он шагал быстро, решительно, словно пытался сбежать от невидимых теней. Юля, сжимая в руке ремешок рюкзака, крикнула снова, её голос дрожал от смеси отчаяния и надежды: — Антон, подожди! Но он не ответил. Напротив, его шаги ускорились, почти перешли в бег, и он исчез за поворотом лестницы, ведущей вниз. Юля, не раздумывая, бросила рюкзак на пол — тот с глухим стуком упал у стены, подняв облачко пыли, — и кинулась следом. Ступеньки скрипели под её кроссовками, холодный металл перил обжигал ладони. Лестница, узкая и пахнущая сыростью, казалась бесконечной, а сердце Юли билось так громко, что заглушало все звуки вокруг. Когда она наконец спустилась в вестибюль, Антона уже не было. Просторный холл, освещённый единственной тусклой лампой, был пуст. Только старый охранник за стойкой лениво листал газету, его лицо, покрытое морщинами, выражало привычное равнодушие. Юля, переводя дыхание, подошла к нему, её грудь тяжело вздымалась. — Извините, — начала она, стараясь унять дрожь в голосе, — вы не видели, куда пошёл парень? В очках, с белыми волосами? Охранник, не отрываясь от газеты, пожал плечами, его движение было ленивым, почти механическим. — Да вроде вышел уже, — пробормотал он, бросив на неё короткий взгляд и тут же вернувшись к своему чтиву. Юля кивнула, хотя он уже не смотрел на неё, и, развернувшись, бросилась к выходу. Холодный ветер ударил в лицо, когда она распахнула тяжёлую входную дверь. Она всмотрелась вдаль, туда, где за углом ближайшего дома мелькнул силуэт Антона. Его фигура, чуть ссутулившаяся, быстро удалялась, растворяясь в тени старых домов, окружённых голыми ветвями деревьев. — Антон! — крикнула она в последний раз, вложив в голос всё отчаяние, что сжимало её грудь. Но ответа не было. Ветер подхватил её слова и унёс их прочь, а силуэт Антона скрылся за углом, будто растворился в холодном воздухе. Юля замерла, её дыхание сбилось, а в горле встал ком. Она медленно закрыла дверь, прислонившись к ней спиной, и почувствовала, как холод дерева проникает. Её взгляд упал на пустую улицу, где ещё несколько секунд назад мелькала фигура друга. Вопрос, тяжёлый и горький, закружился в её голове. — Что же между тобой и учителем произошло? — прошептала она, её голос был едва слышен, растворяясь в тишине. Медленно, словно под грузом тяжёлых мыслей, Юля развернулась и побрела обратно к лестнице. Её шаги были тихими, неуверенными, а в памяти всё ещё горел образ Антона — его быстрые шаги, захлопнутая дверь, молчание, которое резало больнее любых слов...

***