Лёд под нашими сердцами

Дождь стучал по подоконнику квартиры Джисона, словно настойчивый гость, требующий впустить его внутрь. Он сидел на краю дивана, мокрые волосы падали на лоб, а пальцы бесцельно перебирали уголок того самого конверта. Директор Кан вручила его с таким видом, будто передавала улику на суде. Хлопок. Конверт упал на журнальный столик, выпустив из себя несколько фотографий. Джисон наклонился вперед, локти уперлись в колени. Первый снимок заставил его дыхание участиться — молодой Минхо, лет восемнадцати, стоял на пьедестале с золотой медалью. Но не это привлекло внимание. Рядом с ним, с серебряной медалью на шее, стоял... Чанбин. Улыбающийся. Счастливый. Совсем не тот язвительный физиотерапевт, которого Джисон знал. "Значит, они были партнерами", — подумал он, переворачивая фотографию. На обороте аккуратной подчерком было выведено: "Они знали, на что шли. Но ты — нет." Следующий снимок заставил его сердце упасть. Больничная палата. Минхо на койке, его лицо бледное, осунувшееся, глаза закрыты. Правая нога — в сложной системе фиксаторов. На стуле рядом сидела та самая директор Кан, молодая, но с той же холодной ухмылкой. Третий снимок. Медицинская карта. Красными буквами поверх диагноза: "Дисквалификация. Пожизненно." Джисон отшвырнул фотографии, как обжигающие угли. Они рассыпались по полу, а вместе с ними — все его представления о человеке, которому он доверил свое здоровье. Свой лёд. Свои мечты. Звонок в дверь прозвучал как выстрел. — Джисон! — голос Хёнджина. — Открывай, я знаю, что ты дома! Твой свет горит! Он не двигался. Пусть думает, что спит. Пусть уйдёт. Стук прекратился, послышались удаляющиеся шаги. Но через 30 минут раздался другой голос. Тихий. Твердый. — Джисон. Пожалуйста. Открой. Минхо. Джисон вскочил, сердце бешено колотилось. Он сделал шаг к двери, потом остановился. Повернулся к разбросанным фотографиям. Снова шаг к двери. — Уходи! — крикнул он, и голос предательски дрогнул. Тишина. Потом — шорох бумаги за дверью. — Я... оставлю здесь кое-что. Прочти. Если захочешь поговорить... я буду в клинике. Всю ночь. Шаги, удаляющиеся по лестнице. Джисон ждал пять минут. Десять. Пятнадцать. Затем, проклиная себя, рванул к двери и распахнул ее. На пороге лежала толстая папка. И коробка с тем самым чаем, который он любил — с жасмином и лимоном. Джисон поднял их, руки дрожали. Папка была помечена "Моя история. Для Джисона." Он вернулся в гостиную, положил чай на стол и открыл папку. Первая страница — официальное письмо о дисквалификации. Подпись — директор Кан. Вторая — медицинское заключение. Третья —... Джисон замер. Это было письмо. От руки. Чернила в некоторых местах расплылись, будто от капель. "Дорогой Джисон..." Он начал читать. И не мог остановиться. Страница за страницей, откровение за откровением. Как Минхо в четырнадцать лет скрывал боли, чтобы тренер не отстранил его от тренировок. Как в шестнадцать начал принимать обезболивающие. Как в восемнадцать, уже зная о начинающемся остеопорозе, вышел на тот роковой чемпионат. "...Я думал, боль — это цена успеха. Я ошибался. Боль — это предупреждение. Которое я проигнорировал..." Джисон перевернул страницу. И увидел то, от чего перехватило дыхание. Графики. Анализы. Диагнозы. Его диагнозы. За последние три года. Каждый осмотр, каждое обследование — с пометками Минхо на полях. И последняя страница — свежий анализ, сделанный на прошлой неделе. С красной рамкой. "Прогрессирование. Риск необратимых повреждений при текущих нагрузках." Рука Джисона непроизвольно потянулась к колену — тому самому, которое болело все чаще. Он всегда списывал это на усталость. На перенапряжение. На... Телефон зазвонил. Хёнджин. Джисон машинально принял вызов. — Ты видел его? — сразу спросил Хёнджин. — Он пришел к тебе? — Да. — И?... Джисон, он весь вечер рылся в архивах клиники! Вытащил какие-то старые записи, чуть с кабинета директора Кан не снял дверь! Что происходит? Джисон посмотрел на разбросанные фотографии. На папку. На чай. — Я... мне нужно время. — Время? — Хёнджин фыркнул. — Он сидит в своем кабинете как приговоренный к расстрелу! Я зашел — а он просто смотрит в стену, будто она ему задолжала косарь. Даже не заметил меня! Джисон закрыл глаза. Представил Минхо в пустом кабинете. С тем самым взглядом, который он видел на больничной фотографии. — Скажи ему... — голос сорвался. Он откашлялся. — Скажи, что я завтра приду. На лед. В шесть утра. — Ты уверен? — Да. Он положил трубку и снова взял в руки письмо. Последний абзац: "...Я не имею права отнимать у тебя мечту. Но я обязан дать тебе правду. Чтобы твой выбор был осознанным. В отличие от моего." Джисон осторожно сложил письмо, убрал фотографии в конверт. Поставил чайник. Пока вода нагревалась, его взгляд упал на спортивную сумку в углу — коньки торчали из незастегнутого кармана. Завтра. На льду. Они поговорят. И впервые за долгое время Джисон почувствовал не злость. Не предательство. А странное облегчение. Потому что теперь он знал правду. Всю.