꧁Под Ликом: Тысячи Голосов꧂

***

(pov от лица Антона.)

Я лежал на кровати, уставившись в потолок, где тени от фонаря за окном плясали, как призраки. Слова Оли звенели в голове, не давая покоя: «Тош, я лису видела!» Алиса. Её имя царапало изнутри, как когти. Она видела Алису? Мысли путались, и вдруг из ниоткуда во мне вспыхнула злость, горячая, необъяснимая. Я сжал кулак так, что костяшки побелели. «Если она хоть пальцем тронет Олю... УБЬЮ!», — подумал я, но тут же замер, потрясённый. О чём я вообще? Алиса… она же ничего плохого не сделала. Или сделала? Что со мной творится? Я рывком встал, сердце колотилось, как пойманная птица. На столе лежали запасные очки, потёртые, с поцарапанной оправой, и пачка таблеток, что прописал врач в старом городе. Я до сих пор не знаю, от чего они, но, когда их пью, тело становится ватным, а в голове наступает пустота — лёгкая, почти приятная, как сон без сновидений. «Нужно воды», — решил я, схватив очки и таблетки, и тихо вышел из комнаты. В доме было темно, только скрип половиц под ногами нарушал тишину. Я остановился у двери Олиной комнаты, осторожно приоткрыл её. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, падал на её лицо — маленькое, спокойное, с чуть приоткрытым ртом. Она спала, обнимая подушку, и её дыхание было ровным, как тиканье часов. Я невольно улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она в порядке. Моя Оля в безопасности. Закрыв дверь, я на цыпочках спустился на первый этаж, стараясь не разбудить родителей. На кухне я щёлкнул выключателем, и тусклый свет лампы залил помещение, отбрасывая длинные тени. Но, взглянув в окно, я замер — там кто-то стоял. Тёмный силуэт, неподвижный, как статуя, смотрел прямо на меня. Я пошатнулся, шагнул назад, сердце ухнуло в пятки. Моргнул — и силуэт пропал. «Показалось?» — подумал я, выдохнув, но горло всё ещё сжимал страх. Осторожно, словно боясь спугнуть тишину, я подошёл к окну и выглянул. Никого. Только заснеженная тропинка, уходящая к лесу, серебрилась под лунным светом, а деревья вдалеке стояли, как молчаливые стражи, хранящие свои тайны. Успокоившись, я взял свою кружку, налил воды из кувшина и уже собирался проглотить таблетку, как вдруг её услышал. Флейта. Та самая мелодия, что звучала в лесу — мягкая, завораживающая, словно шёпот самой ночи. Она обволакивала, тянула за собой, и я невольно прикрыл глаза, усаживаясь на стул. Таблетки выпали из руки, но я не заметил. Музыка была прекрасной, как колыбельная, обещающая покой. Я мог бы слушать её вечно, раствориться в ней, забыть о страхе. Но мелодия стала тише, и я приоткрыл глаза. В ту же секунду в окно прилетел снежок, с глухим стуком ударив по стеклу. Я вскрикнул, рухнул со стула на пол, сердце заколотилось в висках. Поднявшись, я снова выглянул в окно — и увидел её. Алиса. Её лисья маска, освещённая луной, будто ухмылялась шире, чем обычно, а глаза — или пустоты маски? — смотрели прямо на меня. Она махала рукой, а затем крикнула, её голос был звонким, но с лёгкой насмешкой: — Зайчик, зайчик, выходи! Я приподнял очки, протёр глаза, надеясь, что это галлюцинация. Но нет — она стояла там, в своей маске, живая, реальная. Значит, не показалось. Алиса подняла руку, большим пальцем указала на вход в дом и медленно, почти вприпрыжку, направилась туда, будто приглашая следовать. Её движения были лёгкими, но в них было что-то хищное, как у зверя, играющего с добычей. «И что теперь?» — подумал я, кусая указательный палец до боли. Родители убьют, если узнают, что я ночью шатался по улице. Но флейта всё ещё звучала где-то на краю сознания, её мелодия тянула меня, как магнит. Я должен узнать, кто она, что за «друзья», о которых говорил Артём Вячеславович. Может, это шанс понять, что происходит в этом проклятом посёлке. Или… шанс всё испортить. Я сорвал листок с холодильника, где мама записывала список продуктов, перевернул его и, схватив карандаш, нацарапал: «Мам, пап, я вышел на улицу. Если не вернусь, скажите Артёму Вячеславовичу, что я пошёл их искать». Пальцы сжали карандаш так, что он хрустнул. «Если не вернусь…» Эта мысль ударила, как ледяной ветер, вызывая дрожь. Я встряхнул головой, прогоняя страх, оставил записку на столе и пошёл одеваться. Натянул куртку, ботинки, шапку, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее, как будто знало, что я иду навстречу чему-то, от чего нет пути назад. Открыв дверь, я шагнул в ночь. Холод обжёг лицо, снег хрустел под ногами, а лес впереди смотрел на меня тысячами невидимых глаз. Где-то вдалеке флейта продолжала играть, её мелодия вилась в воздухе, как нить, ведущая меня к Алисе — или к тому, что пряталось за её маской. Впереди, в свете фонаря, стояла Алиса. Её маска блестела, как отполированная кость, а улыбка — или это была ухмылка маски? — казалась живой. Она чуть наклонила голову, будто изучая меня, и её голос, звонкий, но с лёгкой хрипотцой, прорезал тишину: — Ну что, зайчик, решился? Я сглотнул, горло пересохло. Мой голос дрожал, но я заставил себя ответить: — Что тебе надо, Алиса? Зачем ты здесь? Она хихикнула, звук был похож на звон колокольчиков, но в нём было что-то жуткое, как будто смех доносился из-под земли. — Ой, Тоша, не будь таким скучным! Я же просто поиграть хочу. Ты ведь не забыл, что я обещала? Пока ты со мной, никто тебя не тронет. — Она сделала шаг ближе, её маска чуть повернулась, и я почувствовал, как холод пробирает до костей. — Пойдём, мои друзья хотят с тобой познакомиться. «Друзья». Слова Артёма Вячеславовича вспыхнуло в памяти. Люди в масках зверей. Не люди, но и не звери. Мой взгляд метнулся к лесу, где тени деревьев сливались в непроглядную мглу. — К-какие друзья? — спросил я, голос сорвался. — Те, что… в лесу? Алиса наклонилась ко мне, её маска была так близко, что я видел трещины на ней, будто кто-то вырезал её грубым ножом. — А ты любопытный, Тоша, — прошептала она, и её голос стал ниже, почти звериным. — Они ждут. Хозяин леса тоже ждёт. Хочешь узнать, кто он? Хозяин леса. Сердце замерло, я вспомнил слова учителя: «Они — часть леса, его голос, его воля». Я хотел отступить, но ноги не слушались. Алиса выпрямилась, её маска снова ухмыльнулась, и она протянула руку, её пальцы были тонкими, но когти — или это были просто тени? — казались острыми, как лезвия. — Пойдём, зайчик. Не бойся. Это будет весело. Я посмотрел на её руку, затем на лес. Я знал, что не должен идти. Знал, что это опасно. Но мысль об Оле, о её словах, о Семёне, пропавшем в лесу, о том, что я могу найти ответы, толкала меня вперёд. Я кивнул, и Алиса, издав звонкий смешок, похожий на звон колокольчиков в морозной тишине, развернулась. Её рыжие волосы, словно языки пламени, мелькнули в лунном свете, а лёгкие шаги, почти танцующие, захрустели по снегу, уводя в сторону леса. Я плёлся за ней, каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Снег под ботинками скрипел, будто лес шептался, предостерегая меня. Мысли кружились вихрем: что ждёт меня в этой тьме? Смогу ли я выбраться? Можно ли доверять Алисе? Её тонкая фигурка, подпрыгивающая впереди, казалась такой знакомой, почти родной, как будто я знал её всю жизнь. Но в глубине души змеёй шевелился страх: а что, если эта маска скрывает не девочку, а чудовище? И всё же что-то — может, её смех, может, её слова «Пока ты со мной, никто тебя не тронет» — заставляло меня идти за ней. Наверное, я ей верил. Или хотел верить. Холодный ветер пробирал до костей, и я, сжав кулаки в карманах, решился заговорить, мой голос дрожал, выдавая неуверенность: — Алиса… Она замедлила шаг, чуть повернув голову, и её лисья маска, блестящая в лунном свете наклонилась, ожидая. Прорези глаз были пустыми, но я чувствовал, как её взгляд пронзает меня. Я сглотнул и продолжил: — А… что за друзья? Кого ты ведёшь меня встречать? Алиса хихикнула, её смех был лёгким, как падающий снег, но в нём сквозила тень насмешки, как будто она знала больше, чем говорила. — Ой, Тоша, не будь таким трусишкой! — пропела она, её голос звенел, но в нём мелькнула хищная нотка, как у кошки, играющей с мышью. — Придём, и сам всё увидишь. Тот человек уже наболтал тебе про нас, да? Ну, твой… учитель. Я нахмурился, её слова укололи, как игла. — Ты про Артёма Вячеславовича? — спросил я, стараясь звучать твёрже. — Он сказал, что ты его знакомая, но… как вы вообще познакомились? Алиса резко остановилась, её фигура застыла, как статуя, и лес вокруг нас затих, будто само время замерло. Воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, и от неё повеяло чем-то… опасным, как от зверя, почуявшего угрозу. Мой инстинкт кричал: «Беги!» — но ноги приросли к земле. Она медленно повернулась, её маска блестела в лунном свете, и я заметил, как её пальцы, тонкие и бледные, чуть дрожат. Но голос, когда она заговорила, был всё таким же весёлым, почти детским: — Знакомая, значит? Хи-хи, как мило он выразился. Она шагнула ко мне, её шаги были бесшумными, как у тени, и я невольно попятился, чувствуя, как сердце стучит в горле. — Тош, — сказала она, её голос стал ниже, почти шёпот, но в нём звенела сталь, — послушай меня внимательно. Твой так называемый учитель — не тот, за кого себя выдаёт. Он… опасен. Нет, он… Внезапно она схватилась за голову, её пальцы вцепились в маску, и она рухнула на колени, снег хрустнул под ней. Маска дёрнулась, будто что-то внутри неё боролось, пытаясь вырваться. Я замер, дыхание сбилось. — Алиса? — выдавил я, шагнув к ней, но страх сковал меня, как ледяные цепи. Она подняла голову, и я увидел слёзы, блестящие в прорезях маски, как звёзды в ночном небе. Её голос, дрожащий и надрывный, зазвучал, как заевшая пластинка: — Не верь… не верь… не верь ему, Тоша… Он не человек… Он чудовище… чудовище… чудовище… Каждое слово било, как молот, и я попятился, споткнулся о корень и рухнул в снег, боль прострелила спину. Я сморщился, но, приоткрыв глаза, замер — Алиса нависала надо мной, её маска была так близко, что я видел трещины на ней, а её зелёные глаза, казалось, засасывали меня в бездну. Мой разум онемел, тело оцепенело, я не мог даже крикнуть. Страх, холодный и липкий, сковал меня, и я только смотрел в её маску, чувствуя, как она пожирает мою волю. Но вдруг она отстранилась, вскочила, отряхнула снег с колен и рассмеялась — звонко, почти беззаботно, как будто ничего не произошло: — Хи-хи-хи, Тоша, видел бы ты своё лицо! Какой ты смешной, когда боишься! Давай, вставай, нас уже заждались! Она протянула руку, её пальцы были ледяными, но хватка — твёрдой. Я поднялся, ноги дрожали, а сердце всё ещё колотилось в висках. Сглотнув, я выдавил: — Что… это было, Алиса? Она наклонила голову, маска чуть повернулась, и её голос стал игривым, с лёгкой насмешкой: — Что именно, зайчик? — Ты… ты плакала, а потом… нависла надо мной, — пробормотал я, чувствуя, как щёки горят от смущения и страха. Алиса отвернулась, её шаги снова захрустели по снегу, и она бросила через плечо, будто дразня: — Ой, Тоша, тебя это так смутило? Расслабься, я просто шутила! Я молчал, мысли путались. «Она ведёт себя, будто ничего не было. Как будто это игра. Но те слёзы… те слова… что с ней?» Я сделал шаг за ней и окликнул, голос дрожал, но я заставил себя говорить: — Постой, Алиса! Что ты имела в виду про Артёма Вячеславовича? Почему он чудовище? Она остановилась, её плечи напряглись, и лес вокруг снова затих, как будто прислушивался. Она глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и повернулась ко мне. Её маска блестела, но голос стал серьёзным, почти тяжёлым, с ноткой боли, которую я не ожидал услышать: — Все люди носят маски, Тоша. Притворяются, лгут, скрывают, кто они на самом деле. Но твой учитель… он другой. Его ложь — это правда, а его правда — ложь. Он… пустой. В нём нет ничего живого, ничего человеческого. Он как тень, которая говорит то, что ты хочешь услышать, но смотрит на тебя, как… как на добычу. Я сглотнул, её слова эхом отдавались в голове, вызывая холод в груди. — Ты спрашивал, как я с ним познакомилась? — продолжала она, её голос стал тише, почти шёпот, будто она боялась, что лес услышит. — Мы с друзьями были на поляне, танцевали, смеялись, как всегда. И вдруг он появился. Его взгляд был добрым, голос — спокойным, как у отца, читающего сказку. Он не испугался нас, не удивился нашим маскам. Наоборот, он… улыбался. Сказал, что хочет стать нашим другом. Я подошла, спросила его имя, и тогда… я увидела. Она замолчала, её маска чуть дёрнулась, будто воспоминание резало её изнутри. — Его глаза, Тоша… они были как у совы — огромные, пустые, но видящие всё. Он смотрел сквозь меня, сквозь мою маску, сквозь мою душу. Он чувствовал меня, как будто… как будто знал, кто я на самом деле. А потом… Её голос оборвал грубый, рычащий окрик из темноты: — Лиса! Зачем ты р-р-рассказываешь ему об этом?! Я резко повернулся, сердце подпрыгнуло к горлу. Среди деревьев, в тени, где лунный свет едва пробивался сквозь ветви, стоял парень в маске волка. Его глаза, жёлтые и горящие, как угли, смотрели прямо на меня, а рычание в его голосе было таким, что мурашки побежали по спине. Его маска, грубо вырезанная, с неровными краями, казалась живой, будто волк готов был сорваться с места и вцепиться мне в горло. Алиса, ничуть не смутившись, хихикнула, её голос снова стал лёгким, почти беззаботным: — Ой, Волчёнок, не рычи! Прости-прости, но нашему зайчику надо знать. Он ведь теперь с нами, правда, Тоша? Волк шагнул из тени, его движения были резкими, но грациозными, как у хищника, выслеживающего добычу. Он остановился в паре шагов от меня, его маска чуть наклонилась, и я почувствовал, как его взгляд буравит меня насквозь. — Здр-р-равствуй, — прорычал он, его голос был хриплым, с раскатистым «р», от которого кровь стыла в жилах. — Пошли скор-р-рее, все уже заждались, р-р-р! Я сглотнул, пытаясь унять дрожь в ногах. — Здравствуй, — выдавил я, голос сорвался. — Я… наверное… Не успел я договорить, как Алиса схватила меня за руку, её пальцы были холодными, как лёд, но хватка — железной. Она потянула меня вперёд, её голос зазвенел весельем, но в нём мелькнула тень угрозы: — Уже идём, Волчёнок! Наш зайчик от бессонницы заскучал, правда, Тоша? Пошли скорее, не заставлять ведь нам Хозяина ждать! Она тащила меня вглубь леса, где тени деревьев сплетались в непроглядную мглу. Волк шёл рядом, его рычание смешивалось с хрустом снега, а Алиса напевала что-то невнятное, её маска блестела, как осколок луны. Я чувствовал, как страх и любопытство борются во мне, но ноги двигались сами, будто лес уже решил мою судьбу. Где-то впереди, в темноте, ждали её «друзья», и я знал, что, сделав шаг за Алисой, я переступаю грань, за которой нет пути назад. Внутри меня боролись два чувства: страх, липкий и холодный, как снег, залипший в ботинках, и любопытство, горячее, почти болезненное, толкавшее меня вперёд. Алиса… её поведение сбивало с толку. Почему она заплакала, вспоминая Артёма Вячеславовича? Почему её голос дрожал, а маска дёргалась, будто что-то рвалось изнутри? И почему теперь она снова весела, как будто ничего не произошло, будто слёзы и слова о «чудовище» были лишь игрой? Я перевёл взгляд на Волка. Его маска, грубо вырезанная, с неровными краями и пятнами, похожими на запёкшуюся кровь, пугала сильнее, чем лисья маска Алисы. Но под ней, судя по фигуре, скрывался парень моего возраста, может, чуть старше. Его движения были резкими, почти звериными, и я чувствовал, как его взгляд, горящий жёлтым сквозь прорези, следит за мной, будто оценивая. Внезапно голос Алисы, звонкий, как лёд, треснувший под ногами, прорезал тишину: — О чём задумался, зайчик? Я вздрогнул, её слова застали врасплох, и я пробормотал, растерявшись: — Да… нам долго ещё идти, Алиса? Волк повернул голову, его маска чуть наклонилась, и его голос, хриплый, с рычащими нотками, прорычал: — Почти пр-р-ришли! Тебе куда-то надо, р-р-р? Его глаза, горящие в прорезях маски, впились в меня, и я почувствовал, как страх сжимает горло. Он смотрел так, будто готов был наброситься, разорвать меня прямо здесь, в этом холодном лесу. Я сглотнул, пытаясь унять дрожь: — Н-нет, просто… родители могут волноваться. Алиса внезапно прижала меня к себе, её рука обхватила моё запястье, как капкан. Её маска оказалась так близко, что я видел трещины на ней, а её голос, сладкий, как мёд, но с лёгкой угрозой, прошептал: — Не переживай, Тоша, о нашей прогулке никтошеньки не узнает! — Она чуть наклонила голову, её рыжие волосы колыхнулись, как пламя. — Лучше скажи, тебе лес нравится? Я замер, её вопрос застал меня врасплох. Нравится ли мне лес? Я взглянул на деревья — их голые ветви, словно когти, тянулись к небу, а тени в лунном свете казались живыми, шепчущими. Лес был красив, но пугающ, как картина, которая манит и отталкивает. — Ну… да, наверное, — пробормотал я, не зная, что ответить. Алиса шагнула ближе, её маска почти коснулась моего лица, и я почувствовал, как её дыхание — или это был просто ветер? — обожгло щёку. — Так да или наверное? — спросила она, её голос стал ниже, с лёгкой насмешкой, но в нём чувствовалась сила, требующая ответа. Сердце стукнуло в груди, я сглотнул и выдавил: — Д-да. Волк, идущий впереди, хмыкнул, его голос прогремел, как далёкий гром: — Это хор-р-рошо! Лес нас всех обер-р-регает и кор-р-рмит! Но не бойся его, тр-р-русов он не любит! Он обернулся, и я увидел, как его маска оскалилась — или мне показалось? Из-под неё капнула тёмная капля, блестящая в лунном свете, и упала в снег, оставив крохотное пятно. Я замер, дыхание сбилось. Алиса, заметив мой взгляд, отпустила мою руку и сказала, её голос был лёгким, но с лёгкой укоризной: — Волчок, серенький, не пугай нашего зайчика, а то ещё подумает, что с ним случится что-то страшное! Волк промолчал, отвернувшись, но его плечи напряглись, будто он сдерживал рычание. Лес вокруг нас редел, и сквозь ветви начал пробиваться лунный свет, заливая небольшую поляну впереди. Луна сияла, как театральный прожектор, освещая снег, который искрился, словно усыпан алмазами. И вдруг — я не понял, как это произошло — страх, сжимавший моё сердце, исчез. Его место заняло жгучее любопытство, почти лихорадочное. Я хотел знать, кто ждёт нас на этой поляне, зачем я здесь, какую тайну скрывает этот лес. Ради этого я рискнул выйти из дома, ради этого я шёл за Алисой, несмотря на её слёзы, её маску, её странные слова. На поляне стояли два силуэта, их фигуры вырисовывались в лунном свете, как тени из кошмара. Я прищурился, поправляя очки, и разглядел их. Один был грузным, в маске медведя, его плечи сутулились, а маска, грубо вырезанная, с круглыми прорезями для глаз, казалась тяжёлой, как камень. Второй — или вторая? — был тоньше, закутан в тёмный плащ, покрытый чем-то, похожим на перья, и носил маску совы, её глаза были огромными, пустыми, как бездонные колодцы. Я невольно вспомнил слова Алисы про Артёма Вячеславовича — «глаза, как у совы» — и по спине пробежал холод. Алиса и Волк подошли к ним, и Алиса, её голос звенел радостью, сказала: — Знакомься, Тоша, это мои друзья! А теперь — и твои тоже. Я проморгался, пытаясь унять дрожь в голосе, и выдавил: — Здравствуйте… рад с вами познакомиться. Медведь медленно повернул голову, его маска чуть скрипнула, и он заговорил, его голос был низким, ленивым, почти сонным, как будто он только что проснулся: — Ох, так это и есть наш… зайчик? Алиса хлопнула в ладоши, её маска блестела, а голос был полон восторга: — Да, Медведушка, это наш зайчик! Теперь он с нами! В её словах было что-то странное, почти собственническое, как будто я уже не принадлежал себе. Я нахмурился, но не успел ничего сказать — Сова заговорила, её голос был высоким, почти птичьим, с лёгким шипением: — Уху-у… мне казалось, он куда меньше. Волк, стоя рядом, рыкнул, его голос дрожал от возбуждения: — Он зайчик! Я нашёл его пер-р-рвый! Я растерялся, мои глаза метались между ними. — Эм… — начал я, но Алиса шагнула ко мне, её маска наклонилась, и она сказала: — Волчик тебя первым увидел, Тоша, и рассказал нам. Он у нас такой… наблюдательный! Волк кивнул, его маска оскалилась, и он прорычал: — Да, да! Я пер-р-рвый! Алиса хихикнула, её смех был лёгким, но в нём мелькнула тень, от которой по коже побежали мурашки: — Ну всё, всё, успокойся, Волчок! Сегодня важная ночь, пора бы начинать. Слово «начинать» ударило, как гром. Я представил тёмный ритуал — кровь, маски, флейту, звучащую всё громче. Ноги будто приросли к земле, сердце заколотилось, а в горле встал ком. — Ч-что начинать? Все четверо застыли, их маски повернулись ко мне, и их взгляды — пустые, но живые — впились в меня, как крючья. Атмосфера на поляне изменилась, воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Холодный пот пополз по спине, сердце билось так, будто хотело вырваться. Алиса сделала шаг ко мне, её маска блестела, и я почувствовал, как дыхание сбивается. Она заговорила, её голос был серьёзным, почти зловещим: — Как это что, зайчик? Мой взгляд забегал, мысли кричали: «Беги! Они убьют тебя! Зачем я пошёл за ними?» Я хотел отступить, но ноги не слушались. Алиса шагнула ближе. Она продолжила, её голос стал ниже, почти шёпот: — Пора бы уже начать… Внезапно она вскинула руки, и я инстинктивно закрылся, ожидая удара. Но вместо этого она звонко крикнула, её голос разорвал тишину: — Веселиться! Я открыл глаза, сердце всё ещё колотилось. Алиса и остальные разразились смехом. Её хихиканье звенело, как колокольчики, Волк хохотал, его рычание смешивалось с хриплым «ха-ха», а Медведь и Сова тихо посмеивались, их маски покачивались. Алиса, склонив голову, сказала: — Хи-хи-хи, какой же ты трусишка, Тоша! Что, думал, мы тебя съедим? Волк, всё ещё хохоча, добавил: — Ха-ха, и пр-р-равда, зайчик! Я поправил очки, чувствуя, как щёки горят от стыда. — Я… — начал я, но Алиса перебила, её голос стал мягче, почти ласковым. Она протянула мне две половинки маски — одну белую, другую чёрную. Маска зайца. Я узнал её сразу. Рома нашёл её в моём портфеле, когда… Погоди. Откуда она вообще там взялась? Неужели Алиса подложила её? Но зачем? Алиса наклонилась ко мне, её маска была так близко, что я чувствовал её холод, и её голос, мягкий, но с лёгкой угрозой, прошептал: — Надень её, Тоша. Надень — и все твои мечты сбудутся. Я замер, глядя на маску в её руках. Она гипнотизировали меня, их гладкая поверхность отражала лунный свет, будто шептала, звала надеть их. Но что-то внутри меня — то ли страх, то ли инстинкт — заставило задать вопрос, сорвавшийся с губ, словно выстрел в тишине: — Алиса, почему она… разделена? Почему не целая? Её руки, державшие маску, дёрнулись, будто я ударил её. Маска лисы повернулась ко мне, и в её пустых глазницах мелькнула тень — не то злость, не то боль. Атмосфера на поляне сгустилась, воздух стал тяжёлым, как перед бурей, и я почувствовал, как холод пробирает до костей. Алиса наклонилась ближе, её голос, обычно звонкий, стал шёпотом, пропитанным чем-то тёмным: — Из-за одного человека… Я моргнул, сердце стукнуло. — Что? — выдавил я. Она выпрямилась, и её маска, казалось, снова ожила, ухмыляясь шире. Её голос вернулся к привычной игривости, но в нём всё ещё дрожала тень чего-то нечеловеческого: — Ой, Тоша, не переживай! Просто доверься мне. Пожалуйста! — Она протянула половинки маски ближе, её пальцы, тонкие и холодные, чуть дрожали. — Надень её, и всё станет ясно. Я сглотнул, мой взгляд метался между её маской и глазами остальных — Волка, Медведя, Совы. Они смотрели на меня, затаив дыхание, их маски казались живыми, словно лес сам ждал моего решения. «Ничего страшного не будет, — подумал я, пытаясь успокоить себя. — Просто надену. Это же просто маска». Я снял очки, пальцы дрожали, и медленно поднёс половинки к лицу. Когда они коснулись моей кожи, я вздрогнул — они были холодными, но мягкими, как будто сделаны из чего-то живого. Я соединил их, и маска… срослась. Она обхватила моё лицо, как вторая кожа, идеально повторяя его форму. Я отпустил её, ожидая, что она упадёт, но она держалась крепко, будто была частью меня. Я моргнул — и замер. Мир вокруг стал резче, ярче, словно кто-то стёр пелену с моих глаз. Я видел Алису чётче, чем когда-либо, даже без очков. Её маска, её рыжие волосы — всё было кристально ясным, как в сновидении. Алиса хлопнула в ладоши, её голос звенел восторгом: — Ну, как тебе, зайчик? Нравится? Я выдохнул, сердце всё ещё колотилось, но теперь в нём было что-то новое — не только страх, но и странное, почти пьянящее чувство силы. — Это… поразительно, — выдавил я, мой голос звучал глуше, как будто маска изменила его. Сова внезапно взмахнула руками, её плащ, покрытый перьями, зашуршал, и она закричала, её голос был высоким, почти птичьим: — Уху-у! Смотрите, смотрите! Маска… она восстановилась! Все повернулись ко мне, их взгляды впились в моё лицо. Я поднял руку, коснулся маски, и мои пальцы замерли. Мех был мягким, как настоящий, тёплый, почти живой. Я провёл пальцами по носу, ища трещину, где соединялись половинки, но её не было. Маска была цельной, будто никогда и не ломалась. Я сглотнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Алиса внезапно бросилась ко мне, её руки обхватили меня, и я почувствовал тепло, мягкое, но с лёгкой примесью чего-то дикого. — Зайчик! — пропела она, её голос дрожал от радости. — Ты и правда самый настоящий Тоша! Волк завыл, его голос эхом разнёсся по поляне, а Медведь, переминаясь с лапы на лапу, тяжело вздохнул, его маска покачнулась. Сова лишь тихо ухала, её перья шуршали на ветру. Я стоял, ошеломлённый, в объятиях Алисы, чувствуя, как её тепло смешивается с холодом ночи. Но вдруг она отстранилась, её маска блестела, и она сказала, её голос был полон энергии: — Ну что, друзья, давайте веселиться и кувыркаться! Но сначала… Она отошла от меня, её шаги были лёгкими, почти танцующими, и направилась к деревьям на краю поляны. Я окликнул, мой голос сорвался: — Алиса! Куда ты? Я сделал шаг за ней, но Волк внезапно схватил меня за плечо, его хватка была сильной, почти болезненной. Я обернулся, и его маска, оскаленная, с жёлтыми глазами, оказалась так близко, что я почувствовал его горячее дыхание. — Возьми, — прорычал он, его голос был низким, с раскатистым «р». — Тебе пр-р-ригодится. Я опустил взгляд и замер. В его руке блестел нож — длинный, с зазубренным лезвием, от которого лунный свет отражался, как от зеркала. Мой голос дрожал: — З-зачем он мне? В этот момент из темноты донёсся приглушённый стон, полный ужаса. Я повернулся туда, куда ушла Алиса, и моё сердце остановилось. Она тащила кого-то за капюшон, её движения были лёгкими, но пугающе уверенными. Человек был связан, его руки и ноги стянуты верёвками, а на голове — грязный мешок, заглушающий крики. Он бился, но Алиса держала его, как кошка пойманную мышь. Волк вложил нож в мою ладонь, его холодный металл обжёг кожу. — Не р-р-разачаруй нас, — прорычал он, его глаза горели, как угли. Алиса швырнула человека на поляну, снег хрустнул под его телом. Она выпрямилась, её маска блестела, и её голос, теперь твёрдый, с лёгкой насмешкой, разрезал тишину: — Это один из тех, кто хотел тебя убить, Тоша. Мы видели, как он шёл к твоему дому с этим ножом. Мы предупреждали его, но он не слушал. Мой разум закружился, дыхание ускорилось. Он хотел убить меня? Кто он? Я сжал нож крепче, мои пальцы дрожали. — Н-но кто? — выдавил я. — И зачем вы его похитили? Медведь медленно прошёл мимо, его тяжёлые шаги сотрясали снег. Его голос, ленивый, почти сонный, был пропитан усталостью: — Эх, братец… Людям верить тяжело. Я однажды поверил, и вот… — Он протянул правую руку, обмотанную грязными бинтами, и вздохнул. — До сих пор лапка болит. Он остановился рядом, его маска наклонилась ко мне, и он продолжил, его голос стал тише, почти задушевным: — Он вернётся за тобой. За твоей семьёй. Ты ведь не хочешь, чтобы он забрал то, что тебе дорого? Я застыл, слова Медведя ударили, как молот. Семья. Оля. Её лицо, спящее в лунном свете, вспыхнуло в памяти. Злость, горячая и необъяснимая, захлестнула меня, как волна. Я сжал нож так, что ладонь заныла. — Нет, — сказал я, и мой голос, к моему удивлению, был полон ненависти, почти не моим. Алиса шагнула ближе, её маска, казалось, ухмылялась шире, и я заметил клыки блестящие в лунном свете. Она наклонилась к связанному человеку, её голос стал сладким, но с лёгкой угрозой: — Ты же не позволишь, чтобы кто-то даже подумать мог навредить твоей сестре, правда, Тоша? Оля. Её имя резануло, как нож, и пелена ярости накрыла глаза. — Не позволю! — рявкнул я, сам не узнавая свой голос. Я опустил нож, но хватка не ослабла, и сделал шаг к человеку. Я хотел разорвать его, уничтожить, оставить от него лишь кровавое пятно в снегу. Не знаю, откуда взялись эти мысли, но они были такими яркими, такими… живыми. Улыбка — жуткая, чужая — сама собой появилась на моём лице, и я присел, готовясь вонзить нож. Алиса подбадривала, её голос звенел, как флейта, подталкивая меня: — Давай, зайчик! Никто не смеет тебя трогать! Покажи ему, что бывает с теми, кто хочет причинить тебе боль! Я замахнулся, нож сверкнул в лунном свете, и я уже чувствовал, как лезвие войдёт в плоть, как кровь брызнет на снег. Оля, её косички, её плюшевый заяц — всё это стояло перед глазами, подпитывая мою ярость. Он пожалеет. Он будет жалеть, что посмел угрожать моей сестре. Но в последний момент, когда нож уже опускался, резкий голос прорезал ночь, как выстрел: — Антон, стой! Я замер, лезвие остановилось в сантиметре от мешка на голове человека. Мой взгляд метнулся к говорящему. На краю поляны стоял Артём Вячеславович. Его тёмный плащ колыхался на ветру, а лицо… он улыбался. Но это была не его обычная мягкая улыбка, а что-то холодное, почти нечеловеческое, как будто лес сам смотрел на меня его глазами. Алиса отскочила от меня и она встала рядом с Волком, Медведем и Совой, их фигуры, словно вырезанные из тьмы, замерли в ожидании. Её голос, обычно звонкий, теперь был пропитан ядом, когда она выпалила, указывая на фигуру, вышедшую из тени: — Явился-таки? Опять намереваешься забрать то, что принадлежит нам? Артём Вячеславович шагнул вперёд, его тёмный плащ колыхался, как крылья ворона, а лицо, освещённое луной, казалось высеченным из мрамора. Его улыбка, мягкая и знакомая, была обманчиво спокойной, но глаза… они были нечеловеческими, как у совы, о которой говорила Алиса — пустые, но видящие всё, словно лес смотрел через него. Он остановился в паре шагов от меня, его голос был ровным, но в нём звенела сталь, как будто он говорил не с нами, а с самим лесом: — Вы заманиваете, обманываете, одурманиваете... Лиса, или, точнее, Алиса, ответь мне: почему именно Антон? Почему он стал вашим «зайчиком»? Я поднялся на ноги, злость, кипевшая во мне мгновение назад, начала угасать, сменяясь любопытством, как будто маска на моём лице шептала, заставляя слушать. Позади меня Волк прорычал, его голос был хриплым, полным звериной ярости, и я почувствовал, как его дыхание обожгло затылок: — Ты фальшивый зайчик, р-р-р! Тебе тут не место! Убир-р-райся! Артём Вячеславович лишь наклонил голову, его улыбка стала шире, но в ней мелькнула насмешка, холодная и острая, как лезвие. Когда он заговорил, в его голосе появилась тень злости, но она была сдержанной, словно он играл в шахматы, а мы были пешками: — Не место, говоришь? А не ваш ли Хозяин провозгласил меня одним из вас? Вы отвергли меня, потому что маска не приняла меня. Ха, как же это забавно. Столько лет прошло, а вы всё те же — слепые слуги. Но вы забыли главное… Он шагнул ко мне, его глаза впились в мои, и я почувствовал, как ноги подкашиваются. Его взгляд был таким, как описывала Алиса — широкий, пустой, но проникающий в самую душу, будто он видел не меня, а что-то за мной, внутри меня. — Я предупреждал вас, — сказал он, его голос стал тише, но каждое слово било, как молот. — Мои ученики — под моей защитой. Вы не имеете права их трогать. Я пошатнулся, сделал шаг назад, но за спиной раздалось низкое рычание. Обернувшись, я замер — Алиса, Волк, Медведь и Сова смотрели на учителя, их маски блестели в лунном свете, но их позы… они скрючились, как звери, готовые к прыжку. Слюна капала из их пастей, блестя в снегу, и я почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Артём Вячеславович, не отводя от меня взгляда, сказал, его голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой, как будто он знал больше, чем говорил: — Антон, вижу, ты решил довериться им. Но знаешь ли ты, кого ты собирался убить? Я покачал головой, слова застряли в горле. Он опустился на колени, его движения были плавными, почти неестественными, и стянул мешок с головы связанного человека. Я ахнул, ноги подкосились, и я рухнул в снег, больно ударившись. Это был Бяша. Его лицо, бледное, с кровоподтёком на виске, было искажено страхом, а во рту торчала грязная тряпка, заглушающая стоны. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на меня, полные ужаса. Алиса шагнула вперёд и её голос прорезал тишину: — Он убийца, Антон! Твой бывший друг хотел тебя убить! Артём Вячеславович выпрямился, его улыбка стала холоднее, но голос остался ровным, почти отеческим: — А у вас есть доказательства? Или вы продолжите одурманивать моего ученика, как одурманили других? Скажи, Антон. Кому ты веришь? Мой разум был кашей из мыслей и эмоций. Бяша — убийца? Он мой друг, он бы не… Но Алиса, её слёзы, её слова о защите… И учитель, его взгляд, его спокойствие, которое пугало больше, чем рычание Волка. Кому верить? Что делать? Я сжал нож, его холодный металл придавал странную уверенность, будто он был продолжением моей руки. Алиса, прерывая мои мысли, закричала, её голос дрожал от ярости: — Ты заставил его это сделать! Ты! Антон, он лжёт! Он всегда лжёт! Хозяин скоро придёт, и тебе некуда будет скрыться! Учитель рассмеялся. — О, как предсказуемо... Решила выставить меня злодеем? Но давай дадим Антону шанс самому разобраться. Он повернулся ко мне. — Так кому ты поверишь, Антон? — спросил он, его голос был низким, почти гипнотическим. — Мне, твоему учителю, который защищает тебя? Или им, созданиям леса, которые играют с тобой, как с игрушкой? Я сглотнул, мой взгляд метался между ним и Бяшей. — С-сначала… дайте мне спросить Бяшу, — выдавил я. Артём Вячеславович кивнул, его глаза сузились, но улыбка не исчезла. — Мудрое решение, Антон. Доверяй, но проверяй. Похвально. Он опустился к Бяше, одним движением сорвал тряпку с его рта, и тот закашлялся, его глаза, полные ужаса, метнулись ко мне. Я наклонился ближе, мой голос дрожал: — Бяша… ты правда хотел меня убить? Он открыл рот, его дыхание было прерывистым, но, взглянув за мою спину, он внезапно затих. Его голос, слабый и дрожащий, едва донёсся до меня: — П-прости, Тох… я… Волк взревел, его голос прогремел, как гром: — Он пр-р-ризнался! Убийца! Позади послышались шаги, и я почувствовал, как горячее дыхание Алисы коснулось моего уха. Её голос, мягкий, но с лёгкой угрозой, прошептал: — Тоша, пожалуйста, доверься нам. Мы всегда на твоей стороне. Я обернулся, её маска была так близко, что я видел клыки, блестящие в лунном свете. Учитель стоял напротив, его улыбка теперь казалась мне чужой, хищной, как у зверя, притаившегося в тени. Мои мысли путались, но нож в руке был твёрдым, он давал мне силу, словно я был сильнее всех на этой поляне. Они ждали моего решения, и я чувствовал, как их взгляды — звериные, нечеловеческие — давят на меня. Артём Вячеславович шагнул ближе, его голос стал тише, но каждое слово было острым, как лезвие: — Антон, подумай. Кому ты веришь? Мне, человеку или им — теням леса, которые манипулируют тобой, играя на твоих страхах? Подумай о своей сестре, о своей семье. Кто защитит их, если ты сделаешь неверный выбор? Его слова резали, как нож, но в них была логика, холодная и ясная. Но чем дольше я смотрел в его глаза, тем больше росло чувство ненависти — необъяснимое, горячее, как огонь. Он опасен. Алиса права. Он чудовище. Я хочу убить его, пока он не убил меня. Алиса, словно прочитав мои мысли, шепнула мне на ухо, её голос был как выстрел в голове: — Убей его, зайчик. Моя рука сжала нож сильнее, пальцы онемели. Я смотрел на учителя, его улыбка теперь казалась мне маской, скрывающей нечто тёмное, нечеловеческое. Маска зайца на моём лице пульсировала. Я видел всё: каждую снежинку, искрящуюся в лунном свете, каждую трещину на масках тех, кто окружал меня, и каждый шорох леса, будто он шептал мне свои тайны. Сила, нечеловеческая, горячая, текла по венам, и я, не раздумывая, рванулся вперёд, выставив нож перед собой. Мир замедлился, как в кошмарном сне: Артём Вячеславович стоял неподвижно, его улыбка, холодная и неизменная, сияла, как лунный свет на льду. «Чёрт, эта проклятая улыбка!» — пронеслось в голове, и я, подстёгнутый яростью, бросился к нему, готовый вонзить лезвие в его грудь. Но в последний момент, когда нож был в полуметре от цели, тень мелькнула сбоку, и я почувствовал, как лезвие вошло во что-то мягкое, по самую рукоять. Я замер, дыхание сбилось. Время остановилось. Я пригляделся, и моё сердце рухнуло в пропасть — это был Бяша. Нож торчал из его груди, кровь, тёмная и густая, текла по его куртке, окрашивая снег под ним. Он рухнул, его тело тяжело осело, а я, с трясущимися руками, упал на колени, выкрикивая: — Бяш! Бяша! Его взгляд, тускнеющий, как гаснущая свеча, встретился с моим. Его губы шевельнулись, голос был слабым, едва слышным: — Артём Вячеславович… не виноват… Это я… всё из-за меня… Я прижал руки к его ране, кровь текла сквозь пальцы, горячая и липкая. — Бяша, прошу, только не умирай! Умоляю! — кричал я, чувствуя, как слёзы жгут глаза, а маска на лице, казалось, сжимается, впиваясь в кожу. — Чёрт, кровь не останавливается! Я поднял взгляд на учителя, его фигура возвышалась над нами, как тень леса. Его глаза, пустые и холодные, блестели, и в них я увидел… веселье? Он насмехался надо мной. Его голос, спокойный, но с лёгкой издёвкой, разрезал тишину: — Ты убил его, Антон. Ты выбрал их. Паника захлестнула меня, я замотал головой, голос сорвался: — Н-нет! Это не… Я не хотел! Он отвёл взгляд, его улыбка стала шире, и он посмотрел за мою спину. Я обернулся, сердце колотилось, как барабан. — Алиса, прошу, помоги! — крикнул я, мой голос дрожал от отчаяния. — Его ещё можно спасти! Но Алиса, Волк, Медведь и Сова стояли неподвижно и я видел, как их пасти растянулись в ухмылках. Они были довольны. Словно я сделал именно то, чего они ждали. Артём Вячеславович шагнул ближе, его голос стал тише, но каждое слово было острым, как лезвие: — Победа за вами, — сказал он, обращаясь к ним, но его глаза не отрывались от меня. — Но не думайте, что я оставлю своего ученика. Вы даже не представляете, что скоро начнётся. Он наклонился ко мне, так близко, что я почувствовал холод, исходящий от него, и прошептал, чтобы остальные не услышали: — Антон, будь сильным. Прими свой грех. Если ты выбрал путь монстра, то так тому и быть. Но помни: лес не прощает слабости. Он выпрямился и повернулся, его плащ колыхнулся, как тень, растворяющаяся в ночи. Я закричал, мой голос надломился: — Артём Вячеславович! Простите, я… я не хотел! Я не хочу быть монстром! Спасите Бяшу, умоляю! Он остановился, не оборачиваясь, и его голос, холодный, как зимний ветер, донёсся до меня: — Мёртвого из земли не поднимешь, Антон. А живого не спасёшь, если он сам себя погубил. Он ушёл, его фигура растворилась в тени деревьев. Я опустил взгляд на Бяшу. Его глаза были стеклянными, губы посинели, а грудь больше не поднималась. Я прижался к нему, мои слёзы падали на его куртку, смешиваясь с кровью. — Бяша, прошу… — рыдал я, мой голос дрожал, как будто я мог вернуть его. — Прости… Я винил себя, винил свою глупость. Зачем я послушал Алису? Зачем вообще пошёл за ней в этот проклятый лес? Мысли кружились, как вороньё над падалью, но одна из них, острая, как нож, пробила меня: Алиса хотела, чтобы я убил. С самого начала. Я медленно поднялся, руки, покрытые кровью, дрожали. Сглотнув, я повернулся к Алисе. Она стояла с остальными. Волк, скалясь, прорычал, его голос дрожал от восторга: — Зайчик! Справился, р-р-р! Алиса хлопнула в ладоши, её голос звенел, как колокольчики, но в нём была тень триумфа: — Ну конечно, он справился! Я всегда знала, что наш зайчик нас не подведёт! Я сжал кулаки, кровь Бяши всё ещё липла к пальцам, и мой голос, хриплый от слёз, вырвался: — Вы… обманули меня. Алиса шагнула ко мне, её движения были лёгкими, почти танцующими, но её маска, казалось, смотрела прямо в мою душу. Её голос стал мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась сталь: — Тоша, мы бы никогда тебя не обманули. Ты же сам видел — этот твой так называемый Бяша оказался вовсе не другом. Он хотел тебя убить. Я закричал, слёзы хлынули из глаз, а маска на лице, казалось, сжималась сильнее, впиваясь в кожу: — Но он не заслуживал смерти! А я… я стал убийцей! Алиса наклонилась ближе и её голос, спокойный, но с лёгкой насмешкой, обволакивал, как дым: — Ты сделал то, что должен был, Тоша. Если бы ты не убил его, думаешь, он бы не вернулся? Не закончил бы начатое? Я сжал зубы, слёзы жгли щёки, и я выдавил: — Но… зачем ему вообще убивать меня? Он был моим другом! Медведь, тяжело переминаясь с лапы на лапу, подошёл ближе, его маска покачивалась, а голос, ленивый и усталый, был пропитан горечью: — Эх, братец… Скорее всего, тот человек заставил его. Люди, знаешь, они такие — верят, любят, а потом предают. Я замер, его слова ударили, как молот. — Учитель? — выдавил я, мой голос дрожал. — Н-но зачем? Сова шагнула ближе: — Уху-у… Он далеко не обычный человечишка, зайчик. Когда он пришёл к нам, он клялся Хозяину, что защитит лес, что оградит его от людей, жадных и лживых. Она замолчала, её маска наклонилась, будто изучая меня, и я, не выдержав, выдавил, голос дрожал: — И… что он сделал? Алиса опустила голову: — Он убил одного из нас, Тоша. Я застыл, слово «убил» ударило, как молот. — У-убил? — переспросил я, чувствуя, как маска на лице сжимается, будто хочет стать частью меня. Медведь, тяжело переминаясь с лапы на лапу, вздохнул, его маска покачивалась, а голос был низким, почти сонным, но с ноткой тоски: — С нами был другой зайчик, такой же, как ты. Добрый, пугливый, с глазами, полными света. Хозяин велел ему следить за этим человеком, но… Волк перебил, его рычание эхом разнеслось по поляне, а глаза в прорезях маски горели, как угли: — Мы нашли зайчика р-р-разорванным в лесу! Его маска была р-р-расколота, как будто её раздавили когтями. Алиса продолжила, её голос стал тише, но в нём чувствовалась сталь: — Хозяин хотел отомстить. Он был в ярости, лес дрожал от его гнева. Но этот человек… он не стал прятаться. Он сам пришёл к нам, посмотрел Хозяину в глаза и спросил: «Достоин ли я стать новым зайчиком?» Хозяин хотел разорвать его, но… — она замолчала, её маска дёрнулась, будто воспоминание резало её. Медведь, опустив голову, продолжил, его голос был тяжёлым, как падающий снег: — Этот человек что-то сказал Хозяину. Что-то, чего мы не слышали. И Хозяин… изменился. Повернулся к нам и прогремел: «Он теперь новый зайчик. Берегите его». Мы не поверили своим ушам, но спорить не посмели. Он забрал расколотую маску, надел её, но… ничего не произошло. Алиса кивнула: — Хозяин разочаровался. Он отпустил его, но перед уходом тот человек посмотрел на нас и сказал… — она замолчала, её голос дрогнул. Волк прорычал, его голос был полон презрения: — «Я выполню ваши желания, друзья, но не смейте тр-р-рогать моих учеников». Они замолчали, их маски повернулись ко мне, и я почувствовал, как их взгляды давят, словно лес ждал моего ответа. Мой разум кружился, пытаясь переварить услышанное. — Значит, Артём Вячеславович хотел стать новым зайчиком? — спросил я, мой голос был хриплым, почти чужим. — Но зачем? Алиса отвела взгляд, её маска наклонилась, и она заговорила, её голос был мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась тень боли: — Помнишь, я рассказывала о нашей встрече? Он хотел стать нашим другом, Тоша. Но простой дружбы ему было мало. Он хотел стать тобой — тем, кому мы доверяем, кого считаем братом, частью леса. Я нахмурился, её слова путались в голове, как корни под снегом. Зачем ему это? Он говорил, что хочет изучить их, но разве для этого нужно становиться зайчиком? Я открыл рот, чтобы спросить, но слова вырвались сами: — А… что такого в зайчике? Атмосфера на поляне изменилась. Их маски, казалось, ожили, их взгляды стали острее, и я почувствовал, как воздух сгустился, будто лес затаил дыхание. Алиса рассмеялась, её смех был звонким, но в нём мелькнула тень чего-то дикого: — Тоша, ты ещё не догадался? Я удивлённо посмотрел на неё, покачал головой, и она, хихикнув, шагнула ближе, её маска блестела, а голос стал лёгким, почти завораживающим: — Зайчик — это свобода! Ты можешь веселиться всю ночь, без запретов, без ограничений, без взрослых, которые говорят, что можно, а что нельзя! Она схватила меня за плечи, развернула и указала на снег: — Давай, налетай, Тоша, а то и фантика не останется! Я посмотрел туда, где лежал Бяша, и замер. Вместо его тела, вместо крови, там была огромная куча конфет — разноцветных, блестящих, как драгоценности, в ярких обёртках. Большие, маленькие, шоколадные, карамельные, а в центре — целый торт, украшенный кремом, словно из сказки. Внезапно флейта заиграла снова, её мелодия, мягкая и завораживающая, вплеталась в ветер, и страх, сжимавший моё сердце, исчез, как дым. Друзья Алисы — теперь и мои друзья — с радостными возгласами бросились к конфетам, руки жадно хватали сладости, засовывая их в пасти. Во рту появилась слюна, живот сжался от дикого голода. Алиса нежно взяла меня за руку, её пальцы были холодными, но хватка — твёрдой, и потянула меня к куче: — Пошли скорее, Тоша, а то нам только фантики достанутся! Я не мог сопротивляться. Желание попробовать, хотя бы одну конфету, было сильнее страха, сильнее вины. Я сглотнул и пробормотал: — Д-да, давай… Я упал на колени перед кучей, мои руки дрожали, когда я зачерпнул горсть конфет. Развернув одну, я положил её в рот. Вкус был божественным — сладкий, как мёд, с ноткой чего-то дикого, как будто я пробовал сам лес. Я проглотил, и сила, горячая и пьянящая, хлынула в меня, наполняя каждую клетку. Я схватил ещё конфету, потом ещё, и ещё. Я не мог остановиться. Это было как наркотик — я глотал конфеты, фантики, не замечая, что ем. Мир кружился, поляна сияла, а маска на лице, казалось, пела вместе с флейтой. Я был в раю. Когда конфеты кончились, я рухнул на спину, рука легла на живот, а грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Алиса стояла надо мной, её маска блестела, и она улыбалась. — Это… это было вкусно, — выдохнул я, чувствуя, как улыбка сама собой растягивает губы. — Я так рада, что тебе понравилось, зайчик, — пропела она, опускаясь на корточки. Она прикрыла глаза ладонью в перчатке, её голос стал тише, почти колыбельным. — Пока ты с нами, лес защитит тебя. А мы… мы защитим твою семью, Тоша. Я почувствовал, как что-то пушистое коснулось моей щеки, а тёплый мех, мягкий, как одеяло, накрыл мою грудь. Мои веки тяжёлели, флейта пела всё тише, и я, с улыбкой на лице, провалился в сон...

***